Читать книгу "Никто и Ничтожество"

– Стоять! – раздался голос, напугавший меня до дрожи в коленях. – Вот ты и попалась! Я тебе покажу, как пробираться на частную собственность!

В одну секунду меня схватили за шиворот куртки и поволокли внутрь дома, вдоль стены которого я пробиралась за компанию с… Я даже не знала имени девушки, которая ввязала меня во всю эту историю!

Внутри дома меня встретил молодой человек с чертами лица, казавшимися мне почему-то знакомыми. Преисполненный внешним великолепием, опустошённый внутренним ничтожеством, он олицетворял до красивого уродливое противоречие. Эта уродливая красота знакома многим из нас. Он прятал её за бархатным бордовым халатом и гримасой злости на лице.

– Ты следила за мной?! Нет, ты собирала информацию! Очередная фанатка, как я устал от всего этого!

Охранник подтолкнул меня вперёд, в центр комнаты, и я, растеряно посмотрев на холеного мужчину перед собой, спросила:

– А Вы кто?

Он опешил всего на секунду, всего на секунду сквозь гримасу злости промелькнули усталость и печаль, а потом он снова начал кричать, как истеричная женщина:

– Да как ты можешь не знать, кто я! Все знают, кто я! Лучше скажи, кто ты!

– Я Тантанарет, – ответила я спокойно, сообразив, что ничего серьёзного мне не угрожает. – Я была на посвящении в магической академии, а потом как-то забрела сюда. Я плохо знаю местность. И плохо ориентируюсь во времени.

– Что будем делать, господин? – спросил охранник. – Кажется, она говорит правду.

Молодой господин достал телефон из кармана халата и настрочил кому-то длинное сообщение. Потом, убрав телефон, он одарил меня долгим взглядом и спросил:

– Ты на самом деле не знаешь, кто я?

– Понятия не имею, – честно ответила я.

– Чем же ты занимаешься в свободное время?

– Хотите меня куда-то пригласить?

– Что? – резко выпалил охранник.

– Ч-что? – синхронно с ним произнёс хозяин дома.

– Что? – удивилась я. – Разве разговор шёл не к этому? Наверное, я плохо понимаю мотивы и вообще, ну, знаете, смысл происходящего. Я вышла прогуляться за стенами академии с незнакомой студенткой, а потом она исчезла, и тут этот охранник…

– Хочешь чаю? – вдруг спросил молодой господин.

– С печеньем?

– Будет тебе печенье. Проходи.

Так я оказалась в доме Бэйрона Селама. Выяснилось, что он самый популярный актёр из ныне живущих, и из-за огромного числа яростных фанаток, не уважающих его личное пространство, жизнь Бэйрона всегда была полна подобных событий.

– Нелегко Вам приходится, – сказала я, попивая чая в удобном кресле. – Но, наверное, очень здорово находиться на пике популярности?

– Я тоже когда-то так думал.

Он смотрел на меня задумчиво, словно проводя в уме сложные расчёты, и взгляд этот был столь хищный, что я пожалела о том, что охранник вышел из комнаты, деликатно оставив нас с Бэйроном наедине.

– Ты?! – вдруг неожиданно раздалось за моей спиной.

– Я, – отозвалась я, обернувшись.

Ещё до того, как обернуться, я поняла, что в комнату вошёл профессор Селам. Всё уже давно сложилось в ясную картину в моей голове. Знакомые черты в лице Бэйрона были чертами профессора, а когда эта неизвестная мне знаменитость объявила свою фамилию, паззл сложился окончательно.

– Что ж, брат, – сказал Бэйрон, – ты можешь подтвердить, что эта молодая особа является студенткой «мглы»?

– К сожалению, да, – сухо ответил профессор. – И, поверь мне, она склонна попадать в неловкие ситуации.

– А ещё я плохо ориентируюсь во времени, – добавила я и наполнила: – Меня зовут Тантанарет!

– Твоё имя вряд ли мне когда-нибудь ещё понадобится.

– Ничего страшного. Мне вот, например, совершенно ни к чему Ваш автограф.

– Забери её, – сказал Бэйрон брату, дотрагиваясь до виска. – Сплошная головная боль.

– Не вызывай меня больше по пустякам, – хмуро ответил профессор. – Я думал, случилось что-то серьёзное.

– Можешь считать, что я по тебе соскучился.

Сказав это, Бэйрон звучно поставил пустую чашку на поднос и вышел из комнаты, громко захлопнув за собой двери.

– Младшие братья, – пожала плечами я так, словно отлично разбиралась в теме братских отношений.

– Пойдём. Я отвезу тебя в общежитие. Попробуешь по дороге объяснить мне, как ты здесь оказалась.

– Попробую, да вряд ли из этого что-то выйдет.

Машина профессора Селама была припаркована прямо у входа в дом, на подъездной дорожке. Я не разбиралась в машинах достаточно хорошо, чтобы понять что-нибудь, кроме того, что автомобиль у него был дорогим, слишком дорогим для зарплаты профессора вербальной магии. Всю дорогу до общежития я рассказывала о том, как именно оказалась в доме Бэйрона, а профессор, как мне показалось, всю дорогу не слушал меня и думал о чём-то своём. Мы остановились у автобусной остановки перед общежитием «мглы». Селам молчал, а я не выходила из машины, думая о ночном морозе за дверью. Так мы просидели в тишине несколько минут. Наконец, Селам повернул ко мне лицо, а я, не желая выходить на холод, решила поднять какую-нибудь тему, обещающую длинный разговор.

– А этот шрам на подбородке появился из-за каких-нибудь невероятных приключений?

– Порезался о страницу книги в юности, – обрезал он, то ли пошутив, то ли сказав правду. – Держись от Бэйрона подальше, он нехороший человек. И ещё кое-что важное…

– Да? – наклонилась я вперёд.

– Не забудь поставить будильник. И попроси кого-нибудь проверить, всё ли ты правильно настроила. Не хочу, чтобы такой многообещающий студент не прошёл собеседование только потому, что забыл на него прийти.

– А Вы будете членом комиссии?

– Да.

– Тогда я обязательно приду.

Селам открыл бардачок, достал из него цветок петунии и протянул его мне.

– Как приятно! – обрадовалась я, принимая нежный и совсем не зимний цветок.

– Приятно? Тебе нужно изучить язык цветов прежде, чем придёшь на моё первое занятие. Займись этим позже, а сегодня попытайся хорошенько выспаться.

Кивнув, я неуклюже выбралась из машины и зачем-то даже помахала ей вслед, а потом двинулась по расчищенной от снега дорожке к огромному красному зданию общежития. Лампы на коридоре моргали, вызывая лёгкое раздражение. День был тяжёлым, так что усталость, наконец, дала о себе знать, и я предвкушала сладкий вкус отдыха. Однако аппетит к нему у меня быстро отбило.

Перед дверью в мою комнату лежала аккуратная кучка костей, облепленных грязью. Лампочка над головой оглушительно треснула, и коридор погрузился в темноту и давно мне знакомое серное зловоние, запах Смерти. Он был здесь, это он помешал моему заклятию, это он не позволял мне беззаботно жить своей жизнью.

Гонг, объявляющий о себе время от времени, теперь стучал оглушительно громко и с каждым ударом он становился всё более и более невыносимым. Лёгкие словно слиплись, и я, падая на колени, хватала воздух ртом, как выброшенная на сушу рыба. Было страшно, и, теряя себя, я упала ничком, пока в голове снова и снова красным цветом загоралась одна и та же мысль: «Всё, что я отпускаю, возвращает меня к тебе».

В этот раз никто не пришёл за мной, и мне пришлось взять себя в руки самой. Освещая пол фонариком на телефоне, зажатом между подбородком и шеей, я собрала в ладони выкопанные Смертью жабьи кости и отправилась к мусорному ведру, стоящему на единственной на этаже кухне. В отличие от коридора, свет там горел. Время было далеко за полночь, поэтому я удивилась, что кто-то может заниматься готовкой в столь поздний час.

– Дико? – вырвалось у меня, когда я застыла в дверях кухни.

– Тантанарет? – Дико смущённо смял край белого кружевного передника.

– О, нет, нет, – отмахнулась я. – Не хочу знать, чем ты тут занимаешься. Что за ролевые игры?

– Ты сама себе противоречишь. Это что, жабьи кости из твоего заклинания?

– А? – наигранно удивилась я и неестественно рассмеялась. – Это мой ночной перекус. Я такая любительница мяса, ты не представляешь.

Жабьи кости, а вместе с ними и моя надежда на свободную от детского договора со Смертью жизнь, скрылись под крышкой мусорного ведра.

– Я думал, ты любишь сладкое, – чуть не плача, промямлил Дико. – Я хотел сделать сюрприз, я хотел…

– Спать, – зевнула я. – Я никому не расскажу о твоих странных нарядах, не переживай. Спокойной ночи, Дико.

И я ушла к себе. Чтобы не разбудить Ди, я не стала включать свет: в темноте я сбросила джинсы и свитер на пол, а потом аккуратно залезла в кровать. Почувствовав покой, я дотронулась до гладкой тёплой шёрстки фамильяра и спустя мгновение ощутила беспокойство, потому что щекой, упавшей на подушку, я почувствовала что-то мягкое, но холодное. Знаете, холодное, как смерть, как настоящая физическая смерть, а не та сущность, что снова и снова приходила по мою душу.

Молча я подскочила с кровати, нащупала в темноте телефон и включила фонарик. В тусклом электрическом свете лежала мёртвая птица. Ди спала в нескольких сантиметрах от подушки, на которой, раскинув в стороны крылышки, бездыханно лежала желтогрудая крупная птичка.

– О нет, – зажала я рот руками.

Раздался стук в дверь. И вслед за ним снова застучал барабан или гонг, я услышала его так громко, как когда нашла на дверном коврике жабьи кости. Стук в дверь был настойчивым, так что, набросив на птицу и Ди одеяло, я бросилась открывать.

– Это тебе, – Дико протянул мне пирог, – спасибо, что помогла нам с Илоном избежать собеседования!

Я была так напугана и беспомощна, что просто схватила Дико за ладонь и втянула в комнату. Он молча вошёл, и мы стояли в темноте, пока его рука не нащупала выключатель. Вспыхнул яркий ослепляющий свет.

Глава 4
Лягушата и звёзды

– Ты без штанов? – смутился Дико, когда шипящие лампы осветили мою комнату.

– Это не самое ужасное…

– Разве? Эти бабушкины труселя просто кошмар, что может быть ужаснее?

Я вспыхнула от смущения, аккуратно забрала розовый пирог с благодарственной надписью, сделанной голубой глазурью, и переставила его на стол. И когда не было угрозы, что Дико уронит свой подарок, я дала ему оглушительную пощёчину, расплакалась и бросилась надевать лежащие на полу джинсы.

– Что происходит? – Ди выглянула из-под одеяла, сонно зевнув. – Ой, погодите, я что, застала вас двоих за… Тан, ты плачешь? Эй, что ты сделал?! Я тебя уничтожу!

Ди бросилась к Дико и, наверное, расцарапала бы ему всё лицо, если бы сквозь рыдания, я не крикнула:

– Хватит!

Дико, ошеломлённый происходящим, наконец, вернул самообладание и присел ко мне на пол.

– Твоё бельё не настолько ужасное, – сказал он, взяв меня за руку. – Удобство это главное. Мои трусы на самом деле тоже старомодные. Тебе станет легче, если я покажу?

– У меня в кровати мёртвая птица! – наконец, выдавила я. – Ди, что ты наделала?!

– Это подарок, – растерялась Ди. – Мы вчера часто ссорились, и я захотела сделать тебе что-то приятное.

– Где? – спросил Дико коротко.

– На подушке.

Он поднялся с пола, заглянул под одеяло, а потом сглотнул так громко, что даже я, оглушённая собственными мыслями, это услышала.

– Мы должны избавиться от тела, – холодно сказал он.

– Разве мы не должны во всём сознаться? – обернулась я. – Это ведь был чей-то фамильяр.

– Я даже знаю, чей…

В комнате повисло молчание. Дико держал в ладошках птицу со свёрнутой шеей, Ди отрешённо сидела в стороне от нас, а я… Я была абсолютно беспомощна, совершенно потеряна. Это сильно отличалась от всех других неприятностей, в которые мне доводилось попадать прежде. Я никогда прежде не была замешана в убийстве, в сокрытии убийства.

– Это фамильяр Боко, моей противной сестры, которая думает только о себе. Мы можем подменить птицу, нужно лишь поймать где-нибудь такую же крупную синичку.

– Не получится! Боко сразу же поймёт, что это не её фамильяр!

– Но у нас больше нет вариантов! Если об этом узнают, Ди предстанет перед судом. Убить фамильяра…

– Ди, – я посмотрела в её растерянные разноцветные глаза, – почему ты это сделала? Мы ругались, да, но я не сердилась на тебя, я боялась, что это ты на меня в обиде.

– Я просто следовала своей природе. Я кошка!

– Ты мой фамильяр! Ты не можешь нападать на других! Разве ты не усвоила это, когда мы с Тан и её Рэйви были все вместе?

– Но нападать на ворона куда опаснее, чем нападать на маленькую птичку, так что я бы не стала обижать Рэйви…

– Ты себя слышишь?! Ди, я не хочу тебя терять. Дико, они заберут её в тюрьму для фамильяров…

– Не паникуй, – Дико положил мне на плечо руку. – Мы обязательно что-нибудь придумаем.

– В Котолонии, – неуверенно начала Ди, – это было в порядке вещей. Много столетий назад кошки и птицы заключили обоюдное соглашение. Кошки пообещали безболезненно обрывать жизнь птицам, которым жить становилось невыносимо. Вы знали, какие птицы чувствительные? А ведь они ещё и берут на себя человеческие печали, чтобы унести их за облака. Для кошки нет ничего благороднее, чем помочь птице, перегруженной болью. В благодарность за такую морально тяжёлую работу кошки получили от птиц шанс не забывать своих предков, помнить, каково это быть хищными и дикими вольными созданиями.

Мы с Дико растерянно переглянулись: он тоже слышал эту историю впервые. А это значило лишь то, что вряд ли оглашённая информация могла помочь Ди избежать ответственность за её преступление.

– Я подсажу Боко другую птицу, всё решено. Я её брат, у меня есть доступ к её комнате. И нам повезло, что она такая сука. У неё с фамильяром были ужасные отношения, она совсем не знала свою птичку, так что не поймёт, что что-то изменилось.

– Поэтому птица хотела умереть? – спросила я у Ди. – Боко была с ней грубой?

– Скорее безразличной, – пробормотала Ди. – Порой безразличие страшнее грубости. Они не хотят умереть. Мы, кошки, не убийцы, мы не содействуем смерти, и лично я полностью против неё. Я бы не стала помогать умереть птице, которая бы этого желала.

– Тогда почему? – я взяла птичку из рук Дико и прижала к груди.

– В ней не было желания умереть, в ней была одна только боль. И мои инстинкты приказали мне это исправить.

– Мы решим это, – сказала я, поднимаясь на ноги. – Мы унесём эту тайну с собой в могилы. Но, Ди, пообещай мне сейчас, что это больше никогда не повторится.

– Обещ…

Ди прижала к глазу лапку и помотала головой.

– Нет. Никогда – это слишком надолго. Я не могу тебе такого пообещать.

– Она одним глазом видит будущее, а другим прошлое, – объяснила я Дико.

– Мне нужно идти, чтобы успеть всё сделать к рассвету, – невпопад ответил он. – Боко будет долго спать, сегодняшний вечер её точно вымотал, а на собеседование ей завтра не нужно, она ведь не первокурсница.

– Хорошо, иди, а мы с Ди позаботимся о теле.

– Удачи.

– И тебе, Дико, – сказала я, и он остановился в дверях, так что, воспользовавшись шансом, я добавила: – Не забудь снять фартушек. Но мне он нравится, смотрится очень мило.

– Ага.

Дико с Илоном вышли из общежития во тьму зимнего утра, а мы с Ди сошлись на идеи о том, что канализация скроет следы преступления лучше, чем что-либо ещё. Мы бросили пташку в унитаз, но прежде, чем нажать на кнопку смыва, Ди предложила мне произнести погребальную речь.

– Давай, в тебе ведь так много слов, найди подходящие.

– Самое сложное – сказать самое главное. Самое главное – сказать самое сложное. Это причина, по которой я не могу найти ни одного подходящего слова.

– Покойся с миром! – добавила Ди, ударив лапкой по кнопке смыва.

На кнопке остался сияющий золотой отпечаток кошачьей лапки. Это можно было воспринимать как улику или как интересный и необычный дизайн унитаза. Для собственного спокойствия я предпочла остановиться на втором варианте.

– Теперь все будут думать, что ты ходишь в туалет, – сказала я насмешливо.

– Я вообще-то хожу.

– Так кошки, получается, тоже…

– О, господи, ложись спать уже. Завтра собеседование, и будет обидно, если Илона с Дико примут на учёбу, а нас с тобой нет.

– Всё будет хорошо. Если мы не проспим.

– Ясно: за то, чтобы приходить вовремя, в нашей компании отныне отвечаю я. А теперь давай попробуем уснуть, пойдём.

И уже в кровати, засыпая рядом с Ди, я спросила:

– А что ты увидела? Почему отказалась дать обещание?

– Ничего особенного. Просто в видении ты смотрела на меня таким взглядом, знаешь, как смотрят, когда кто-то, кому веришь, нарушает очень важное обещание. И я не хочу, чтобы ты так на меня смотрела, так что не буду тебе ничего обещать.

– Хорошо, – зевнула я, и, плохо сознавая свои слова от усталости, прошептала: – Я обещаю, что никогда не стану на тебя так смотреть. Я люблю тебя.

Ди замурлыкала в ответ так спокойно и мелодично, что я в секунду расслабилась, отпустив все заботы уходящего дня, и провалилась в крепкий здоровый сон. Это было подобно тому, как тонешь всё глубже и глубже в чёрной мягкой воде. Пробуждение же ощущалось, словно я головой пробила корку льда и выбралась из ледяной воды на ещё более ледяную стужу.

Ди сидела у меня на груди.

– Сейчас ты идёшь в ванную, спустя пятнадцать минут мы завтракаем, десять минут ты собираешься, и мы выходим. До академии идём пешком. Время пошло.

– Я будто в армии, – пробормотала я, нащупывая ступнями тапочки на холодном полу.

Возможно, я и чувствовала себя, как солдат в армии, но, следуя указаниям Ди, мы пришли в академию не слишком рано и не слишком поздно – идеально. Нервничающие студенты сидели на лавочках в коридоре и ждали, когда их пригласят внутрь комнаты, где проходило собеседование. Мы с Ди уселись на пол, и я стала без стеснения рассматривать своих будущих однокурсников. Никто не выглядел, как выдающийся волшебник в будущем. Но, будем честны, я тоже так не выглядела. Я пыталась зацепиться взглядом за кого-нибудь, но все лица были чужими для меня.

Я скучала по Тан. В таких ситуациях она говорила мне то, что говорила ещё в далёком детстве. Она любила говорить мне об уникальности, которую во мне чувствует, и о том, что мне есть, что дать миру. И я любила это слушать. Ну а мы с Тан от этого лишь больше любили друг друга, потому что восхищение друга всегда громче осуждения незнакомцев.

– Скажешь мне что-нибудь хорошее? – спросила я Ди.

– Нет, – красноречиво ответила та.

И я улыбнулась. Это не было похоже на Тан, выражающую любовь по-собачьи открыто и бесхитростно, но это тоже было хорошо. Не лучше и не хуже, просто иначе.

Запустив руки в карманы расстёгнутой куртки, я нащупала увядший цветок петунии. В голове всплыл образ профессора Селама, и я улыбнулась, чувствуя его особое ко мне отношение. Я уже была его любимой студенткой, а ведь занятия ещё даже не начались.

– Петуния? – спросила Ди, разглядывая цветок, который я достала из кармана.

– Да. Знаешь, что петуния означает на языке цветов?

– Злость, – без промедления ответила Ди.

– Что? Не может быть! Ты уверена?

– Говорю тебе, петуния точно означает злость.

Размышляя о своём желании поскорее выучить язык цветов, я не заметила, как быстро начала продвигаться очередь. Мы с Ди вскоре вошли в просторную комнату, где стояло несколько столов. За одним из столов сидел профессор Селам и с выражением откровенной скуки выслушивал дрожащего от страха студента, чересчур сильно сжимающего своего хорька в руках. Я радостно помахала профессору, и он быстро вышел из своего скучающего настроения и в ответ помахал мне головой. Это было странно и лишь ближе к вечеру, думая об этом моменте, я поняла, что это не было его странным способом помахать мне в ответ. Он просто качал головой, показывая, что я не должна фамильярничать с ним в стенах «мглы».

– Здравствуйте, – сказала я, присев за столик старого и седого волшебника, похожего на батюшку или бездомного.

– Здравствуй. Как тебя зовут?

– Тантанарет! Это очень красивое имя, и я не люблю, когда ко мне обращаются как-то иначе.

– Нашёл, – мужчина ткнул карандашом в список студентов. – Я Азукор, директор академии. Расскажи мне о том, почему мы должны принять тебя в наши ряды. И не нервничай.

– Я думаю, это вам стоит нервничать, – сказала я, отбросив стеснение, а Ди, сидящая у меня на коленях, прикрыла лапкой в сапожке глаза, сгорая от стыда за меня. – Да, всем здесь следует переживать, что я могу передумать поступать именно к вам. Но я, конечно же, не передумаю. Я грезила об этом месте с самых ранних лет.

– Кажется, ты отвлекаешься.

– О, нет, я не отвлекаюсь. Знаете, я просто не копаю глубоко. Копать глубоко стоит ради чего угодно, но только не ради счастья. Как любовь или радость, это то, что лежит на поверхности. А почему я говорю о счастье? Да потому что счастье – это жить. Нет, даже не так! Счастье – это быть. А между быть и существовать – целая пропасть. Пока что я существую, но я мечтаю о том, что научусь быть. Есть причина, по которой я могу сомневаться в своей мечте стать величайшей волшебницей нашего времени, но это причина лежит в прошлом. Поэтому я не уверена, стоит ли мне о ней переживать. Я думаю так: мечтая о будущем, не думай о прошлом, а, думая о прошлом, о будущем и не мечтай. Таким образом, я…

– Хорошо, – перебил меня Азукор, почёсывая седую бороду, – ты любишь поговорить, да? Из твоего монолога я понял, что ты мечтаешь стать могущественной ведьмой, но сейчас ничего выдающегося из себя не представляешь.

– Пожалуй, так и есть.

– Но твоя мечта, твоя громкая мечта… – Азукор снова задумчиво почесал бороду. – Для этого надо быть кем-то.

– Достаточно быть с кем-то, – уверенно возразила я. – Это Ди, я забыла её представить. Она мой друг и фамильяр. А ещё у меня есть самая лучшая подруга, её, как и меня, зовут Тантанарет, но она учится на юге. И это те, кто всегда будут на моей стороне. Вместе с ними я наверняка смогу получить всё, что захочу. Я каждой клеточкой моего тела чувствую, что именно с ними мне нужно прожить свою жизнь, чтобы сделать всё правильно. Поэтому мне не страшно, что сейчас я ничего из себя не представляю. Мне достаточно того, что я нахожусь на правильном пути. С правильными людьми.

– Я кошка, – поправила меня Ди.

– Это метафора, – фыркнула я.

– Нет, не метафора! – крикнул из-за своего стола профессор Селам. – Литература – это серьёзно, выучи уже термины!

– Думаю, я понял, что ты чувствуешь, Тантанарет, – мягко сказал Азукор, косо поглядывая на профессора Селама. – Неоправдавшиеся надежды хуже, чем жизнь без надежды вовсе. И я вижу, что ты надеешься, поэтому, хочу дать тебе совет, но, конечно, тебе решать, стоит его слушать или нет.

– Что за совет?

– Тебе мало слушать сердце и следовать его зову. Сердцу надо ещё и верить, верить, что всё, что оно обещает, реально.

– Я верю…

– В твоих словах нет уверенности. Потому что в тебе нет веры. И я надеюсь, спустя три года, когда ты получишь диплом, ты будешь верить своему сердцу больше, чем сейчас. Я был бы счастлив выпустить из своего заведения величайшую ведьму наших дней. Я верю, что человечество сослано на Землю страдать за свои грехи и ошибки. Пока урок не будет усвоен, нас не примут обратно. И я думаю, что каждый человек должен усвоить этот урок сам. Но, если появится тот, кто сможет подробно рассказать всем о нём, это сильно упростит задачу человечеству.

– Что именно за ошибку мы совершили? – спросила я, сильно наклонившись вперёд, желая прочесть ответ в глазах старика прежде, чем он его озвучит. – Какой урок нам нужно усвоить, чтобы прервать эти страдания?

– Мне кажется, именно тебе предстоит найти ответ на этот вопрос. Я не знаю, за что человечество изгнали на эту планету.

Азукор произнёс это, глядя на меня с надеждой, а потом наклонился под стол и достал оттуда шляпу и мантию. Молча он передал мне их и одобрительно кивнул.

– Поздравляю с поступлением, Тантанарет. Не подведи моих ожиданий, превзойди собственные ожидания и приготовься всегда ожидать от себя большего.

Мы пожали друг другу руки, и я вышла на коридор уже в мантии и шляпе. Ди шагала рядом со мной, и я думала о том, что, наконец, выгляжу как самая настоящая ведьма. Банальная ведьма из детских сказок с отрой шляпой на голове и чёрной кошкой у ног.

– Поздравляю, – промурлыкала Ди, – но мне кажется, он всем рассказывает эту байку про человечество, сосланное на Землю в качестве наказания. Чтобы каждый старался хорошо учиться.

Я замерла как вкопанная, а потом едва не расплакалась.

– Зачеееем! – протянула я жалостливо. – Я ведь поверила, что я особенная! Ты должна была подыграть!

– С этим иди к своей Тан, – хмыкнула Ди. – Я буду говорить тебе только правду.

Я в ответ лишь обиженно шмыгнула носом, так что Ди вздохнула и добавила: «Я буду говорить тебе только правду, а правда в том, что мантия и шляпа тебе очень идут. Кстати, мантия такая длинная, что теперь ты можешь ходить в своих штанишках со слониками, и никто не узнает». Мы рассмеялись и под восхищённые взгляды ребят, ещё не прошедших собеседование, вышли из академии на свежий зимний воздух.

Успешно пройденное собеседование я отметила вечером с Ди, Дико, Илоном и Рыбкой за пирогом, который накануне приготовил для меня Дико. Он был медовым. И всё в тот вечер было сладким, как мёд. Я не любила мёд.

– Рыбка? – переспросил Дико трёхцветную кошечку, сидящую рядом с Ди, словно её очень плохая копия или кривое отражение. – Так ты фамильяр соседки Тан?

– Тантанарет!

– Да, – кивнула Рыбка. – Вряд ли вы с ней встретитесь, она живёт у своего парня. А я осталась здесь, чтобы приносить ей нужные тетради и книги, которые она уже успела оставить на своих полках. Я никому не помешаю, буду спать тихонечко да печь хлеб время от времени.

– Я люблю хлеб! Очень люблю! – обрадовалась я.

Кажется, Дико достал блокнот и записал это за мной увлечённо, но я не стала на этом акцентировать внимания, ведь мне тоже случалось что-то за кем-то записывать. Мне и в голову не приходило, что мы можем использовать свои блокноты в разных целях.

– Она мне нравится, но я ей этого не скажу, – прошептала мне на ушко Ди о Рыбке.

– Ага…

Спустя несколько кусков медового пирога Рыбка оперлась лапками о мою руку и прошептала тихо на ушко:

– Мне очень нравится Ди, но я не буду ей этого говорить.

– Ага-ага, – кивнула я.

Мы посидели до полуночи, а потом кошки захотели спать и вместе улеглись, свернувшись клубочком, на соседской кровати, а я вышла в коридор, чтобы проводить Дико и Илона в их комнату.

– Я очень рад за тебя, – сказал Дико, а потом замялся.

– Что-то не так?

– Просто не хочу поднимать эту тему в такой день, но, думаю, что должен сказать.

– Ты меня пугаешь…

– Я успешно подменил птицу сестры. Боко ничего не заметила.

– О, – протянула я.

– Да, – Дико почесал затылок и глупо улыбнулся, – всё будет хорошо. Увидимся завтра.

– Да, до завтра.

Когда я вернулась к себе в комнату и легла на кровать, Ди, приподнявшись на соседней кровати, спросила:

– У тебя всё в порядке? Хочешь поговорить?

– Лучше посплю.

– Уверена?

– Да. Наверное, – ответила я, и мы уснули.

Плавно и спокойно начались учебные дни. Я рассчитывала, что буду сидеть вместе с Ди, но, как оказалось, фамильяры ходили на занятия в отдельное здание, так что животных в академии не было, если, конечно, не учитывать рыбок из пруда в холле.

Занятия профессора Селама интересовали меня больше всего. Перед началом первой пары я преподнесла ему почтительно красное яблоко, которое, так и осталось лежать на его столе в течение всего семестра, гния вместе с мозгами большинства студентов, что считали его предмет излишним в магическом деле.

Система оценок профессора Селама была уникальной. Селам вкладывал цветы в тетради студентов, и чаще всего это были маки, олицетворяющие вечный сон, который вызывало у него прочтение их домашних работ. Я же была единственной, кто получал настурции. Настурция на языке цветов означает победу. А самым пугающим цветком для студентов была лаванда, ведь она вмещала в себя фразу «скажи мне». Селам оставлял веточку лаванды перед студентом, ответ которого ему хотелось услышать. О, это был мужчина, который по-настоящему сильно любил цветы и искусство, в особенности литературу.

Наверное, шла третья или четвёртая неделя обучения, и все только-только привыкли к жизни в роли студентов. Селам рассказывал нам о романтизме, и кто-то с задних рядов осмелился выкрикнуть:

– Да кому нужен этот ваш романтизм!

– Романтика мертва! – отозвался кто-то из другого конца кабинета.

Я заволновалась. Так сильно, как все остальные студенты любили магические предметы, я любила предмет Селама. И так же сильно, как я его любила, все остальные терпеть его не могли. Мне хотелось защищать вербальную магию и профессора Селама вместе с ней.

– Романтика мертва, и это делает её лишь романтичнее! – громко заявила я, хлопнув по столу.

Дико дёрнулся от резкого звука, а потом взглянул на меня, как на героя. И я подумала о том, что романтика точно жива, пока существуют такие глубокие и восхищённые взгляды, как тот, что был у Дико.

– Всё это замечательно, – вздохнул профессор Селам, устало сжав переносицу, – но напоминаю: мы говорим о романтизме, а не о романтике. Мы обсуждаем магию, которая рождается там, где романтизм пересекается с реализмом. В момент их встречи происходит что-то неподвластное описанию, словно любовь, словно что-то, что существует вопреки всем причинам не существовать.

Дико, сидевший вплотную ко мне, неожиданно вздрогнул – это подействовала заглушка. В каждом кабинете «мглы» были установлены заглушки посторонних мыслей, поэтому студенты не рисковали отвлекаться от слов преподавателей на собственные мысли. Мечтателей частенько било током, и так они учились сохранять внимательность даже на самых скучных занятиях. Что касается меня, кажется, меня било током с момента, как я приходила в академию, и до секунды, когда я из неё выходила. Со временем электричество стало чем-то неощутимым для меня.

– Не отвлекайся, – шепнула я Дико. – Ты только послушай Селама, это всё ведь жутко интересно!

– В реализме, – начал рисовать на доске схему профессор Селам, – когда романтизм и реализм сходятся, романтизм ломается и перерождается в реализм. В романтизме же наоборот, когда романтизм и реализм сходятся, реализм становится сказочным, как будто приукрашенным, романтизированным, он перестаёт быть реализмом. А что же в действительности? В действительности никто и ничего не меняется, да, не меняется, но учится видеть чужими глазами, что перестали быть чужими. Поэтому может показаться, что что-то изменилось.

Я подняла руку.

– Да?

– То есть романтизм не становится реализмом, а учится видеть мир так, как видит его реализм?

– Можно и так сказать.

– А что делать, если романтизм не сможет смириться с этим новым видением мира?

– Отличный вопрос! – Селам посмотрел на часы, а потом охватил взглядом всю аудиторию. – Это и будет домашним заданием: напишите эссе на пятьсот слов о том, как ответили бы на вопрос Тантанарет.

– А? А что был за вопрос? – раздался растерянный голос с задней парты, принадлежащий кому-то, кого, видимо, тоже частенько ударяло током.