Читать книгу "Разные люди"

Память вновь вернула её к маме. Лидочкина мама была высокого роста стройная шатенка с длинными волосами до пояса, которые папа безумно любил. Мама делала из них пучок или плела косу и укрепляла ее баранкой на затылке, закалываясь красивой заколкой, привезенной из какой-нибудь далекой страны дедом-дипломатом. Лидочке на день рождения он дарил красивые игрушки: немецких, английских кукол в красных коробках, плюшевых мишек. Когда ей было 12 лет – незабываемое синее бархатное платье с шелковым бантом сзади, а на совершеннолетие – золотые сережки с изумрудами, так как у Лиды были папины глаза с зеленоватым отливом, и зеленые изумруды ей безумно шли. Она носит их до сих пор, купив к ним такое же кольцо. Она не могла выйти замуж, потому что боялась, что папа подумает, что дочка разлюбила его и решила бросить одного. Лида любила папу больше всего на свете, ревнуя его к гостям, к маме. Но иногда ей казалось, что папа не понимает ее до конца. И тогда она чувствовала настоящий страх и одиночество.

Все эти воспоминания пронеслись в голове поэтессы, пока она шла к телефону. В трубке раздался, как всегда бодрый и чуть сипловатый папин голос: «Лидочка, любимая девочка, я сегодня к тебе приеду. Я и твоя новая мама хотим забрать тебя в Англию, только не отказывайся сразу, подумай, пожалуйста. Я через полчаса буду с твоими вещами. Целую».

Раздались короткие гудки, а Лида все еще стояла у телефона, как околдованная.

Тут появился профессор Семенихин и повел ее к даче Пастернака. Он что-то говорил, говорил, но Лидочка его не слушала. Она думала о неожиданно свалившемся на нее счастье. Папа приехал. Он не забыл. Он вернулся за ней… Вскоре подъехал зеленый БМВ, из него вышел папа. За рулем сидел один из папиных многочисленных, еще не знакомых ей друзей. Бугаев бодро пошел навстречу дочери, следом из машины вышла маленькая аккуратненькая блондинка в розовом брючном костюме, с розовой сумочкой от Шанель и застучала каблучками босоножек по дорожке вслед за папой.

– Это миссис Дражич. Она наполовину югославка, наполовину англичанка, – зашептал папа, – очень энергичная дама. Ее брат – крупный английский издатель, очень богатый человек, владелец газетной империи.

Лидочка увидела со стороны эту пару: своего любимого уже состарившегося папу, но все еще красивого и сильного, эту не очень красивую, в отличие от мамы, но очень уверенную в себе английскую леди. И подумала: – «Зачем я Вам, господа? Зачем? У Вас там так все хорошо. А со мной будут проблемы».

– Ну что, ты не рада?! – услышала она около самого уха папин голос. – Ты чего, дочка? Поехали!

Она вдруг вырвалась и побежала, как во сне упала на скамейку в аллее и заплакала.

Бугаев был удивлен и озадачен. Он не ожидал. Его английская леди пошла к машине, чтобы не мешать беседе. Папа сел рядом с дочкой на скамейку. Мимо прошел пожилой поэт Альтман с палочкой. Он очень плохо видел и даже не обратил на эту пару внимания, хотя когда-то бывал у Бугаева в гостях довольно часто.

«Да… – про себя подумал Лидочкин папа. – Как идет время. Как все изменилось.

Хотя прошло всего четыре года, Бугаев не узнавал Россию. Мерседесы, роллс-ройсы, братва, спецназ, штурмующий квартиру с заложником. Все это он увидел по телевизору. И думал, не в Нью-Йорке ли он. Но это была Москва. Бульвары, переулочки Старого Арбата. Да и в N, куда он приехал за Лидочкой, вместо писателей в поселке чаще всего теперь жили вот эти люди из мерседесов и из сводок передачи «Дежурная часть». Ему было жаль, что его время, время романтизма постсталинской эпохи ушло, и пришло смутное время перестройки. Но он жил в Лондоне и из своего «туманного» далёка уже и не хотел вникать в сегодняшние проблемы России. Он ходил как сторонний наблюдатель по знакомым с детства улицам. «Как быстро все забываешь», – думал Бугаев, смотрел на синее небо, на играющие в листве зеленые солнечные лучи. Он погрузился вдруг в воспоминания молодости, когда еще студентом слушал Окуджаву, Евтушенко, Вознесенского в Политехе. Где они теперь. Всех разметала жизнь.

Лидочка положила голову ему на плечо и тихо сидела, почти не дыша под своей тёмной накидкой.

– Ну, что, пошли, машина ждет, – обнял ее Бугаев.

– Папа, зачем я тебе и этой леди?

– Лида, не надо сцен. Я тебя люблю больше всех на свете. Ты талантлива, тебе надо печататься в Англии, Америке. У меня есть прекрасные переводчики. Поедем. Я по тебе так ….. (его голос вдруг дрогнул) скучал. Иногда сидя там в своем доме на Стенфорд-стрит я думал, зачем я здесь, где моя девочка, что с ней. Я звонил домой последний месяц много раз, но никто не брал трубку. Я испугался за тебя и приехал.

– Папа, но ведь прошло четыре года, а не один.

– Лида, я хотел привести тебя не в комнату в студенческом общежитии университета, а в свой дом. На это ушло время.

– Ты так редко писал мне.

– Я виноват, был очень….. Да,….. что там говорить. Поехали.

Он сильный, большой взял ее на руки, как в детстве и понес к машине. Дежурная уже принесла вещи из номера. – «До свидания, Зиночка», – крикнул Бугаев. Зиночка замахала вслед рукой. Бугаев повез Лидочку прямо в аэропорт. Паспорт он сделал ей через друзей в МИДе.

Вдруг там, в Лондоне, он в какой-то момент испугался, что его доченька пропадет без него, заболеет. Ему снилось, что она продала их квартиру, и голодная сидит в переходе и просит милостыню. Он видел таких нищих по телевизору в новостях Би-Би-Си.

Лидочка очнулась в аэропорту Хитроу в Лондоне. Новая незнакомая страна открывалась перед ней. Она ведь ни разу не была за границей, только один раз с папой в Прибалтике, в Вильнюсе. Ей было немного страшно. Кругом непонятная английская речь, в школе она учила со второго класса французский. Но рядом был папа, и ей было уже не так страшно. Но… Она поглубже запахнулась в накидку и вышла из здания аэропорта. Дул восточный ветер. В Лондоне тоже в разгаре было лето. Цвели зеленые бесконечные газоны, аккуратные стайки цветов были разбросаны по лужайкам вокруг аэропорта. Небо было такое же синее, солнце такое же теплое.

И Лидочке вдруг захотелось сбросить эту монашескую накидку, снять шляпку, распустить волосы и, как в детстве, с веселой улыбкой, мчаться по этим зеленым лужайкам и петь, и смеяться, и кружиться от счастья. Она посмотрела вокруг. Все чинно двигались по своим делам. Машины уезжали и приезжали, увозя англичан в их хаузы и флэты. Поэтому она сдержалась и просто сняла шляпку, подставив свое бледное, все еще симпатичное личико лондонскому солнцу.

Триптих «Гастроном»

Мирра

Мирра вышла из дома по Сиреневой улице. Солнце блекло светило сквозь тучи. Было 1 апреля 1970г. В новостях призывали к солидарности с народом Йемена и его Коммунистической партией. Но Мирру это не очень интересовало. Она почти не включала телевизор из экономии. Сегодня на ней было серое драповое слишком теплое для этого времени года пальто. В руках – серая потрепанная, видавшая виды из кожзама сумка, на ногах стоптанные ботинки с развязанным шнурком на левом ботинке. Мирра понуро брела к Гастроному. Там сегодня должны были «выкинуть» сосиски, как сказала ее соседка Клава еще вчера.

Сумка Мирры как раз и служила «орудием пролетариата» в борьбе за социалистические идеалы. Этой сумкой Мирра размахивала, как революционным знаменем и громко кричала: «Пропустите, я инвалид 3й группы!»

В Магазине уже собралась толпа тех, кто знал… Это пенсионеры и те, кто жил и работал рядом с Гастрономом. Все ждали с напряженными лицами, собравшись у мясного отдела. Наконец, послышался шум из подсобки. Выехала сначала металлическая тележка, за ней показалась полная фигура продавщицы Гали. Не успела она довезти тележку до отдела, как битва началась. Все бросились к тележке. Крик, шум, потасовка. В центре событий – Мирра. Слышится:

– Я-инваалид….Пустите…

Взмах сумки. И вдруг толпа, обвешанная сосисками, расступается. В центре, бормоча:

– Я —инвалид…

Изрыгая слюну медленно оседает на пол с бледнеющим лицом Мирра.

Кто-то выкрикнул:

– Скорую.

Мирра тяжело дышит, лежит, распластавшись на полу и закатив глаза.

Толпа с сосисками наперевес отходит к кассе, молча пробивает товар и застывает. Скорая приезжает быстро.

– Электрошок. Разряд, еще.

Но Мирра не подает признаков жизни. У продавщицы Гали медленно катится слеза по щеке:

– Отмучилась, бедная.

Шепчет Галя. Толпа у кассы напряженно ждет. Выходит мясник Коля, здоровый детина с брюшком и останавливается, открыв рот.

– Бабка отошла.

Произносит он. А кричала всегда больше всех.

Врач скорой командует санитарам:

– Грузите в машину.

К толпе обращается:

– Родственники у нее есть?

Толпа выдохнула, как один человек:

– Нет, наверное.

– Ладно, государство похоронит. Оно доброе.

Скорая медленно отъезжает от Гастронома, увозя Мирру в светлый рай покоя и тишины без борьбы и сосисок.

Толпа покупателей разходится по своим делам. Мясник Коля и продавщица Галя курят, стоя у магазина.

Кассирша громко кричит:

– Сосиски не пробивать. Кончились.

Сырковая масса

Гастроном. 1990-е г. Всего в избытке, даже есть Клинская колбаса со спецзавода, очередей практически нет. Любезные улыбающиеся розовощекие продавщицы. У небольшой очереди в кассу трется женщина еврейской внешности, одетая не очень потрепанно и не очень хорошо. Неожиданно она обращается к последнему в очереди в кассу лысому молодому человеку:

– Не дадите на сырковую массу?

Лицо молодого человека меняется, из строгого на выражение полного недоумения.

Не увидев реакции, женщина осаждает следующего:

– На сырковую массу подайте.

Девушка в короткой шубке, высоких сапожках и мини-юбке брезгливо оборачивается на голос, но ничего не происходит.

Дама – «сырковая масса» в растерянности пытается затеряться в толпе, осматривающих ломящийся от товара Гастроном. После пустых перестроечных полок люди не верят в привалившее «едальное» счастье. Складывается ощущение, что многие приходят просто поглазеть на еду. И мисс Сырковая масса тут вовсе не ко двору.

Проходит 20 лет. Тот же Гастроном. Еда есть и даже по спец. ценам со скидкой. Народу опять немного. Только нет розовощеких продавщиц, а стоят бледноватые недовольные с невыспавшимися, усталыми лицами женщины за прилавком.

За порогом у магазина вдруг раздается знакомая фраза:

– Сырковую массу купите?

Лысоватый мужчина в длинном дорогом пальто выходит с полной сумкой из Гастронома и равнодушно проходит мимо Мисс Сырковая масса.

Выбегает девушка в кожаной курточке, джинсах и высоких ботфортах.

– На сырковую массу дадите?

Девушка удивленно оборачивается на голос. Там женщина. Вид еще более потрепанный, чем раньше, называется «остатки былого». И быстро пробегает мимо с небольшим пакетом еды.

Удивленная Мисс сырковая масса молча удаляется от Гастронома.

На Арбате кипит торговля. Стоят продуктовые домики, ярмарка светится огнями. Народ не торопясь прогуливается вокруг лавок, но, практически никто ничего не покупает. У одного из домиков возникает Мисс сырковая масса в безнадежной надежде что-то получить от праздно гуляющих граждан. Ее скромный призыв о покупке сырковой массы тонет в музыке из динамиков на небольшой сцене в начале Арбата. Оттуда звучит:

– Ягода-малина, вдаль меня манила….звала….

Гудбай Америка

Худенькая чуть кривоногая бабуля маленького роста в беретке курточке с почти бесцветным лицом крутится у кассы. В руках у бабули молоко, сыр, хлеб. Неожиданно она обращается к одному из покупателей у кассы:

– Уважаемый, а карточка скидочная у Вас есть?

Покупатель, респектабельный мужчина в коротком дорогом полупальто, в хорошо отглаженных брюках и начищенных до блеска модных ботинках оборачивается на негромкий голос пожилой женщины.

– Чего, бабуля? Оплатить тебе покупки?

– Да, мил человек. Спасибо тебе.

Давай сюда свои продукты. Пробейте, бабушке, я оплачу.

Бабушка счастливая выходит из гастронома и, ковыляя, исчезает, но ненадолго.

Через 10 минут она вновь трется, но теперь на улице у выхода из Гастронома.

Все, кто выходят, бросают взгляд на бабулю, сиротливо жмущуюся у ступенек на выходе из магазина, кто-то подает ей деньги, в основном мелочь. Иногда находится тот, кто подает 100руб. или 50руб. Тогда в ответ слышится:

– Дай, Б-г здоровья мил человек, счастья, удачи.

На следующий день в районной поликлинике та же бабуля ковыляет по этажу. Разговор ей вслед, две медсестры:

– А у нее родня, дочь в Америке, а побирается у Гастронома.

Бабуля не слышит, идет себе энергичной ковыляющей походкой. Ей надо быть здоровой, чтобы завтра на работу – в Гастроном.

Серая хмарь

Серая хмарь, посиневший от холода упырь, в небе снежное марево, белая круговерть. Пушистый слоистый снег ложится хлопьями. Белая дорога, белые небеса. Трудно идти, мешает снег, путается шаг. Глаза застилает пелена, мокро. Хмурые люди хмуро торопятся по своим делам, даже в выходной много машин, надо успеть. Вечером яркие огни витрин. Ночами воркование сигнализаций в машинах и ворчание людей в домах: когда это безобразие прекратиться? Дребезжат снегоуборочные машины, шепчет Интернет, и студент засыпает под шелест WEB-страниц и лепетание мобильного с женским голосом: «На вашем счету осталось 20 долларов». Трепещут флаги на башнях правительственных учреждений, спешат домой длинноногие секретарши, вспархивая в двери мерседесов и БМВ. Бизнес – ланч до 12, конкурс бизнес-леди. Новое тысячелетие вливается в ваши уши и глаза, всё ещё впереди, целый век, долгий звук и печать усталости на воспалённом от мороза и работы лице любой национальности. Регистрация возможна при полной конфиденциальности и консенсусе с электоратом коллег, ротация которых вокруг мешает и создаёт турбулентность и неадекватность вокруг.

В этой атмосфере глубокой закодированности бытия и возник в нашем районе некий субъект, которого знали все, даже милиция. А звали его Упырёв. Сначала его все приняли за нового бомжа, уж очень замшелый был у него вид: Весь зеленовато-болотный, босой, волосы всклокоченные и в них запутались еловые иголки, высохшие прошлогодние листья, опилки и прочая лесная мелочь. Но вскоре выяснилось, что это настоящий лесной житель, давно забытый сказочный персонаж – упырь.

Однажды пожалела его одна бабуля, что согбенная стояла каждый день у метро, а потом, набрав полную сумку, быстро семенила домой, завернувшись, чтобы никто не узнал, в толстый серый пуховый платок.

В этот день мела метель, небо застилала белая снежная пелена, машины двигались медленно друг за другом, люди, наклонив низко головы, осторожно, как на лыжах, пробирались, окутанные снежинками. Перед бабулей в этой круговерти неожиданно возник весь белый, как Снегурочка, Упырёв. Сначала она перепугалась немного, потом, оправившись от изумления, глядя на такое чудо, перекрестила и говорит: «Не хотите ли на чаёк зайти, погреться?» Упырёв весьма был удивлён такому повороту событий – обычно все шарахались от него в сторону, а милиция вечно забирала для проверки личности – а тут смелая маленькая сухонькая бабуля.

Мария Петровна и правда была не робкого десятка. Прошла всю войну разведчицей, побывала в плену, но сумела убежать. Так что она никого и ничего уже не боялась, только смерти, но при этом верила в загробную жизнь. Увидев несчастного бомжа, подумала: «Какой – никакой, а всё-таки мужчина».

Упырёв молча поплёлся за Марией Петровной и, пройдя сквозь тёмную, замшелую подворотню, вошёл в старый тёмный подъезд, где давно не работал лифт, может, с тех времён, когда «Аврора» в Питере громыхнула. Ступени очень старые, много поколений обтоптало их и отлакировало так, что босые ноги с длинными нестрижеными несколько веков ногтями скользили, даже бабуля чуть не упала, но он как истый джентльмен поддержал её.

Стены были сырые, в трещинах, пахло кошками, которых прикармливала сердобольная Эмилия Вольфовна, потомок пленённых во Вторую мировую немцев, чудом избежавшая лагерей. Про неё как-то забыли в суматохе строительства коммунизма и борьбы с перегибами. Мария Петровна была с ней в большой дружбе, они часто ходили друг к другу пить чай с пирожками, которые специально для них оставляла официантка в ближайшей рюмочной. Контингент этого заведения не многим отличался от Упырёва, люди там от пива и водки добрели, часто кто-нибудь даже помогал Марье Петровне донести сумку домой.

Так, не спеша, дойдя до своей квартиры на третьем этаже, Мария Петровна в темноте долго возилась с замком, наконец, большая дубовая дверь со старинными медными ручками открылась, и перед удивлённым взором болотного дикаря открылся мир скромного домашнего тепла и уюта. Пахнуло тёплым тестом, свежим хлебом, яблоками и неуловимо сладковатым запахом старинных духов, разлитых на заводах французского парфюмера Брюэ, осевшего в России после войны с Наполеоном. Со стен в большой гостиной на него спокойно и гордо взирали предки старушки, графы и князья, верой и правдой служившие российским царям, воины, купцы и фабриканты. От замшелых ног дикаря остались большие бесформенные следы в коридоре. Бабуля, выдав ему одежду своего покойного супруга, пропойцы и хулигана, но способного слесаря высокого разряда, которого не увольняли с завода только за его золотые руки, направила в ванную. Там были чугунные ванная и раковина, добротные, сделанные на века. А ведь на дворе уже конец тысячелетия. Когда Упырёв вышел из ванной – свежий, надушенный и помолодевший – бабка чуть не грохнулась в обморок и с криком: «Серёжа!» выбежала из квартиры и понеслась прямиком к Эмилии Вольфовне и вдвоём, возбуждённые, они приковыляли в квартиру и долго сравнивали фото мужа Марии Петровны и лицо Упырёва и удивлялись. Обе перекрестились и зашептали: «Бог послал. Вот чудеса». Потом, вскипятив чайник и достав свои скромные припасы, две подруги и новоявленный «муж» долго и с наслаждением пили чай со сгущёнкой и сахаром в прикуску, тем самым крупным рафинадом, который выдавали во время войны в пайке, пирожки с мясом и капустой, и заедали крупными антоновскими яблоками, присланными племянницей Марии Петровны из Дмитрова, единственной родственницы, оставшейся у неё. Своих детей не было.

Так незаметно прошёл вечер и пора было ложиться спать, так

как работа у метро не терпела опозданий. На следующий день Мария Петровна впервые опоздала на работу.

Стелька

Марья Петровна, старушка 70 лет, давно уже ходила в вяленых валенках со стельками. Еще в войну, молодой девушкой чуть не отморозила себе ноги. Хорошо, что ее командир, молодой лейтенант спас, растерев конечности остатками спирта «для сугрева» из фляжки, да сняв с себя теплые портянки и обернув ее замерзшие ноги поверх ее заиндевевших от мороза портянок. А то бы гангрена, и ноги бы отняли. А так на своих двоих, хоть и не очень здоровых ногах отработала Марья Петровна на заводе бухгалтером. И всегда ноги в тепле держала. Так познакомилась она со своим будущим мужем, гл. инженером того же завода. Стояла с девчатами из бухгалтерии, мерзла на остановке трамвая. И тут подкатывает шикарная черная Волга, приоткрывается окошко и импозантный мужчина 47 лет, сначала Марья Петровна и не узнала, кто это, спрашивает:

– Девчата, подвезти?

И сердобольные подруги закричали все в один голос, Марию подвезите, у нее ноги в войну отмороженные, ей долго стоять на холоде нельзя.

Так началось ее с Колей знакомство. Ухаживал долго, целый год Марья Петровна «не сдавала бастионы свои». Но Николай был мужиком упрямым. Цветы, кафе, подарки. И, наконец, Марья Петровна сдалась. Познакомила Колю с родителями. И они поженились. Из-за того, что промерзла тогда в войну, и детишек своих не было. Зато любимого племянника, сына сестры старшей, баловала. Они с Колей всегда ему дефицит доставали, одевали, кормили. Сестра на том же заводе фрезеровщицей работала много лет, деньги небольшие. Мужиков война выкосила, и она освоила эту чисто мужскую профессию. Но получала мало. Так что помощь Марьи Петровны с мужем была всегда кстати. Ее Ванечка под Курской дугой танкистом «голову сложил». На его могилку под Курск ездили поездом всей семьей – Марья Петровна с мужем, сестра и племянник. Могилка всегда была ухоженная. Местный отряд пионеров ухаживал за военными захоронениями. Ребята приходили в День Победы, цветы возлагали, убирались. Так что «никто не забыт и ничто не забыто» – лозунг выполнялся.

Итак, на пенсии уже 25 лет Марья Петровна и дома ходила в своих валенках со стельками. Сушила их на батарее или калорифере, если отопление отключали, трубы в доме старые, от мороза лопались периодически. Их латали и опять. Однажды свалилась одна стелька за батарею и пропала. Вроде ни кошек, ни собак в доме не держали, а стелька пропала. Тогда все было в дефиците. За теплыми стельками муж Коленька специально за город в деревню к бабушкам ездил, чтобы там их приобрести. Беда. Ни из дома не выйти, и дома ногам холодно. Батареи слабо грели, экономили. И Коля приболел, простудился, кашлял сильно. Наконец, через неделю нашлась пропажа.

Скукоженная усохшая стелька валялась в комнате, в углу. Видно, подметая пол, замела Марья Петровна ее в угол. Пришлось ее размачивать, да снова сушить аккуратно.

Наконец, ноги в тепле. Муж выздоровел. И поехал в деревню за запасными стельками. И что-то день, нет, второй. Забеспокоилась Марья Петровна. Нет мужа, пропал. Позвонила племяннику. Тот уже взрослый парень, 20 лет, на 3 курсе Университета на математика учился, весь в тетку, считал прекрасно.

– Мол, езжай туда Павлик, разузнай, что с дедом. Если что, в милицию тамошнюю, к участковому иди, заявление о пропаже человека пиши. Только собрался Павлик ехать, на следующий день приехал Коленька. Рассказал, что автобус сломался, пришлось в деревню возвращаться, ночь переночевать и на следующем добираться.

Марья Петровна напекла пирожков, собрала всю семью: муж любимый, племянник, сестра. Долго в их окнах на 4 этаже горел свет. К утру разошлись по постелям, Марья Петровна долго ворочалась рядом с мужем, все переживая его двухдневное отсутствие. Успокоилась и заснула. А стельки грелись вместе с валенками у теплой батареи. Луна сквозь тучи светила мягким сероватым светом в окно квартиры. Коленька похрапывал на левом боку. Племянник во сне вслух все что-то посчитывал. Сестра вздыхала.