Читать книгу "Разные люди"

Тихоня

Она боялась зияющих своей пустотой и сыростью подвальных дверей, которые манили своей тайной извращённой запретности. И мысли об обитающих там и невидимых днём бомжах и маньяках, закопанных где-то рядом несчастных жертвах, пугали её.

Проходя мимо пустующих старых зданий в центре, с разбитыми стёклами, облупившейся краской, она ускоряла шаг. Казалось, что вот-вот откроется со скрипом окошко, и старая ведьма поманит её своей костлявой рукой. А из гулко отдающейся эхом шагов подворотни выскочит шальная ватага дюжих молодцов и отберёт у неё сумочку с нищенской зарплатой, которую потратить можно разве что на книжки. Жалела Тихоня очень о том, что её любимая бабушка, которой можно было поведать все тайные секреты и страхи, и которая утешала её после всяких неудач, умерла.

Однажды, когда она, как всегда, шла одна с концерта классической музыки, ей послышались сзади приглушённые шаги. Не оборачиваясь, боясь, что её страшная догадка подтвердится и примет реальные очертания, она ускорила шаг. Но шуршание сзади стало приближаться. Тихоня почти бежала, вот родная подворотня. Свернуть или нет?… Опрометью в подъезд и на свой этаж. Стучаться, стучаться в дверь, пока бабуля не откроет. Потом, когда она знала, что ей никто уже не откроет, так как мама с папой или в гостях или спят, приходилось самой на ходу быстро доставать ключи и дрожащей рукой открывать дверь. Сердце стучало где-то в горле, ноги дрожали и подгибались. Скорее раздеться и за любимую книжку.

Когда мама обнаруживала, что два часа ночи, а Тихоня ещё не спит, ей приходилось выключать свет, книжку откладывать в сторону и сочинять в темноте продолжение романа Майн Рида, Жюля Верна или Александра Дюма. Сказочные принцы, нежащиеся в прохладе своих дворцов с фонтанами. Гаремы с печальными красавицами, вздыхающие о своей загубленной молодости и среди них представлять себя измождённой северной дивой. Или как ты, рабыня, бежишь через дикие джунгли, спасаясь от владельца сахарных плантаций – грубого мужлана, преследующего в каждой комнате своей виллы – и встретить молодого плантатора-демократа, который влюбляется в тебя, и пытается выкупить из рабства.

Утром, проснувшись от ночных грёз, чувствуешь себя уставшим, в институт надо идти, а голова как в тумане. Сидишь на лекции, глаза так и моргают, и закрываются сами собой. Лицо учителя расплывается. Единственное спасение ото сна – записывать всё, что говорят на лекции, а в паузах рисовать смешные рожицы на полях конспекта. В каждом сокурснике виделся загадочный незнакомец, которого трудно привлечь и околдовать, если на тебе зелёная в клетку тёмная плотная шерстяная юбка, болотно-зелёного цвета мальчиковый джемпер и импортные, но неуклюжие, на подошве—манке сапоги. Всегда одинаковая, заплетённая бабушкой косичка. Так Тихоня выглядела зимой. А летом всё скрывающие платья с длинными рукавами или зеленоватый комбинезончик, который делает ещё более бледным и худым твоё лицо. На фото в паспорте и на других документах оно всегда грустное и серьёзное, в глазах мировая скорбь и «вечный» вопрос: «Так ли я иду, не слишком ли громко смеюсь, зачем изображаю всё время кого-то, и при внешности мелодраматической, постоянно перехожу на комическое амплуа и шучу невпопад?»

Желание ощутить себя женственной, красивой, нравящейся мужчинам, живёт где-то глубоко внутри. А правильность воспитания и разумность головы заставляют бесконечно копаться в потёмках своего подсознания, пытаясь найти ответ на вопрос: «Почему я не такая как все?» Вроде и знакомых пол-института, здороваются, болтают с тобой, но когда тебе плохо и хочется с кем-то выговорится, спросить совета – кругом пустота, и ты наедине с собой, пусть неглупой, разумно всё объясняющей. Мол, придёт твоё время, подожди. Где-то затерялась немного на Млечном пути твоя маленькая звёздочка, почти невидимая за крупными, яркими, посылающими уверенный свет звёздами. И только бабуля, любимая бабуля, поздно вечером, при свете ночника, слушает твои грустные прозрения, твои фантазии, мечты, утешает, когда ты плачешь, и говорит, чтобы ободрить тебя: «Ты у меня, умная, красивая, добрая, ты всем помогаешь, тебя ещё будут любить». И становится легче на душе. Когда ты пытаешься быть такой, как окружающие тебя девчонки, почему-то твой макияж оказывается слишком вызывающим, твоя походка от бедра заставляет мужчин делать неправильные выводы о твоей порядочности. Но, может быть, так и надо, иногда думаешь ты, неужели так и проживёшь всю жизнь серой мышкой, боящейся привлечь внимание.

Так Тихоня подтачивает свой оптимизм изнутри, становясь хроническим пессимистом, принявшим на себя всю мировую скорбь и страдания человечества…

Возраст вносит небольшие коррективы и без того неконфликтный и легкоуправляемый родителями характер. Но Тихоня не смиряется с такой судьбой, вернее, старается, она ведет непрерывную борьбу с собой, хотя мама и папа – они всегда действуют резко и отрезвляюще, не оставляя шансов изменить предначертанный путь.

То же самое повторяется и в семейной жизни, которую Тихоне с трудом удалось отвоевать в борьбе с мамой и свекровью, с обстоятельствами. Единственное окошко спасения, открытое тебе мирозданием – это то, что ты можешь мечтать, фантазировать, но воплотить свои дерзкие планы ты всё равно не в силах. И в награду тебе остаются запахи, непередаваемые ощущения, полутона, полунамёки на нечто невоплощённое. Весной и летом – хорошее настроение от голубого неба, от шуршащих листьев на ветру, от скошенной, ещё молодой травы, дурманящей своим ароматом, но ты-то знаешь, что завтра её соберут и отдадут на корм козе или корове, и что судьба этой травы так же прозаична в конце, как была романтична в начале. Под серым осенним небом – грустные мысли, замерзающие в сырость и в холод ноги, руки. Неудобство и усталость тела от количества одежды, которая на тебе одета и которая совсем не греет твоё худенькое тельце. Чьи-то умные мысли, которые всегда можно процитировать. И только в старости что-то своё, появившееся за долгие годы философских блужданий внутри себя.

Всю жизнь борьба за сохранение молодости и убавление возраста, что с годами делать все труднее. Хотя это более свойственно другому типу женщин – смелых и красивых, которые не позволяют говорить им грубости, а от оскорблений в свой адрес, посылают далеко, далеко. С годами, переборов в себе страх перед окружающим миром, который не так уж и враждебен к тебе, как кажется, ты все-таки научишься: улыбаться всем, мило здороваться, но при этом знать, кто твой враг, а кто твой друг, видя насквозь людей, и порой преувеличивая значение слов, взглядов. Ошибки возможны, но от них не надо нервничать, подозревать кого-то в злых кознях. А в старом заброшенном переулке вдруг увидеть, как солнечный зайчик играет на осколке оконного стекла, как воробей, вывалявшись в пыли, радостно скачет на подоконнике, и, сняв ботинки и расстегнув плащ, забыв где-то в булочной как что-то неприятное, свой зонтик, запрыгать по тёплым лужам после грибного дождя.

Шерстяной муж

Павла Петровна жила одна, потому что была женщина скромная и очень застенчивая. Вязала она хорошо и вот однажды решила связать себе мужа. Трудилась она день и ночь и, наконец, на седьмой день, перед ней предстал ненаглядный Адам Григорьевич. Только вот ни говорить, ни двигаться он не мог.

Ночью ей теперь было тепло и не так одиноко. Ему она всё рассказывала: и про соседок, и про свою тихую жизнь. Павла Петровна и в гости-то не ходила, потому что друзей не завела, а в театр – потому что не любила. Даже телевизора у неё не было, хотя она могла давно его купить, деньги были. Как-то надоело ей скрывать Адама от людей и, прочитав в сказке, как это делается, она решила его оживить.

Утром, когда все соседи собрались на кухне, а Павле Петровне надо было спешить на работу в булочную, где она была кассиром, за её столом в полосатом махровом халате восседал незнакомый мужчина, очень волосатый, и ел клубничное варенье, припасенное Павлой на зиму.

– «Адам Григорьевич, муж Павлы», – представился он солидно. Все только рты открыли, а она гордо закрыла за собой входную дверь.

Прописать его было не так просто. Пришлось сказать, что он беженец, и все документы пропали. По паспорту он стал Иван Дальевич Гусейнов.

Теперь все дни казались короткими, еда вкусной, соседи милыми. Скоро Адам устроился на работу. Павла Петровна, наконец, облачилась в новую меховую шубку, замшевые сапожки на высоком каблучке, постройнела, похорошела, насколько это возможно в её возрасте. Булочную свою забросила, у неё появилось много новых друзей. Так, душа в душу, они прожили семь лет, но однажды Адам исчез. Ни соседи. Ни друзья не знали где он. Милиция сбилась с ног.

Как-то утром она случайно нашла корзинку, уже немного запылённую, забытую ею на семь счастливых лет, в ней было полно мотков с шерстью. «Прощай, шерстяной муж» – подумала Павла Петровна, но вдруг – о чудо! – в дверь постучали: – «Вам письмо и телеграмма. Примите».

Приезжай! Я нашел своих родственников. ИВАН.

Поздно вечером она села в поезд и навсегда уехала из города, где так долго была несчастна.