Читать книгу "Страсти Евы"

− Не расскажешь, за каким тебя понесло в бордель?

Мгновенно я чувствую себя совершенно опустошенной. Переутомление в свете последних событий выпило из меня все жизненные силы.

− Прости, что подвергла тебя опасности, − пристыженно извиняюсь я. − Из-за меня ты мог умереть. Спасибо, что спас мне жизнь.

В холодных, как воды Арктики, глазах Гавриила возникает выражение, очень близкое к скорби.

− Ты всегда можешь на меня рассчитывать, Ева, − с дрогнувшей на губах улыбкой повторяет он сказанные им на моем дне рождения слова.

Мне так и хочется пойти на поводу у отбившегося от разума неразумного сердца и поцеловать Гавриила, но я укрощаю своевременный порыв и пускаюсь в монолог про случайную встречу с «маньяком» в Санкт-Петербурге.

− Воистину твоя информация бесценна, Ева, − утомленно прикрывает веки Гавриил.

С закрытыми глазами и плотно сжатыми губами он напряженно ворошит свои волосы. Без всякого неуместного жеманства я утыкаюсь носом в его теплую шею и глубоко вдыхаю соблазнительный аромат, стараясь сохранить его у себя в памяти. Нет ничего роднее запаха любимого мужчины. Исключительно подобранный одеколон, в котором неизменно присутствует свежеть ночного леса и терпкость мускуса, перебивают его естественные мужские феромоны. Даже в окровавленной сорочке, пропитанной ожесточенной дракой и сладким потом от мистерии в подземелье, он пахнет властью, деньгами, пороком и неуловимым вольным степным ветром, который по его желанию может нежно приласкать или безжалостно хлестануть по лицу.

Я вдыхала бы и вдыхала сводящий с ума аромат этого не знающего пощады воина, скитающегося по греховным тропам своего одинокого королевства и, быть может, когда-то разочаровавшегося в любви женщины, но на первый план вырывается овладевающая мною слабость. Я все-таки заработала себе простуду, потому что температура и ломота в костях набирают обороты, начинает знобить.

− Ты вся дрожишь, − обеспокоенно хмурится Гавриил, обхватывая мои заледенелые босые ступни.

Больше не медля ни секунды, он относит меня на кровать. Я сотрясаюсь от озноба так, что зуб на зуб не попадает. На войлочной перине я сворачиваюсь калачиком и подгибаю руки и ноги, совсем как домашний котенок − тот самый, с которым он меня постоянно сравнивает.

− Сейчас я вылечу тебя, детка, − с болью улыбается Гавриил, кладя ладонь на мой огненный лоб. − Твой оберег блокирует некоторые мои способности, поэтому сними его.

Я делаю, как велено, и вглядываюсь в его сузившиеся зрачки, в центре которых загорается золотой свет, затягивающий меня в глубокий гипнотический колодец. С неизведанным ранее чувством я уплываю в транс, где чья-то невидимая сила забирает из моего тела боль.

Гавриил полон сюрпризов. Влияние целительства − второе по редкости после влияния прорицания.

− Хм… мое влияние должно было подействовать − истолковывает он мое молчание по-своему и начинает поочередно растирать мои босые ступни, согревая их горячим дыханием.

Я теряюсь в поистине неземных ощущениях и забываю даже, как правильно дышать. Гавриил владеет секретной картой эрогенных зон на теле женщины. Я любуюсь его красивыми руками с надувшимися венами и тихо постанываю, но все еще играю в молчанку. Мне не хочется покидать рай в шалаше с любимым, мое сердце поет.

− По-моему, моя проказница, ты полна бодрости, − из-под знойно опущенных ресниц на меня смотрят проницательные синие глаза.

− Твои руки творят чудеса, − от чистого сердца признаю я.

− Покорно благодарю, Ева… Ты, кстати, раньше болела земными болезнями?

− Сколько себя помню.

− Никита тоже любит полнолуние?

− Вот уж не ожидала, что ты запомнил, − приятно изумляюсь я. − Вообще-то брат равнодушен к небу. К чему все эти расспросы?

− Сегодня полнолуние, вспомнилось что-то, − улыбается Гавриил своей коронной гипнотической улыбкой, но интервьюировать продолжает: − Никита раньше болел, как ты?

− Нет, только мне почему-то повезло. Это что-то означает?

− Архонты с рождения не болеют земными болезнями, − вдумчиво молвит он, сопоставляя в уме какие-то детали.

Моя очередь задавать вопросы.

− Ты обладаешь влиянием целительства, почему же не излечил собственное плечо?

Гавриил сжимает челюсти и неторопливо проводит пальцем по ровному шраму у себя над скулой, очевидно, прикасаясь к тайнам прошлого.

− Все дело в моем рубце. Я получил его в далеком отрочестве. Исцелить ранение тогда я попросту не мог, поэтому шрам стал для меня напоминанием о моем поражении. С тех пор в моей руке есть то, что заставляет меня избежать поражения. Иногда выходит иначе.

Он мрачно косится на окровавленное предплечье.

− В таком случае я предпочитаю чувство боли. Я специально замедляю срастание раны и терплю боль, как можно дольше. Боль способствует предотвращению ошибок в будущем. Так звучит еще одно из моих непреложных правил, Ева.

Я шокирована его откровением о безжалостном отношении к самому себе. Краткий психотерапевтический анализ склоняет меня к конкретному постулату − проблема заложена небезоблачным детством. В десять лет мальчик подвергся нападению и едва избежал смерти. Искалечить психику ребенка могла и оставленная преступником отметина на лице. Если только шрам не след какого-нибудь физического насилия более позднего периода и вовсе не связанного с заказным убийством.

Как бы то ни было, на данном этапе в разбившемся витраже с сюжетом психологических отклонений Гавриила один пазл прикрепился к перемычкам − детская травма.

− Бесчеловечен, но не более чем к самому себе, − с отсутствием свободы выбора в голосе напоминает он, и его лицо украшает обволакивающая рассветом улыбка, но даже она не может покрыть весь чудовищный смысл слов.

− Почему ты никогда не улыбаешься от сердца? − сквозь ком в горле спрашиваю я.

На лицо Гавриила опускается беспристрастная броня, прячущая любые эмоции. Его потеплевшие было глаза стремительно леденеют, едва ли не крошась по ободкам. При такой резкой перемене в настроении давить на него не стоит, но мне нужны ответы. Арктический лед в глазах − лишь видимая часть дрейфующего айсберга.

− Почему ты никогда не смеешься? − упорно гну я свою линию, независимо от того, что, по всем ощущениям, он уже мысленно заметался по комнате, круша и громя все без разбора. − Не радуешься. Не веселишься. Ты весь на иголках. Тебя что-то сильно гнетет. Это так?

На мгновение в глазах Гавриила вспыхивает отчаяние, безнадежность и глубокая усталость − как будто он в изнеможении бегает по кругу уже не один десяток лет и никак не может остановиться. Замкнувшись в себе, он долгое время смотрит куда-то мимо меня на стену. Я уже думаю, что ответ не последует, но он через силу немногословно отвечает:

− Да, Ева… Только все мои проблемы я обсуждаю исключительно с моим психотерапевтом.

Вот и второй пазл прикрепился к перемычкам разбившейся души моего безмерно несчастного мужчины − тяжкий груз на сердце.

Очень осторожно я захожу с другой стороны:

− Ты не хочешь говорить, потому что не доверяешь мне?

Гавриил окончательно мрачнеет и прикрывает веки, по всей видимости, скрывая от меня весь масштаб хаоса, который творится у него на душе. В напряжении его пальцы начинают ходить по нахмуренным бровям.

− Все непросто, Ева, − с тяжестью выдыхает он наконец. − Не волнуйся, мои проблемы не связаны с сексуальными отклонениями.

Как бы мне ни хотелось узнать больше, перегнуть палку нельзя. Я оставляю его в покое. В молчании он терпеливо ждет, пока я так же молча соберусь, и на выходе из номера накидывает мне на плечи пиджак. За первым же поворотом геральдическая лилия на каменной плите служит нам пропуском к ведущим в зиму крутым ступеням. Змееобразная выхоженная тропа между домов приводит нас к служебному входу «Чертовой Мельницы», где переминаются курящие музыканты.

Гавриил обнимает меня за талию и притягивает ближе к себе. Под пиджаком его ладонь беспорядочно гуляет по моим позвонкам и лопаткам, пальцы другой руки чувственно скользят по щеке и запутываются в волосах у виска. Всем видом он выдает, что никак не желает со мной расстаться.

− Я подожду тут, пока ты не зайдешь в бар, − его голос звучит интимно тихо. − Завтра после ужина состоится прием в память о моей матушке, поэтому ужинать мы будем с тетей и… отцом. Веста ждет встречи с тобой. Ты ей понравилась. И еще… У меня будет просьба. Утром с Сашей я пришлю тебе платье. Для меня важно, чтобы ты была в нем.

Меня страшно интригует его заманчивое предложение:

− Хорошо, если платье не будет школьной формой для нимфетки.

Блуждая беспокойными глазами по моему лицу, Гавриил чутко и с долей поклонения изучает растопыренными пальцами очертания моих скул, линии подбородка, веки, нос, с фанатичной дотошностью гладя каждую черточку. Сейчас в нем есть что-то от гениального и немного безумного мастера − именно так выглядит трудившийся не покладая рук одержимый скульптор: сотворив шедевр, восхищается им ночи напролет, не ведая сна. Совершенно непонятно, как в таком прекрасном и пугающем мужчине может уживаться столько аспектов противоречий. Никогда в жизни я не встречала столь многогранной личности, к которой влечет до дрожи в коленях и в панике хочется бежать в другую галактику, чтобы спастись, пока еще не поздно. Такие сильные чувства, что даже страшно. Особенно страшно, что набирающая обороты неразбериха с нашей «формулой любви» засасывает меня все глубже и глубже на дно. Однажды наступит день, когда я просто-напросто захлебнусь эмоциональными переживаниями и утону в своем океане чувств. Равносильно физическому закону образовывающейся за тонущим кораблем воронки: чем ближе к ней находишься, тем меньше шанс на спасение. Во всяком случае, Гавриил в своем безумии медленно, но верно идет ко дну. Рано или поздно та же участь постигнет меня. Погибнем мы вместе или поодиночке − к тому моменту будет неважно.

− Заманчиво, детка, но не в этот раз, − после долгой паузы проникновенно шепчет в мой полуоткрытый рот Гавриил и запечатляет на моих губах короткий, но наполненный чувствами поцелуй с прикусыванием нижней губы. − Ты даже не представляешь, какая ты вкусная, Ева. Ты прекрасна. Изумительна. Заеду за тобой ровно в шесть. Будь готова. Я не терплю опозданий.

− Наслышана, − возвращаю я ему поцелуй, паря под облаками от каждого его слова и движения. − До завтра, Гавриил.

Уходя, я поплотнее закутываюсь в его пиджак, и вовсе не из-за холода − в нем еще теплится карма любимого мужчины. В отведенном месте для курения я замечаю распинающегося перед кучкой ребят здоровенного детину с носом-картошкой и развитием примата.

− Привет, Лолита, − по блатному затягивается сигаретой нахохлившийся Сидоров. − Не замерзла, конфетка? А то я могу… − на этих словах в его глазах застывает ужас приближающихся казней египетских.

− Моим словам, Сидоров, ты не внемлешь! − раздается позади яростное шипение Гавриила и, на мои плечи хозяйским жестом опускаются его руки. − Заруби себе на носу, Сидоров, если еще раз я увижу тебя с моей девочкой, утоплю в луже собственной крови. Ясно тебе?

Сидорову, кажется, поплохело.

− Э-э-э… яснее некуда, док, − трусливо жует он слова.

− В девять жду у себя с отчетом, − между делом вставляет Гавриил. − И только посмей снова прийти с недоработанным хилым экземпляром. На этот раз штрафовать не буду.

− Интим с Малышом Моджо? − обреченно уточняет Сидоров.

− Именно.

− Буду как штык, док.

«Кто бы мог подумать, что Сидоров работает на доктора Гробового».

− С начальством бедолаге «крупно повезло», − иронизирую я уже без свидетелей.

Мрачная тень ложится на лицо Гавриила.

− Коль скоро ты моя, то чтобы больше я вас вместе не видел. Я не делюсь тем, что принадлежит мне.

Он собственнически пристраивает руку на моем бедре и уводит меня за угол бара. Разрешите спросить, что это было? Неужто ревность?.. В сущности «ревность» часто путают с «чувством собственности». Мужчины − поголовно территориальные самцы. Что поделать, собственниками их создала Матушка-Природа.

− Чуть не забыла, − спохватываюсь я. − Кто такой Малыш Моджо?

Моя богатая фантазия в красках рисует обезображенных генетических мутантов из голливудских хорроров.

Сохраняя каменное выражение лица, Гавриил выдерживает драматическую паузу и произносит:

− Всему свое время, моя любопытная нимфетка.

− Неисправимый манипулятор! − восклицаю я, правда, немного оробев.

Ускоренным шагом мы одолеваем переулок, и на сходе с пешеходного мостика видим Дашу, раздосадованно поглядывающую на экран сотового телефона. В шаге от нее припаркована заведенная «Ауди». Мы огибаем другие раскиданные по булыжной мостовой автомобили и подходим к ней. Естественно, она высказывает все, что думает о моей загулявшей персоне. Мне ничего не остается, как раскрыть ей секрет отлучения на два часа «в уборную». Само собой, на одних нравоучениях Даша не останавливается. Под раздачу попадает и Гавриил. На него льются обвинения в применении гипноза в Выборге. Совершенно сраженный новостью, Гавриил не отрицает, что в тот день ездил в Выборг по делам, но в сержанта уж точно не перевоплощался.

Возможно, и так, но если неотразимым сержантом Гавриил не был, то… кто же тогда им был?

Глава 10. Оборотная сторона медали

Следя за зазеркальной девушкой из готического романа, я вместе с ней зачарованно обвожу плавные линии своего тела. Облегающее вечернее платье с зашнурованным корсетом из черной кожи драпировано латексными вставками. От бедер до самого пола струится юбка из полуночно-синей прозрачной органзы с боковым разрезом. Элегантный подарок ручной работы как на меня сшит. По обнаженным плечам у меня рассыпаются вьющиеся крупными спиралями волосы. Завершает штрих вечерний макияж с акцентом на дымчатый взгляд.

Дверной звонок раздается ровно в тот момент, когда стрелка часов ложится на цифру шесть.

− Добрый вечер, моя прекрасная Ева, − обезоруживает меня пышным букетом алых роз Гавриил.

Его глаза таинственно блестят, волосы еще влажны после душа. На нем роскошный угольно-черный костюм, разбавленный белой рубашкой и светло-дымчатым галстуком, с которым сочетаются бриллиантовые запонки. Он подносит мою руку к своим губам и, глядя на меня исподлобья взглядом искусителя, целует в чувствительное место внутри запястья, приговаривая:

− Не могу на тебя налюбоваться, Ева. Ты очень красивая и чувственная девушка. Тебе к лицу платье моего рода. В коллекции матушки оно было любимым.

− Большое спасибо, − разрумяниваюсь я, и впрямь чувствуя себя красивой.

Мне непривычно слышать яркие комплименты. Прилагательное «красивая» я слышала лишь единожды − от брата перед выпускным балом.

Я ставлю цветы в вазу, и мы с Гавриилом выходим на улицу. Он открывает для меня переднюю дверцу «Хаммера» и, обойдя автомобиль, занимает водительское место.

− Гавриил, можно мне задать тебе вопрос? − неуверенно обращаюсь я к нему.

− Девочка моя, тебе не нужно спрашивать моего разрешения, − недовольно хмурится он, целуя меня в ладошку.

Я преисполняюсь оптимизма.

− Почему для тебя так важно, чтобы сегодня я надела платье твоего рода?

Гавриил выглядит озадаченным, словно вопрос застал его врасплох. Что такого я спросила? Разве не он вчера заикнулся о платье? Мой оптимизм испаряется без следа. С поднимающимся волнением я слежу за тем, как Гавриил запускает руку себе в волосы и долго их ворошит, видимо, обдумывая ответ.

− Платье моего рода означает… особый статус, − натянуто отвечает он позднее. − Ты − особая гостья, Ева. Моя… гостья.

В его голосе сквозит сплошная недосказанность, но на разгадку ушла бы чертова прорва времени. В любом случае мне не дали бы развернутых ответов на «особый статус». Поведение Гавриила выглядит еще более странным, когда он со скрежетом сжимает челюсти, не иначе как его довели до белого каления, и выжимает педаль газа.

Может, у него раздвоение личности? А может, не у него одного? Что, если я и сама уже дошла до кондиции?.. Недаром в последнее время мой режимный прием антидепрессантов возрос в дозах и частоте.

Имение встречает нас зловещей туманно-грифельной подсветкой холодных сумерек. Через неспокойные волны разливистого озера простирается длинный каменный мост. Сотни горящих факелов на липовых аллеях уходят в даль лесного массива. В реализованной фантазии зодчего плотно сплетаются помпезная готика и эпоха Возрождения − неоготический стиль. Перед фасадом величественного замка высажены фигурные кустарники и изваяны скульптурные фонтаны. К фронтонам плетутся вязью извилистые лабиринты из вечноцветущих растений.

При выходе из машины Гавриил подает мне руку. Я вижу, что на родных землях он обретает непоколебимую уравновешенность. Длинная парадная лестница-лава ведет нас в вестибюль, где на посту стоит распорядитель имения. Мужчину в летах с движениями робота именуют Петром. Ужин пройдет в Малом зале. Утопающее в роскоши возвышенного Ренессанса великолепие никак не соответствует скромному названию, одна только серебряная люстра с бесчисленным количеством хрусталя стоит целое состояние. В центре колонного зала накрыт стол на четыре персоны. По правилам этикета вдоль стены шеренгой выстроился штат поваров с обслуживающим персоналом.

Пока мы ждем остальных участников ужина, я искоса поглядываю на молчаливого Гавриила. За внешней холодностью просматривается импульсивное напряжение, но главное, зачем он вцепился в мою руку, словно боится, что я сбегу?

− Госпожа Воронцова, я счастлив, видеть сына в столь прелестном обществе, − приветствует меня вычурным тоном Герман Львович.

По его ошеломленному лицу я прихожу к выводу: увидеть на мне платье Анжелики он не ожидал.

− Дорогая, как замечательно снова встретиться, − целует меня в обе щеки Веста с радушием, какое обычно проявляют по отношению к родной дочери.

С врожденным изяществом она берет меня под руку, и Гавриил неохотно уступает, чем заново изумляет собственного отца.

− Предлагаю сесть за стол, − мудро смягчает сгущающиеся краски Веста. − Наш гуру вкуса Морис сотворил божественный кровавый бифштекс под гранатовым соусом. Обычно под это блюдо я предпочитаю яблочный кальвадос. Получается настоящий взрыв вкуса. Приезжай ко мне в гости на каникулах. Угощу тебя душистой яблочной рюмочкой.

− И где мне потом искать ребенка после кальвадоса? − надзирательным тоном строгого родителя ворчит за нашими спинами Гавриил.

− Ой, не слушай его, дорогая, − отмахивается от него Веста. − Мужчины любят нравоучать и поучать.

− Согласна с вами, − поддакиваю я и из вредности по-детски показываю ему язык.

Гавриил с умилением закатывает глаза и галантно отодвигает для меня стул по правую руку от себя.

− Во время ужина я потерплю, Ева, − с предостережением шепчет он мне на ушко, чтобы его слова остались строго между нами. − Но потом дерзкий рот будет наказан.

Мне остается только гадать, о чем можно думать с таким азартным блеском в глазах. С головой погрузиться в думы мне не дают непринужденные великосветские беседы, которые ведутся за трапезой. Ко второму бокалу красного бургундского «Ля Монтроше ДРК» года миллезима я делаю несколько выводов. Во-первых: на каникулах я обязательно посещу Весту. Мы определенно друг другу понравились. Во-вторых: у Гавриила завидный аппетит. Он съел столько, сколько я не ем за целый день, а вина выпил и того больше. В-третьих: его взаимоотношения с отцом оставляют желать лучшего. Друг с другом два чопорных аристократа переговариваются чинно и без особой симпатии, моментами с неприязнью со стороны Гавриила. Я ни в коем случае его не осуждаю. Трудно воспитываться в семье, где мачеха еще при жизни матери сожительствовала с отцом. В-четвертых: деятельность Гавриила вне Ордена заслуживает особого уважения. Он занимается меценатством, и из его личного благотворительного фонда ежемесячно выделяются колоссальные суммы на различные программы социальной помощи. Основные направления: реабилитация людей после перенесенных тяжелых травм, адаптация и поддержка людей с ограниченными возможностями.

После ужина мы с Гавриилом спускаемся в Большой зал к грандам финансовой аристократии. С учетом количества съехавшихся гостей полтора часа пролетают, как полторы минуты. С течением времени День Памяти теряет актуальность траурной церемонии и плавно переходит в плановый светский раут. В среде аморфного времяпрепровождения сливок общества обслуживающий персонал напоминает суетливых осетров на нересте, мечущих икру на не успевающие оскудеть раковинообразные тары.

− Гавриил, вот ты где! − раздается поблизости удушливо сладкий голосок.

Из-за водопада шампанского выплывает с предлагающим себя видом манерная латиноамериканка в коктейльном чешуйчатом платье. Неоднократно я видела ее лицо в модных журналах. На развороте свежего номера «Менс Хелс» (после знакомства с Гавриилом я пользую мужскую литературу в качестве учебного пособия о менталитете мужчин) красуется обнаженная натура светской львицы Кармен Сантьяго − дочери известного венесуэльского нефтяника Филиппа Сантьяго, капитал которого занимает пятую строчку в списке «Форбс». За его красавицу-дочку богатейшие люди планеты готовы выложить все до последнего песо, в противность тому, что ее многократно уличали в участии в подпольных оргиях без правил для пресыщенных богатством миллиардеров. В Ордене она носит титул Наследницы, ее отец − мироправителя, единомышленника и правой руки Гробового-старшего.

− Благодарю за визит, Кармен, − натянуто улыбается Гавриил.

− Ну как я могла не приехать в такой-то день, − выделывается она и так и эдак. − Мне не дает покоя, что ты не отвечал на звонки после нашей встречи. Спешу напомнить, мы могли бы повторить.

«Будь неладна невоспитанная особа, покусившаяся на МОЕГО Гавриила!» − в страшной ревности я втыкаю ногти в ладонь.

− Я не повторяюсь, − удостаивает ее нелестным ответом Гавриил. − Познакомься с моим близким другом мисс Евой Воронцовой.

Кармен вымеряет меня конкурирующим взглядом, но затем не к добру подхалимно иллюстрирует мне по-голливудски выбеленные зубы.

− Наследница рода Сантьяго мисс Кармен Сантьяго. Приятно познакомится, мисс Воронцова. Позвольте заметить, что у вас… очень красивое платье.

Уровень лицемерного сахара в ее голосе зашкаливает, отчего мне хочется промочить горло водой.

− Взаимно, мисс Сантьяго, − запоздало реагирую я.

− Кого я вижу! − шествует в нашу сторону изумленный профессор Волков.

В одной руке у него − бокальчик шотландского скотча, в другой − кубинская сигара. Заведующий кафедрой анатомии и антропологии прибывает в непрофессорском настроении подшофе.

− Какая встреча, Ева, − шкодливо лыбится он. − Ты тут одна?

− Со мной! − открыто заявляет на меня свои права Гавриил, обходительно приобнимая за бедро.

Мимолетом Михаил бросает на него странный поздравительный взгляд, но вскоре снова обращается ко мне:

− Поздравляю, Ева, твое платье… тебе очень идет.

− Больше спасибо, − с настороженностью принимаю я очередной загадочный комплимент по поводу платья рода Гробовых. − Мне подарил его один щедрый мужчина.

− Как интересно, − хитро скалится Михаил, но уже смотря на Гавриила. − Не хочется разлучать тебя с твоей… особой гостьей, кузен, только Герман ждет нас в конференц-зале.

«Насчет „особых званий“ в курсе все, кроме меня», − поражаюсь я.

Гавриил склоняется ко мне и кончиками пальцев нежно гладит по щеке:

− Ева, я оставлю тебя буквально на пятнадцать − двадцать минут, но сначала провожу в личные покои.

− С твоим близким другом ничего не случится.

С демонической ухмылкой он покровительственно пристраивает руку на шнуровке моего корсета и ловко съезжает пальцами по кожаным застежкам, очевидно, проверяя наличие бюстгальтера.

− Его нет, − помогаю я ему.

Гавриил сверкает глазами и резким движением привлекает меня лицом к себе, причем гораздо ближе позволенных рамок приличия.

− Пока меня не будет, тебя будут стеречь Крестовичи.

В волнении я безвольно вожу ногтем по вышивке на его дымчатом галстуке.

− Гавриил, я хочу погулять по замку одна, − заверяю я его, дыша чаще.

Гавриил уже совсем непозволительно близко прижимает меня к себе, его покоящаяся на моей спине ладонь коварно ползет по гладкой коже платья вниз к бедрам. Будто бы случайно, он проскальзывает указательным пальцем сквозь тугую шнуровку в щелку между моих ягодиц, но… трусики на положенном месте.

Гавриил тяжело вздыхает и целует мне руку в чувствительную зону запястья:

− Чем скорее я уйду, тем скорее вернусь. Чувствуй себя как дома, Ева.

По шедевральной лестнице из черного мрамора я поднимаюсь на второй этаж. Оба конца освещенной люстрами галереи уходят в темноту. Правое крыло замка отведено под личные апартаменты хозяина и комнаты гостей. В нежилом крыле скрипят дверные перемычки. Мое внимание привлекает тонкая полоска света, проливающаяся на пол из самых дальних дверей перед развилкой коридоров. Недолго думая, я приближаюсь к световому излучателю и встаю у открытого окна с деланным любованием дивными окрестностями на фоне рассыпавшихся в небесной синеве звезд.

Из дальнего конца смеженного коридора нарастает глухой стук шагов. На всякий случай я вжимаюсь в проем между стенами и загораживаюсь тяжелой портьерой. Выходящие на свет тени останавливаются возле той самой светящейся двери. Сверху донизу фигуры укутаны черными плащами с капюшонами. Гости пожелали остаться неузнанными. Законспирировавшиеся посетители воровато оглядываются и без уведомления проскальзывают за дверь конференц-зала. За длинным переговорным столом, как мне удается разглядеть, сидит Гробовой-старший.

За мои деяния мне влетит по первое число, но я все равно приоткрываю соседнюю дверь. Субботняя Богиня Судьбы настроена благосклонно − подсобное помещение для хранения охотничьего инвентаря пустует. Не успеваю я запереться изнутри на ключ, как северный ветер приносит в открытое настежь окно отголоски грязной брани Германа Львовича из конференц-зала. Крайне осторожно я высовываюсь в окно. У подножья замка бушует пучина. Пенистые волны с шелестящим шумом разбиваются о многовековые гладко отесанные стены.

− Ради Всевидящей Тени, простите меня, повелитель! − плачущими интонациями лебезит по-английски голос Джона Доу[4]4
  Экземплификант мужского пола. В международной судебной и медицинской практике условный псевдоним мужчины, чье имя неизвестно или чье тело не опознано (ср. Иван Иванович Иванов).


[Закрыть]. − У Воронцова есть осведомители. Я не знал.

− Имя, бл*ть!? − орет благим матом Гробовой-старший.

− Его зовут… − доносит Джон Доу, но разбившаяся о камни волна заглушает произнесенное им имя.

− У меня появилась одна идейка, Гера, − прибывает с потоками холодного воздуха русская речь Джейн Доу[5]5
  Экземплификант женского пола. В международной судебной и медицинской практике условный псевдоним женщины, чье имя неизвестно или чье тело не опознано.


[Закрыть], ее слова сопровождаются чирканьем спички, и появлением запаха дыма сигареты. − Предложи обмен Воронцову.

− Девчонкой занимается Гавриил. Он действует согласно плану. Всю ночь будет работать, как раб на галерах. − (Я обмираю от такой убийственной вести). − Надеюсь, тебя никто не видел?

− Не-ет, − неразборчиво отвечает Джейн Доу, видимо, затягиваясь сигаретой. − Я прошла обходным путем.

− Остерегайся Гавриила. Одной Всевидящей Тени известно, что он выкинет на этот раз, если увидит тебя в имении.

− Твой сын − Зверь! − рявкает Джейн Доу. − В прошлый раз этот садист с улыбкой на лице хлестал меня кнутом. Он переломал мне ребра. Твой сын тронулся умом. Серьезно, его место в психушке. Ты спрашивал себя, что будет, когда он взойдет на престол?

− Мы не будем поднимать эту тему, − неприязненно скрипит Герман Львович.

− Гера, твой сын − твой злейший враг, − пропитывается горьким привкусом мышьяка голос Джейн Доу спустя новую порцию никотина. − Орден уже во всеуслышание заявляет, что Гробовой-младший вместе с тобой и Уилсоном делит первенство. Твой оборотливый сынуля, как ядовитый плющ, запустил руки, куда только можно. Оттяпал себе приличный кусок активов всего информационного рынка и перешел к активному финансированию медиапространства. Не так давно он еще и разжился целой флотилией. И это не считая того, что его формирование военных кораблей и подводных лодок не имеют аналогов. Даже численность его сухопутных войск скоро превысит твою собственную армию и вооружение. Скоро и твое могущество в воздухе он затмит своим господством.

Джейн Доу затягивается сигаретой и снова продолжает стоять на своем.

− Гера, твой сын страшен, как зреющая чумная бацилла. Он хитер и мстителен. И он не прощает. Это каждому известно. Наступит день, когда он скинет меня с лестницы. Тебя ждет та же участь. Попомни мое слово, без F-вируса твой сын станет нашей небесной карой, нашей чумой.

− Что за ахинею ты несешь?! − ревет Гробовой-старший, отделывая всех и вся, на чем свет стоит. − Гавриил у меня под колпаком. Сейчас тебе лучше покинуть имение, Ламия.

«Мать Белинды!» − снисходит ко мне просветление. Дабы более не испытывать терпение Субботней Богини Судьбы, я тихо отворяю дверь и в быстром темпе спешу обратно в Большой Зал. В коридоре угодливая обслуга встречает меня учтивыми книксенами. Пережитки феодального строя меня немало удивляют, но с выходом в свет центральной лестницы мои мысли полностью переключаются на «корпоративный» бомонд. Заглядываясь на пестрящие вечерние платья и ювелирные украшения, я перестаю смотреть под ноги.

Шеф-Повар Эмоциональных Десертов Злой Рок приправляет блюдо дня секретным ингредиентом!

По неосторожности я умудряюсь зацепиться каблучком туфельки за серебряную балку на ковровой дорожке. Стоп-кадр застывает в моих глазах, крик проваливается в горло, я взлетаю с лестницы прямо в гущу светских сплетен Ордена. Вся жизнь проносится перед глазами, ровно до того момента, как совершенно случайно поднимающийся по лестнице Гавриил предотвращает мой фатальный поцелуй с мраморным полом.

− Проклятье, куда ты так несешься! − намертво прижимает он меня к себе.

Сердце у него в груди бьется с такой частотой, что неизвестно еще, кто из нас перепугался больше.

− Черт возьми, Ева, нельзя бегать на каблуках! Сколько можно твердить тебе о благоразумии?! Не окажись я рядом, ты бы упала с лестницы и сломала себе шею!

− На одного архонта из рода Воронцовых стало бы меньше, − язвлю я, рефлекторно теребя дужку очков.

Буквально на долю секунды Гавриил задерживает дыхание, то ли не поняв смысла моих слов, то ли, наоборот, поняв все как надо.

− Никто из рода Воронцовых мне не враг и никогда им не станет, − спокойно излагает он, но совсем таким не выглядит.

В мою голову шурупом ввинчивается мысль, что мы прекрасно поняли друг друга. Старательно гонимые изречения Гробового-старшего о заговоре против Никиты бумерангом возвращаются обратно.

Гавриил пристально следит за изменениями в моей мимике:

− Не знаю, какая муха тебя укусила, Ева, но нам лучше пойти отдохнуть.

В напряженном молчании мы идем к моему архангелу-хранителю Гавриилу − как-никак он снова спас мне жизнь. Если так рассудить, поступок отнюдь не подлого заговорщика.