Читать книгу "Любимая звезда"

Здравствуй! Как тебя зовут?

Тёмный петербургский двор, мощённый булыжником. Со всех сторон стены с окнами.

– Мальчик, как тебя зовут?

– Вовочка…

– А меня Аннушка. Давай дружить?

– Давай!

Куда мы удрали тогда с этим Вовочкой – страшно подумать! На остановку…

Не оглядываясь, вышли мы из тёмного двора и потопали через улицу, крепко держась за руки. А вокруг светило солнце, катились машины и разливалось сплошное счастье.

В руках у Вовочки был мячик. Загадочный. Невиданный. Шлёп – красный! Шлёп – синий!

Мячик-то был просто двухцветный. Но тогда осознать это мне было не под силу.

А теперь мир упростился, и я знаю, что бывают двухцветные мячики. Но зато сегодня никак мне не представить – как это я на улице подойду к человеку, который мне понравился, и скажу:

– Здравствуй! Как тебя зовут? Давай дружить!

Мир усложнился.

* * *

Вот как всё это выглядит теперь.

Московский вокзал. Метро. Уже очень поздно. Я еду из дома ночевать к подруге после длинного и никому не нужного скандала, и на душе у меня пусто и отвратительно.

Мне осталось только вздохнуть, шагнуть на эскалатор и – вниз, под землю, с человеческим водопадом.

Но вдруг я спотыкаюсь, если можно так сказать, о взгляд. Человек на меня смотрит. Я не понимаю, о чём он думает. Только вижу, как он весь восхищённо протягивается мне навстречу. Высокий, тонкий. На лбу шрам.

Мне осталось ещё два шага. Шаг.

– Постойте… Вы очень торопитесь?

Надо сказать: «Да, тороплюсь». Высоко поднять голову, ступить на эскалатор и съехать торжественно вниз, но я вдруг честно говорю:

– Нет. А что? – И останавливаюсь.

Так не полагается, и поэтому он не знает, как быть.

Я тоже не знаю. Мы стоим и смотрим друг на друга молча. Как айсберги. А толпа нас обтекает. С каждой секундой он нравится мне всё больше и больше.

– Что вы на меня так смотрите? – теряется он.

– Ладно, не буду, – говорю я, но не отворачиваюсь.

Наконец, он придумал, что сказать:

– Вы не могли бы мне помочь?

Господи, меня хлебом не корми – дай кому-нибудь помочь!

– Понимаете… Я ничего не буду вам объяснять. Надо позвонить одному человеку, а потом… поехать в одно место. Это можно?

(Всё я понимаю. Ты это придумал потому, что не знаешь, как меня задержать. Ведь не можешь ты мне сказать: «Я совсем один, мне так тошно… Пойдём со мной!» А я не могу доверчивым движением взять тебя за руку и пойти. Так не полагается. И поэтому ты бездарно врёшь про «одного человека в одном месте».)

– Ну, если это так необходимо… – говорю я очень серьёзно, неожиданно для себя.

– Тогда подержите, пожалуйста, мой портфель. Он лёгкий.

– Зачем?

– А чтобы вы не ушли, пока я буду звонить.

Что его, пятнадцать раз обманывали, что ли?

* * *

В такси можно опомниться и слегка собраться с мыслями. Нет, всё-таки какой бред: ночью, неизвестно с кем, неизвестно куда я еду и, честно говоря, не знаю зачем.

– А вы, собственно, кто? – спрашивает меня мой спутник.

– Я – наш человек, – говорю я таинственно и серьёзно. Хочется просто назвать своё имя, но я всё-таки повторяю: – Наш человек.

– А… Понятно. (Ни черта тебе не понятно.) А под каким флагом вы выступаете?

(Под каким, действительно, флагом я выступаю? Ну почему ты задаёшь мне такие идиотские вопросы?)

– Да под тем же самым, – лихо отвечаю я.

– Да?

– Да.

Представляю, как забавно шофёру слушать наш разговор, но он профессионально молчит.

Нет, мир всё-таки здорово усложнился.

* * *

Садовая. Старые дома. Подворотня в духе Достоевского. Под аркой в стене – ниша. В нише – дверь.

Вообще-то ещё можно сбежать…

Ключ повернулся в замке, дверь скрипнула.

– Только ты ничего не бойся.

– А я и вообще ничего не боюсь.

– Ну тогда делай два шага и стой.

Шагнула. Стою. Мрак.

Дверь захлопнулась. Он мягко прошёл мимо меня и повернул выключатель.

Оказывается, мы посреди кухни. И оказывается, мы на «ты».

– Проходи.

* * *

Мебель расставлена с математической аккуратностью, по комнате хоть на велосипеде катайся. Окна – на уровне земли, в окне – железная решётка. Не выскочишь. Н-да…

– Садись. Сейчас мы с тобой выпьем. – И, поймав мой взгляд, успокаивает: – Двадцать восемь грамм, не больше.

– Понимаешь, – говорю я, – но я просто не пью. Это один из самых крупных моих недостатков.

– Это ничего. Сейчас выпьешь.

Портвейн колыхается у меня перед глазами в тёмно-синей фарфоровой чашке, запах вина бьёт в нос. Господи, ну что же мне делать, если я действительно не пью?

– А ты чашку держишь, как пиалу. – Он пьёт залпом такую же синюю чашку, секунду остолбенело молчит, а потом ловит обратно нить своей мысли: – У нас так держат пиалу.

– Где – у вас?

– В Баку. Я – наш человек только наполовину. А наполовину – мусульманин. Я там родился.

А я там никогда не была, и от этого ему меня просто жалко.

– Ты не видела Баку?! У нас его называют Баки-джан. Я не знаю, как это сказать по-русски, дословно это «ветер – душа».

Глаза у него глубоко-чёрные, без зрачка. И смотрит он на меня растроганно и чуть удивлённо: вот, мол, что я тебе сказал! И вдруг спохватывается, напускает на себя строгость и опять резко, порывисто, с досадой:

– Почему же ты не выпила? Пей!

– Нет, спасибо. Ты съешь вот эту солонку соли – тогда я выпью. (Отличный способ, ещё никто ни разу не съел.)

– Какая дура!..

Я молчу так гордо, что ему становится не по себе.

– Ладно, ты не обижайся. Я вообще-то мастер оскорблять людей. И очень тяжёлый человек.

(Подумаешь, оригинал! Видел бы ты, что я, такая хорошая, устроила в собственном доме два часа тому назад…)

– Ну да, оскорбил – и сразу взвился в собственных глазах.

– Куда? – не понял он.

– Вверх.

– А тебе не кажется, что ты слишком остроумная?

– Нет. А что?

– Возникаешь много. У нас бы тебе паранджу на морду – и всё. Чтобы не возникала.

(А что? Может быть, это и выход? И я, может быть, сейчас не тут бы сидела, а дома?)

Я железно молчу.

А он вдруг совсем иначе, умоляющим тоном:

– Ну выпей! Я же не знаю, как с тобой говорить. Я же тебя совсем не знаю…

(А я тебя, что ли, знаю?)

Нет, мир безнадёжно усложнился.

* * *

Уже перестали ходить трамваи. Тишина. Мы сидим друг против друга (между нами – круглый стол) и всё бьёмся над выяснением, как он выражается, основных параметров.

– Ну а всё-таки, кто же ты? – настаивает он.

– А ты кто?

– Я? – он задумался. – Профессия, что ли?

– Ну хотя бы.

– Инженер по радиоэлектронике. Член профсоюза. А почему ты не пьёшь?

Жуткий вопрос. Я не знаю, почему все пьют, а я не пью. Ну мне просто невкусно, зачем же я буду это пить? И потом, голова-то мне на плечах нужна постоянно, а не время от времени… А поскольку паранджу на морду мне ещё надевать не пробовали, то и заставить меня пить было некому. Но я понимаю, что правду говорить бесполезно.

– Почки. Врачи запретили… А ты, значит, член профсоюза. Ну скажи мне, член профсоюза, а вообще-то, кто ты такой? Что ты любишь?

– Люблю платить членские взносы.

– Ну ладно, а собак ты любишь?

С детства я уверена, что если человек любит собак, то он, во всяком случае, не сволочь.

– Что ты понимаешь в собаках, девочка?

– Я тебе не девочка. Я замужняя женщина. А с собаками я работаю.

– Кем?

– Инструктором-дрессировщиком служебных собак.

– Да? – смеётся он. – Какая редкая профессия! А у меня зато есть собака. Вест. Чемпион города среди догов. Видишь решётки на окнах? Пришлось поставить, а то летом кошку во дворе увидит – и прямо в окно.

– А где он?

– На даче. Ну выпей пожалуйста…

Водку он уже выпил. Теперь высокая тёмная бутылка с вином постепенно светлеет, темнота в ней уже на донышке.

– Слушай, я же безудержно пьян! Как же это вышло? – удивляется он. – Какая антиобщественная тишина!.. А ты… я не могу тебя понять… Я говорю пойдём – ты и пошла. Я вот тебе доверился, выпил, а ты не пьёшь и всё время хочешь войти туда, куда я и сам-то вхожу… босиком! Слушай, а что же тебе нужно?

Действительно, что мне нужно? Понимания? Тепла человеческого? Не могу же я ему сейчас сказать: «Давай дружить!»

– А тебе что нужно?

Он смотрит на меня обречённо. На лице ясно написано: «Разве ты, дура, когда-нибудь сможешь это понять?»

Надо уходить.

Наступил уже тот глухой час ночи, когда только машины скорой помощи выползают из переулков, шурша колёсами, а на улицах нет никого.

– Ладно, я пойду.

– Никуда ты не пойдёшь.

– Но мне нужно идти.

– Как же ты пойдёшь одна? Ночь, никого нет. Ты ведь женщина.

– Я же сказала тебе, что вообще ничего не боюсь.

– Да, пожалуй, если у тебя хватило юмора сюда прийти… – размышляет он. – Тогда сделаем так: я вот сейчас поднимусь, допью двадцать восемь грамм и отвезу тебя на такси.

Он решительно встаёт, но ясно, что ему не дойти даже до дверей.

– Вот, видишь… Придётся тебе остаться. Ложись на тахту, раздевайся до разумных пределов и спи.

Раздеваться я всё-таки не буду. А спать хочется.

Квакнул выключатель. Темно. Он сидит в кресле напротив. Он молчит, но я чувствую, что его мучает неотвязная мысль.

– Можно тебе задать вопрос? – наконец говорит он как-то неуверенно.

– Можно.

– Ты меня извини, я всё-таки должен спросить… У тебя сегодня в плане не было кому-нибудь отдаться?

(Ну вот, всё правильно. Если не хочешь, чтобы тебе дали по носу, не подставляй его. Вот что бывает, когда начинаешь упрощать мир обратно.)

– В плане не было. – Голос у меня не ледяной, а скорее каменный.

– Ну тогда хорошо, – обрадовался он. – Я так, на всякий случай спросил… Я ведь тебя не знаю… Я не хотел тебя обидеть. Извини. Понимаешь… ты мне дико нравишься. Но… Я всё равно не умею так вот просто…

Он встаёт и, чуть покачиваясь, как-то очень легко впервые подходит ко мне. Похоже, что ему хочется пожать мне руку. Но вместо этого он теряет равновесие и сваливается рядом со мною на тахту.

– Вот. Извини. Я могу уйти, – говорит он устало, роняет голову и мгновенно засыпает.

Но вдруг с трудом открывает глаза, с неуверенной нежностью гладит меня по щеке лёгкой рукой и шепчет прямо в ухо:

– Слушай, слушай… какая же ты славная… У тебя есть враги?

– Есть.

– Пойдём их зарежем? Завтра… – Он впервые смеётся открыто и радостно. Потом легко вздыхает, берёт меня за руку и засыпает уже совсем.

А мне не уснуть. Окно стало серое, решётка на нём теперь нарисована чёрной тушью. А за решёткой – тёмный петербургский двор, мощённый булыжником. Со всех сторон стены с окнами.

Я тихонько поднимаюсь, нахожу свои туфли.

Он лежит, запрокинув голову. Шея нежная, беззащитная. Под горлом вздрагивает пульс. Ишь ты, паранджу на морду – и всё…

Мальчик, как тебя зовут? Я ведь так и не знаю… И ты не спросил моего имени. Всё основные параметры выясняли.

Цветок волшебный

– Хватит драться со всякими там Водотынскими и Широчкиными, – торжественно сказала мама. – Теперь ты будешь заниматься делом.

Я посмотрела на отца и поняла, что они всё уже решили без меня и им кажется, что это выход.

– Вчера сдали новый клуб. Вместо того, который обвалился в Колыму. И там открывается музыкальная школа. Иди! – сурово сказал папа. – Лишний шанс в жизни никогда не помешает.

Так я впервые встретилась с роялем, единственным в нашем посёлке. Он стоял в новом клубе на сцене, изогнув хвост и притаившись за занавесом, как большой толстый таймень в тёмном омуте.

Я подошла и храбро положила ему руку прямо в пасть.

Клавиши были холодные, и пальцы с них соскальзывали.

* * *

Возненавидела я его не сразу.

Сначала он мне даже понравился. Он мог орать тяжёлым басом, мог тоненько и глупо плюмкать, а если я нажимала на педаль – гулко хохотал.

После уроков я приходила в клуб и по тёмным коридорам пробиралась на сцену.

Бам-бам-бам… – одной рукой.

Плюм-плюм-плюм! – другой рукой.

Рядом неподвижно, как старый ястреб, сидит Николай Доменикович, мой учитель музыки.

Бам-бам-бам… – одной рукой.

Плюм-плюм-плюм! – другой рукой.

Бам-бам… нет, не так… плюмм! дрынн!

– Ещё раз. – Он говорит глухо, едва слышно.

Бамм! Плюмм! Дрынн!.. Рояль голосит как-то неестественно. Что-то я не то с ним делаю.

Бам! Дрын!

Когда я запутываюсь окончательно, учитель музыки осторожно снимает с клавиатуры мои руки, вытягивает худую шею и, увидев в нотах нечто мне недоступное, уверенно ударяет по клавишам – показывает. Показывает он всегда левой рукой, на правой пальцев почти нет.

Я вздыхаю и снова: бам-бам-бам одной рукой, плюм-плюм-плюм – другой.

Однажды он посмотрел, как будто очнувшись, на пыльный бархатный занавес и сказал:

– Так. А теперь попробуем двумя.

Попробуйте одной рукой делать одно, а другой в то же время что-нибудь совсем другое. Одновременно. Попробуйте.

Рояль бухнул. Я покраснела.

И начала снова.

Тогда он некрасиво взвизгнул и захохотал.

В общем чем больше я упрямо старалась, тем хуже всё это выглядело. Ни с собственными руками, ни с клавишами не справиться было никак.

После шестой попытки мне стало ясно, что двумя руками сразу я не буду играть никогда.

– Нет, – сказала я твёрдо. И опустила руки. – Не получится…

Учитель музыки молча встал, выпрямился и медленно вышел. Показать мне, как играть двумя руками сразу, он не мог.

Я стукнула толстый рояль по зубам и захлопнула крышку.

* * *

Дома я заявила, что рояль ненавижу. Глаза у мамы стали огромными и трагическими.

– Ты с ума сошла! – возмутилась она. – Ты не имеешь права, так нельзя… Ты должна совершенно, – ты слышишь меня? – в корне изменить своё отношение!

Вот это было ужасно. Как это в корне изменить своё отношение, если я его ненавижу?

Чувствуя себя последним человеком, я пообещала, что попробую изменить его завтра. Младший брат, который ждал, что мне за всё это будет, подло хихикнул, но мама была так взволнована, что ничего не заметила.

Вечером приехал отец.

Ахнула тяжёлая глухая дверь, по полу покатился белый морозный пар, и из него возник папа, румяный огромный полярник в шубе из шестнадцати лохматых собак.

– Ты знаешь, – бросилась к нему мама, – она ненавидит рояль!

– Уже? – весело спросил он и кинул шубу к печке.

Я почему-то отодвинула недопитую чашку и стукнула младшего брата по затылку. Толька попал носом в блюдце и заревел вместо меня.

– Господи, и когда это всё кончится? – простонала мама и посмотрела на потолок.

* * *

После ужина папа сказал:

– Ну ладно, одевайся…

Я сделала серьёзное лицо и влезла в заячий комбинезон, обтянутый серо-зелёной материей. В нём было очень удобно валяться в снегу.

Папа толкнул дверь в сени, потом наружную, и мы вышли.

Чёрное круглое небо опрокинулось над нами. Куда ни обернись – кругом небо, со всех сторон. А прямо над головой блистала самая крупная звезда. Как шуруп, на котором держится всё небо. Даже месяц, узенький, плавал где-то сбоку.

– Видишь, – показал на неё папа, – это твоя Счастливая Звезда.

Звезда подмигнула мне. Я подмигнула ей тоже. Потом прищурила глаза, и у неё выросли длинные сверкающие усы.

– А почему она моя?

– А ты помнишь, где ты родилась?

– Нет.

– Неужели не помнишь? – удивился папа. – Странно… А у меня есть сведения, что ты родилась прямо под этой звездой. Теперь ты понимаешь, как тебе повезло?

– Нет.

– Если человек родился под Счастливой Звездой – всё всегда ему будет удаваться, за что бы он ни взялся. Если, конечно, делать, а не сидеть сложа руки.

Мы ещё походили, поскрипели рассыпчатым голубым снегом. Мне очень хотелось поваляться в сугробе, но теперь это показалось неудобным.

– Папа, а как моя звезда называется?

– Полярная.

* * *

С роялем я всё-таки справилась. Сама.

Этот зубастый хитрый таймень теперь послушно распевал у меня простые нежные мелодии вроде «Не шей ты мне, ма-а-а-тушка, красный са-ра-фан!». Но стоило мне зазеваться, как он больно хлопал крышкой по пальцам или подставлял в темноте сцены толстую ногу.

Учитель музыки стал смотреть на меня как-то иначе. Раньше взгляд у него был пустой и замороженный, а теперь он начал меня рассматривать.

А однажды сказал:

– Дитя моё, руку надо держать несколько иначе… Вот так, вот так, свободнее.

«Дитя моё…» После таких слов я как в атаку бросилась. Часами мучила я своего толстого тайменя, а он жалобно выстанывал: «Не корите меня, не браните!»

Однажды Николай Доменикович принёс мне старые пожелтевшие ноты, осторожно расправил их, поставил на пюпитр и вдруг улыбнулся.

– Попробуйте вот это.

Я, спотыкаясь, начала разбирать. Это было трудно, левая рука разбегалась по всей клавиатуре.

Помогая мне поймать мелодию, он сам стал тихонько напевать. Слов этих в нотах не было, но он их знал:

 
Бегут года и дни бессменной чередою,
Тернистою стезёй к могиле всяк спешит.
 

Голос был дрожащий, старческий, но очень ласковый.

 
Стезя недалека, могила под горою,
Но много на пути судьба нам бед дарит.
 

Я старалась не сбиться, успеть за его голосом и не заглушить…

 
И лишь один цветок волшебный
Нам в утешенье Небом дан,
Силой чудной и целебной
Полон дивный талисман…
 

Он пел и смотрел куда-то вверх, а потом поднял левую руку, на которой пальцы были, и осторожно погладил меня по голове.

И тут я обнаружила, что играю с листа, не ошибаюсь, и в воздух сама льётся мелодия, лёгкая, бегущая, простенькая, и только слова о смерти странно ей противоречат. Не знаю почему, но в эту минуту мне показалось, что я и есть для него этот «цветок волшебный»…

– Умница! – сказал Николай Доменикович.

– А кто это написал? – быстро спросила я, заливаясь краской.

– Чайковский. Старинная французская песенка.

На другой день он не пришёл.

– Заболел, – равнодушно ответил мне завклубом.

– Мама! – прибежала я домой. – Николай Доменикович заболел, дай мне скорее чего-нибудь ему отнести.

– Чем заболел? – спросила мама.

– Не знаю.

– Не пойдёшь. Это может быть опасно.

– Ну да, у него чума, холера, чёрная оспа, и я сразу заражусь! – обозлилась я.

– Как ты разговариваешь с матерью?! – возмутилась было мама, но увидела, как Толька от нечего делать пытается выкрутить фитиль у горящей керосиновой лампы, и кинулась к нему.

Я взяла на кухне бутылку молока, жареного хариуса, завернула всё это в заячью шкурку, чтобы не заморозить по дороге, и вышла.

* * *

Когда я распахнула дверь в избушку, где жил мой учитель, огонёк в закопчённой лампе захлопал и чуть не погас. Николай Доменикович лежал на топчане в ворохе какой-то одежды, и видно было только его лицо, серое, заросшее седой щетиной, с ястребиным носом.

Он хотел встать, но не смог, а когда разглядел меня – удивился, улыбнулся, но о чём говорить со мной – не знал.

Я положила еду на стол, подбросила дров в печку и вскипятила чайник.

– Знаете, как-то отвык я с детьми разговаривать, – сказал он мне и опять улыбнулся.

Я подумала, что да, пожалуй, потому что с детьми на «вы» никто и не разговаривает.

Мы попили чаю, стало тепло. Он что-то мне рассказывал смешное, и мы оба хохотали. Я громко, а он тихонько, будто ему было больно смеяться.

– А почему у вас пальцев на одной руке нет? – спросила я.

– Отморозил, – вздохнул он. – На лесоповале. Садись ко мне поближе, дитя моё, давай лучше поговорим.

Он взял мою руку, погладил.

– Хорошие руки, очень хорошие. Будешь играть.

Руки были красные, в цыпках, мама каждый день говорила, что они «ужасные», но после его слов я в первый раз взглянула на них с непонятным уважением.

– Вот вырастешь ты… У тебя будет большая и смелая жизнь. Приедешь в город, самый лучший, самый красивый на свете, там, на материке…

– А как он называется?

– Северная Пальмира, – опять улыбнулся он. – Ты будешь уже тогда играть по-настоящему. Выйдешь на сцену в зал с белыми колоннами… там ещё такие огромные хрустальные люстры… Они как… ну как бы тебе объяснить это… Как северное сияние, только меньше. Подойдёшь к роялю. Перед тобой будет стоять человек в чёрном с палочкой в руке, а люди внизу. Вот в эту минуту, прежде чем ты прикоснёшься к роялю, я прошу тебя… вспомни обо мне!

Всё это он говорил таким голосом, что я не решалась взглянуть ему в лицо. Взрослые не плачут. Вместо этого они говорят таким вот голосом.

Керосин в лампе кончился, и она стала гаснуть. Я встала и выпустила фитиль.

– Да, ты знаешь, – сказал мой учитель, – я хотел тебе подарить… Вон там, на окошке. Сказки Гауфа.

Лёд толстой шубой намёрз на стекле, и это было хорошо, потому что из окна уже не дуло. Книга лежала на подоконнике давно и немножко примёрзла.

Я открыла истрёпанную книжку с крупными буквами. И как это она попала сюда, на край света? На меня уставился смуглый принц в жёлтой чалме. Он был бы очень красив, если бы не нос. Неужели бывают такие ужасные, такие длинные носы? Сердце моё сжалось: бедный принц!

Я подняла голову и почувствовала, что хочу домой. Скорее. Книга эта показалась мне сокровищем.

– Нравится? – засмеялся он. – Возьми, возьми, мне она уже больше не нужна. Иди, дитя моё, спасибо, что навестила. И никогда не бросай рояль, – сказал он очень тихо и как будто куда-то исчез.

Только я натянула комбинезон, как потухла лампа.

Я бежала бегом по сверкающей под луной белой дороге, и не было в ту минуту счастливее меня никого на свете. Перед самым домом я подняла голову и проверила: моя Счастливая Звезда стояла точно над моей головой!

Через неделю я узнала, что занятий больше не будет, потому что Николай Доменикович умер в больнице.

Могилу долбили долго, в вечной мерзлоте, но глубокую так и не выкопали – холодно было копать.

Завклубом сказал речь:

– Николай Доменикович прожил большую и сложную жизнь. Когда-то он был профессором Петербургской консерватории… Сегодня мы провожаем в последний путь… – Дальше я не слышала, не могла уже ничего слушать.

Застучали молотки, и это было так жутко, что человека забивают гвоздями в ящик, как посылку, что я кинулась оттуда и бежала, пока не увидела двери собственного дома.

* * *

Через два месяца родители опять вспомнили, что лишний шанс в жизни никогда не помешает, и опять послали меня в клуб.

Теперь на месте Николая Домениковича сидела красивая блондинка. И пальцы у неё были все, тонкие, белые, с длинными красными ногтями.

Она как-то с размаху улыбнулась мне, и стало видно, что зубы у неё в губной помаде.

– Ну садись, покажи, что ты можешь! – энергично сказала она.

Я стала играть Чайковского, то самое, что у меня тогда так внезапно получилось, сначала осторожно, а потом всё смелее.

Блондинка посмотрела на меня и зевнула.

– Ну кто же так держит руку? – вдруг дёрнулась она. – Чему тебя учили?

Я начала снова. Пальцы помнили всё сами и летали над клавишами не ошибаясь, легко.

– Ну куда, куда ты поднимаешь локти?! Пусти! – рассердилась она. Села на моё место и очень громко стала показывать, как я должна играть это.

Она играла, играла, а сквозь музыку слышался стук её ногтей о клавиши. Ногти стучали как у собаки, когда она идёт по полу.

Мы опять поменялись с ней местами, я опять попробовала играть. Но мой толстый хитрый таймень, с которым я столько мучилась, превратился в простой дребезжащий деревянный ящик.