Читать книгу "Зорка Венера"

Ничего, по большому счету. И на белом свете, и в ее душе. Просто в ней испортилась какая-то плата, сгорела. Или отошел какой-то контакт. И она не знала, как это можно починить и вообще, можно ли…

* * *

Кира сидела на старой сломанной карусели, про которую все забыли и не увезли на свалку во время реконструкции парка. Ждала Машу. Она очень хотела с ней поговорить. Просто, по-дружески. По-бабьи, в конце концов. Они же подруги, сто лет вместе.

Когда порвалась эта прочная, как ей верилось, нить, что их связывала? Почему она этого не заметила, не поняла… И Машка… Неужели ей пофиг на все эти годы, ради чего она все это затеяла? Сейчас она придет, они поговорят, и выяснится, что это шутка такая, прикол. Ну, поплачут вместе, а потом посмеются. И Машка снова… Кира вспомнила, как в детстве разбила мамину любимую вазу и, чтобы мама не ругалась, пыталась склеить ее. Склеила. Но так криво и косо, что лучше бы и совсем этого не делала. В результате получила двойной нагоняй: вазу можно было бы отдать в руки доброго доктора Айболита, местного умельца дяди Васи, который собрал бы ее так, что и швы никто не заметил. А кто склеит их треснувшую дружбу, где этого умельца найти?

Они дружили с первого класса. Кира сразу выхватила взглядом из шумной толпы худенькую маленькую девочку с коротко стриженной, почти под ноль, головой. Мальчишки сразу ее окружили и стали вопить: «Лысая, лысая!» Кира, отстаивавшая справедливость чуть ли не с пеленок, а еще лупившая всех, кто обзывал ее рыжей, молча взяла девочку за руку и повела в класс.

Когда учительница стала рассаживать их по партам и назвала фамилию мальчика, будущего Кириного соседа, та встала и громко произнесла: «Со мной будет сидеть Маша Агеева!» Учительница хотела было одернуть дерзкую девицу с рыжеватыми косицами, как у Пеппи Длинныйчулок, но глянула на нее, смешалась и кивнула. Так они и просидели за одной партой все одиннадцать лет.

Конечно, Кира спросила подружку, что у нее с волосами. На что та коротко ответила: «Болела…» Но Кира уже знала про детей, у которых после болезни выпадали волосы. Бабушка была волонтером в детской онкогематологии и много про этих детей рассказывала. Что после «химии» у них выпадают волосы. И что они умирают…

К ним домой даже приводила девочку Таню из интерната, на пару часов ее отпускали из отделения. Квартира родителей была в доме прямо возле этой больницы. Тане было лет четырнадцать. Она сидела у них на кухне (мама всегда угощала ее чем-то домашним, выпечкой или просто настоящим украинским борщом по бабушкиному рецепту) и рассказывала про умершую маму, про сестер, про то, как она хочет учиться в медучилище. Когда поправится. Таня умерла…

Когда Кира рассказала про Машу, бабушка спросила:

– Как ее фамилия? Да, была такая девочка. Повезло. У нее ремиссия.

Так Кира впервые услышала слова «рецидив» и «ремиссия». Ремиссия – это было хорошо. А рецидив – плохо. Кире это слово представлялось в виде жуткого дракона, шипящего и изрыгающего из своей пасти пламя: ре-ци-и-и-ди-ф-ф-ф! Тогда впервые, наверное, Кира задумалась о профессии медика. Нужно же кому-то с таким чудовищем сражаться.

Таня умерла от рецидива. Но Маша убежала от этого дракона, или он ее помиловал. И тут через несколько лет, видимо, от стресса, который перенесла во время болезни дочери, заболела Машина мама. И Маша, мечтавшая писать книги, поступила с Кирой в медицинский, хотя после медколледжа хотела подавать документы в Литинститут. Но в Москву она сейчас поехать никак не могла.

Кира приводила ей кучу примеров про писателей-медиков. Маша слабо улыбалась и повторяла: «Да все нормально, Кирюш, ведь правда, ну в каком институте меня писать научат? А здесь материала – хоть отбавляй!» Это точно, сюжеты просто валялись под ногами, вернее, на больничных койках, особенно когда подруги стали работать санитарками в гнойном отделении.

В школе битву за справедливость Кире пришлось вести не один раз. Маша всегда была рядом. И тогда, когда они объявили войну учительнице английского. Та пришла вместо их любимой Леночки, как они ласково между собой называли англичанку Елену Владимировну. Леночка была вынуждена оставить себе часы только в средней школе, а старших отдать другому педагогу. Слег ее отец, ухаживать за ним больше было некому. Переживали они тогда страшно, девчонки даже всплакнули. Но делать нечего, пришлось принять эти изменения как данность и надеяться на лучшее.

Их надежды оказались напрасны. С самого первого дня новая учительница, Светлана Алексеевна, класс невзлюбила, но нелюбовь свою пока не проявляла, хотя она и была буквально написана на ее худом вытянутом лице. Холодно отнеслись к ней и одноклассники Киры.

Однако уроки проходили довольно мирно, пусть и скучно, аж до скрежета зубов. Правда, такой паритет сторон длился недолго.

Однажды Светлана Алексеевна, увидев в руках Киры телефон, прошипела: «Э-э-э… Как там тебя, Галя, немедленно убери телефон!»

Кира сначала не поняла, что это шипение относится к ней, все же у нее было другое имя. Но, подняв голову и увидев молнии в глазах англичанки, летящие в ее сторону, меланхолично заметила: «Уважаемая Светлана… э-э-э… Александровна, вы у нас уже третий месяц, а до сих пор не знаете, что меня зовут Кира». Англичанка молча взяла журнал и вышла.

Молчание повисло в классе. «Ну все, Кирюх, тебе капец…», – глубокомысленно изрек самый оторванный и безбашенный ее одноклассник Генка. «А это мы посмотрим», – ответила Кира, не представляя, что начнется с этого дня на уроках английского. И не только для нее. Теперь оскорбления и двойки посыпались на них, как из дырявого мешка горох. Англичанка раздавала налево и направо обидные прозвища и клички, обзывая их недоумками, дебилами и гаденышами.

Когда Кира возмутилась несправедливой, по ее мнению, оценкой: «Я же все ответила. Почему тройка?» – Светлана Алексеевна расхохоталась ей прямо в лицо и прошипела: «А ты еще не спела и не сплясала!»

Светлану Алексеевну боялся даже директор, к которому приходили жаловаться и ученики и родители. Тот разводил руками и клялся, что до Нового года он ее уволит. Но четверть проходила за четвертью, замены озверевшей англичанке не находилось: в городе был дефицит учителей английского. Англичанка это прекрасно знала. Кириной маме, попробовавшей спокойно поговорить с ней, но не продержавшейся и пяти минут, она кричала вслед: «Теперь мне понятно, в кого ваша дочь! Яблочко от яблоньки недалеко падает!»

И тогда Кира придумала. Маша ее поддержала, хотя и сомневалась в успехе их предприятия. Проштудировав Закон об образовании и проконсультировавшись с маминой подругой, работавшей в другой школе завучем, Кира разработала целую операцию по «низведению» англичанки.

Весь класс написал заявления на имя директора и дружно перешел на дистанционку по английскому, прикрепившись к одной из самых крутых онлайн-школ в интернете. Тем более что те, кто собирался сдавать экзамен, и так ходили к репетиторам, и уроки Светланы Алексеевны им были до фонаря.

Теперь во время ее занятий класс был просто пуст. Народ дружно сидел в рекреации за телефонами и планшетами, и придраться к этой тихой демонстрации было невозможно. Англичанка визжала и топала ногами в кабинете директора. Тот хватался за сердце, призывал детей одуматься, грозил всяческими карами. Но они стойко держались, как матросы «Варяга». И так продолжалось до тех пор, пока у него действительно не случился инфаркт и его не увезли в реанимацию.

После больницы директор в школу не вернулся. Ушла и англичанка. Говорили, что видели, как она мыла полы в супермаркете. Наверное, врали, но Кире было наплевать на дальнейшую судьбу злобной тетки. Что с ней было не так, какие проблемы изуродовали ее душу, она тогда не задумывалась. Да и потом тоже. Как ей удалось уговорить на такой бойкот весь класс, знал только Генка, он же и помог.

Что она ему за это пообещала и сдержала ли свое обещание, о том она никому никогда не рассказывала. Даже Маше. Хотя та догадалась своей женской интуицией рано повзрослевшего ребенка. Видела, как кривилось Кирино лицо при слове «секс». Но очередное сражение за справедливость было выиграно.

А теперь, оказывается, Машка ей это в вину ставила. Обвинила в том, что ради своей цели она по головам пойдет. Вот оно как… Спасибо, подруга. Хорошо же ты обо мне все это время думала. А потом взяла и предала. Нужно признать, ударила больно. Очень больно. Да еще и поковырялась в открытой ране.

Волна отчаяния захлестнула Киру. Маша так и не пришла, хотя бросила сухо, столкнувшись с ней у входа в институт: «Хорошо», когда Кира предложила встретиться на их старом месте. Она смотрела в прямую спину уходившей Маши, ее силуэт в лучах жарившего совсем по-летнему солнца был похож… Да, на ту косо склеенную в детстве вазу.

Кира резко встала, карусель жалобно заскрипела, будто прощаясь. Прощайте и вы, детские иллюзии. И Машка – прощай! Она вдруг поняла, что ей нужно как можно быстрее вырваться из этого хранилища приоритетов, а заодно и из удушливого плена этих иллюзий, которые сама себе и выстроила.

Кира ехала в автобусе домой, смотрела из окна на знакомые с детства улицы и будто видела их заново. Как много изменилось с тех пор, когда они с Машкой были детьми. То, что раньше казалось им таким грандиозным, необычным, скажем, вон те здания жилых домов-башен, которые возводились на их глазах и символизировали собой новую неизвестную жизнь, теперь выглядело претенциозным и дешевым.

Да, что-то меняется. А что-то остается прежним. Или просто портится и разрушается. То, что раньше было дружбой, чем они гордились, стало чем-то таким, что не поддается определению. Как говорится, от любви до ненависти…

* * *

Кира приходила на занятия, слушала лекции, отвечала на семинарах, делала лабораторки. Какое-то дурацкое состояние: ни одной, даже самой захудалой мысли. Казалось, слишком жаркое для этих майских дней солнце расплавило весь мозг, до последней извилины, и в черепной коробке болталось что-то жидко-тяжелое, как ртуть. И серыми тенями проносились равнодушные слова, образы, никак не связываясь в одно целое.

Маша и Артем в институте не появлялись.

«Ну идиоты, пропуски им же отрабатывать придется. Меня испугались, придурки?» – вяло думала Кира.

Но по большому счету ей уже было все равно. Или, по крайней мере, так казалось.

Только однажды на практическом занятии, когда нужно было препарировать лягушку, ей вдруг стало плохо. Перед глазами заплясали синие сполохи, как тогда, в Хатыни, подступила темнота, она начала задыхаться. Кира отшвырнула лягушку с вскрытым брюшком и вывалившимися кишками и уронила на стол голову.

– Что с тобой, Савельева? – встревожилась преподавательница. – Тебе плохо?! Что же ты в прозекторской делать будешь? Тут уж, милочка, нужна натура покрепче.

– Кира! – к ней подошел Стас. Кира давно ловила на себе его взгляд, который про себя окрестила взглядом беременной коровы, но делала страшную рожицу, и Стас, краснея, опускал глаза. – Ты чего это? Эй, ну что ты, в первый раз, что ли, что с тобой? Джек-потрошитель, а я-то надеялся, что твой опыт поможет мне преодолеть ужас при виде крови, и мы, дружно взявшись за руки, войдем в прозекторскую и начнем резать ни в чем не повинные трупы.

Такой была его постоянная манера разговаривать. Всегда он кого-нибудь слегка пародировал: стандартную речь политиков, плохие романы, вернее, претенциозных героев из этих книг, иногда того, с кем разговаривал или о ком шла речь. А часто и самого себя. И все легко, лениво и беззлобно, даже добродушно. Если даже и таилась в этом капелька превосходства, она была незаметна, и главное, он сам это не осознавал.

Кира слабо улыбнулась, достала сумку.

– Все окей, не волнуйтесь вы так, – сказала она и вышла из аудитории.

Она шла по улице, и навстречу ей плыли какие-то искаженные рожи. Они двоились и троились, заглядывали ей в лицо, о чем-то спрашивали. Кира шарахалась от них, рискуя выскочить на проезжую часть, пока кто-то не схватил ее за рукав и не оттащил на тротуар. Кто это был, она не поняла. Так она еще шла куда-то и наконец увидела, что оказалась на вокзале. Вошла в здание, заметила свободное место в самом углу зала ожидания, устало села и закрыла глаза.

Вокзал всегда ассоциировался у нее не столько с путешествиями, сколько со встречами и разлуками. Почему так? На вокзале мы всегда слегка ненормальны и нетерпеливы. Мы теряемся и спешим вместе со всеми. Именно здесь всегда случаются разговоры по душам. Здесь торгуют всякой всячиной. Здесь несутся, опаздывают, нервничают. Здесь воруют, попрошайничают, смеются и плачут. Здесь ярче проявления любви. И, возможно, ненависти. Только здесь ты вдыхаешь тот особый запах дальней дороги, который будоражит кровь, заставляя пульсировать артерию самой жизни…

Вдруг рядом с ней что-то плюхнулось. Она открыла глаза. Увидела небритого парня, возле нее он бросил рюкзак.

– Посторожи, красавица, – мотнул головой куда-то в сторону. – Без паспорта я, со справкой, пойду порешаю вопрос.

Кира не успела сказать ни слова, как тот испарился. Вернулся примерно через полчаса, сел рядом. Заговорил с ней так, будто продолжил начатый ранее разговор или отвечал на незаданный вопрос.

– Я на войну. Я ж вообще сержант запаса. И это… Отсидел я, ударил одного, – Кира вскинула голову. – Да не. Живой он, гад. Упал неудачно, башкой о бордюр. Не мог я смотреть, как он над девчонкой измывался. А получил по заслугам. Только разве докажешь? Как доказать, что чел – сволочь?

Кира молчала.

– Вот то-то же… А сейчас решил – пойду добровольцем. Вот домой уехать надо, маму повидать, а потом туда. С полицией договорился, помогут билет купить. Только денег на билет нет…

Спокойно так сообщил, улыбаясь во весь рот.

– Федором меня зовут. Но это… Я без карточки. Если я тебе переведу попозже, поможешь наличкой?

Кира неожиданно сама для себя кивнула.

– Надо же… – удивился и Федор. Кира достала кошелек. Отсчитала нужную сумму. Подумав, добавила еще немного.

– И куда ты потом, сразу туда?

– Ну да, если что, я и автомат не забыл как держать, – он махнул рукой. – А ты знаешь, я рад. Что у меня здесь? Я в своей жизни здорово запутался. А так смысл появился. Это для меня возможность начать жизнь заново. Новый мир строим. Справедливый.

– Ты уверен? – Кира скептически оглядела парня. Тот повернулся, посмотрел на нее оценивающе, что ли. Потом будто проткнул ее взглядом, как коллекционное насекомое булавкой, и неожиданно снова широко улыбнулся.

– Был я в центре города, захотелось по улицам походить, три года нормальных людей не видел. Стоял на переходе, впереди парочка, девчонка и пацан. Слышу, та говорит, мол, такой прекрасный у нас город, все так классно, но только портит всю картину вот это. И показывает на билборд, где фото погибшего героя. «Зачем это здесь? Это можно куда-то убрать?» Знаешь, что пацан ей ответил?

Федор подождал немного, будто хотел услышать ответ Киры. Но она поняла: нет, не поэтому.

– Он сказал: «Просто не обращай внимания». Нет, я не к тому, что война должна быть везде, как раз-таки здесь ее не должно быть. Упаси Бог. Но Москва, Питер или вот ваш город не должны делать вид, что ее нет. Для вас же войны нет, так? – Кира отвернулась, уставилась в окно. – Да, так… Она где-то далеко. Зачем это надо, наверное, спрашиваете, можно было бы по-другому. Весь мир против нас. Куда мы полезли, кто мы такие? Ведь против нас все!

Кира перевела взгляд на этого странного Федора. Он что, телепат, мысли читает? Только недавно она все это бабушке выкрикивала, возмущалась, протестовала…

– Убивают людей. Молодых ребят. Вы этого все хотите? Нам недостаточно было жертв тогда, на той войне?

– Знаешь, в чем главная проблема любой войны? Вера в то, что ты делаешь все правильно.

Сидевший только что рядом с ней простоватый парень вдруг словно подтянулся. Простота растворилась в жестком прищуре глаз, ставших прозрачно-ледяными. Кира даже поежилась.

– Россия никогда не побеждала благодаря, всегда вопреки. Никто с нами не собирается договариваться. Мы никому в этом мире не нужны, кроме нас самих. И пока каждый это не поймет… А всего-то нужно избавиться от нытья. Мы должны найти свою цель и смысл. Когда мы поймем, что готовы отдать за свою цель, наша жизнь наполнится смыслом. Высокие слова, думаешь?

Кира пожала плечами. Да, именно это она и подумала.

– А я не знаю, как по-другому сказать. У меня в голове вот так все сложилось. И вот еще что. Всем нам что-то придется потерять и отказаться от чего-то привычного. Вы же все только о своей значимости думаете, о том, как вокруг вас все вращаться должно. Думаешь, не знаю, что вы все, студенты, школьники, а есть кто и постарше, сейчас обсуждаете? Братец у меня в девятом классе. Не, ребята, жертвовать чем-то придется, и это нормально. Это необходимо. И тогда победим. Никто не начинает военные операции просто так, особенно когда такие международные последствия. Значит, причины были о-о-очень серьезные, поверь.

– Ты кто? У тебя диплом Гарварда? Сколько же тебе лет? – Кира изумленно смотрела на Федора.

– Ну… В армии служил, там у нас капитан был, историей увлекался. И меня увлек. Вернулся, стал готовиться, хотел поступать на исторический, да. Только вот такая беда со мной приключилась, и все в тартарары… А там, где я был, своя школа. Почище Гарварда. И лет мне немного, поистрепался только чуть.

– А теперь? В смысле учебы?

– А теперь… Как Бог даст.

Кира молчала, она не знала, что ему говорить. Но где-то очень глубоко в ней начала зарождаться странная, не до конца понятная мысль. Она попыталась ухватить ее за кончик и размотать. И тогда эта мысль показалась ей настолько неправдоподобной и сумасшедшей, что Кира попыталась тут же ее прогнать. Но было уже поздно. Мысль висела перед взором как транспарант на демонстрации. Еще и светилась неоном. Ей захотелось заплакать.

Федор снова улыбнулся и, подхватив рюкзак, поднялся.

– Бывай, красавица. Все будет хорошо. И знаешь, мне тебя Бог послал.

И пошел за билетом.

Кира встала. Нет, Федор, это тебя мне Бог послал…

Она вышла из здания вокзала. У первого встречного молодого мужчины спросила:

– Вы не знаете, где здесь военкомат?

Он удивленно оглядел ее с головы до пят и махнул рукой куда-то вправо.

– Вон туда, до перекрестка, а потом налево. Там сразу поймешь…

Кира зашагала к перекрестку, не оглядываясь. Впрочем, даже если бы она обернулась, вряд ли увидела того, кто следовал за ней буквально по пятам. Так хорошо он маскировался.

* * *

Очередь в регистратуру поликлиники, как всегда, вилась до самого входа. Татьяна Кирилловна вздохнула и пристроилась в конец. Тяжелые думы толклись в голове не хуже этой очереди, вяло переругивались, освобождали место другим, еще более горьким и тягостным. Ну почему, почему все это именно с ними должно было случиться? Почему она ничего не знала о своей дочери, где, когда она упустила тот момент, когда Кира перестала ей доверять?

Она не хотела признаться себе, что Кира очень изменилась, когда Татьяне Кирилловне пришлось развестись с ее отцом. Кира стала закрытой. На вопросы не отвечала, былые разговоры по душам и вовсе сошли на нет. А уж когда Степан появился… Татьяна тяжело вздохнула. Нет, а что, ей, еще вполне молодой женщине, одной нужно было век куковать?! Эгоизм это, одно слово.

А сегодня чужие люди сообщили… Хорошо, что в военкомате работал ее бывший ученик, нашел номер, позвонил. Кира молчала, Татьяна Кирилловна пыталась узнать, что случилось, у Кириной лучшей подруги Маши, но та сбрасывала звонки, на сообщения не отвечала. Так и получается, все чужих учила и дома о нравственности и морали рассуждала на примерах великой литературы.

Вот и выучила родную дочь на свою голову. И мама тоже со своими убеждениями! Уж от кого не ожидала, Кира ее единственная внучка! У Татьяны Кирилловны было странное ощущение, что жизнь размахнулась и дала ей прямо в зубы – нокаут! Да, так и выходит…

* * *

Кира постояла перед зеркалом шкафа, стянула через ноги юбку. Вспомнила, как мама твердила: настоящая женщина снимает и надевает юбку только через голову. Кстати, о голове. Где-то она читала, что оружие у биологического вида «человек» только одно – голова. Причем это оружие с отложенным действием.

Можно донести его смысл через эмоции, к примеру. Или через прикосновение. Или укусить. Ладно, это если у кого голова еще на месте. У нее, похоже, не совсем. Хотя… это как посмотреть. Пусть думают, что у нее крыша поехала. Правда, сообщать кому-либо о своем решении она не собиралась. И маму попросит. Да, мама…

Когда-то давно они с мамой отдыхали на море. В тот день тоже искупались и выходили из воды, взявшись за руки. Небольшие волны лениво катались туда-сюда, мягко подталкивая в спину. И вдруг сзади, откуда ни возьмись, на них обрушилась тонна воды, ударила, поволокла по песку, закрутила… Но они не разомкнули рук. Это их спасло, не разметало в разные стороны.

Кира запомнила этот ужас, как цеплялась за плывущий сквозь пальцы песок, как откашливала противную соленую воду на берегу, куда их быстро вытащили люди. Тот ужас она сейчас испытала снова. Волна снова обрушилась на нее, смяла и поволокла в бездну. Только за руку ее уже никто не держит. Мама… Нет, сейчас ей придется выгребать самой.