Читать книгу "Зов. Антология русского хоррора"

Вскрикнув, художник рухнул на снег, задёргался, словно в припадке. Взгляд Бога обжёг тело, глаза, разум. В голове замелькали разные образы, полные немыслимых сочетаний цветов, изображающие странные, несуществующие вещи, иные миры, один из которых был родиной высшего существа, сошедшего в своей бесконечной милости на Землю, чтобы принести людям счастье и застрявший здесь вместе с этими дикарями.

Божество транслировало в разум художника свои мысли, свои желания и мечты, как прежде, когда его тело, не в силах сдержаться, принималось зарисовывать фантасмагорические образы. И теперь художник молил только об одном – стать проводником воли своего нового повелителя, положить всю свою жизнь на служение Ему. И бог милостиво согласился.

– Ид ерв не любит, когда на него смотрят. Удивительно, что ты жив, – произнёс знакомый уже старик, присаживаясь на снег рядом с Артёмом.

– Так вы всё-таки знаете, что девушка ненастоящая? – удивился лежащий на спине парень. Ветер утих. Снежинки, неспешно кружась, опускались на лицо и столь же неспешно таяли. Перед глазами таяли образы, показанные Богом. По всему телу разливалось приятное тепло, приносящее неодолимое желание жить. Жить и творить, запечатлеть, задокументировать Его величие.

– Конечно. Старики всё знают. Она для молодых. Иначе боятся. Не чтут традиций. Хотят уйти.

– Как давно он здесь?

– Очень. Русские пришли за годы до моего рождения. Ненцы за века до русских. Ид ерв был раньше. Ид ерв манит, хочет поклонения. Мы охраняем, не даём.

Старик замолчал, растирая щёки. Где-то в стороне слышались разговоры возвращающихся к стойбищу ненцев, скрипели салазки единственных нартов, в которых везли окровавленную, но гордо улыбающуюся женщину. Глупые аборигены, если бы они только знали…

Откашлявшись, старик продолжил:

– Ид ерв принял тебя. Ты теперь можешь желать. Только подумай, сможешь ли оплатить цену. Мы – народ скромный. Нам бы рыбы побольше. Да чтобы русские не трогали лишний раз. Вот этого и желаем. Взамен отдаём то, что нужно ему. Обычно это немного.

– Ну да, – усмехнулся Артём, – пальчик-другой, ухо, язык. Ни хрена вы не понимаете. То, что вы даёте – просто объедки, унизительная сделка, богу приходится творить чудеса, лишь бы не умереть с голоду. С другой стороны, а как иначе? Других людей здесь нет. Но ничего, я это исправлю…

С этими словами он поднялся и зашагал к городу, не обращая внимания на возгласы оставшегося позади старика. Во рту стояла горечь. На глаза наворачивались слёзы от злости, от иррациональной обиды на ненцев, сотни лет назад обнаруживших Бога и посмевших оставить его себе. Нет, так нельзя! Всё это время на земле жило настоящее божество, которое, в отличие от Иисуса и Будды, можно увидеть, в которое можно не только поверить, но и лично убедиться в его существовании, а они скрывали это от человечества. Еретики! Все они будут наказаны. Но это потом. Сейчас Богу нужны люди, нужна паства, нужна… пища. И Артём готов помочь, готов стать мессией, проводником Его воли. Готов стать Его первым иконописцем.

* * *

Едва он переступил порог, Еване кинулась на шею, зашептала, покрывая лицо горячими поцелуями:

– Живой, живой! Ид ерв принял тебя, как же хорошо, я так волновалась! Я ведь это всё ради тебя. Не могла смотреть больше, как ты мучаешься, как угасаешь, становишься таким же, как остальные. Пустым и никчемным. Ты не такой, я знаю, ты талантливый и видишь мир совсем иначе, у тебя большое будущее, и нужен был лишь небольшой толчок…

– Я знаю, Еване, – улыбнулся Артём, ничуть не удивившись её чудесному выздоровлению. Божество одаривает своего апостола и его близких, это очевидно. Теперь он действительно видел иначе благодаря своему покровителю. Видел её желание: помочь брату открыть новые грани таланта. Видел безграничную сестринскую любовь.

Он крепко обнял её, прижал к себе хрупкое тело.

– Больше ни о чём не беспокойся, Еване. Меня действительно ждёт великое будущее, нас обоих.

В спальне затрещал телефон. Звонил человек Верховцева, спрашивал, можно ли забрать картину на следующей неделе.

– Конечно, – ответил Артём, улыбаясь. – Пускай он присматривает целый выставочный зал. Работ будет ещё много. Одна лучше другой. Люди должны это увидеть. Люди должны узнать.

Эрик Керси

Давно увлекаюсь фэнтези и почти столько же мучаю Word. Есть публикации в различных сборниках. Активно участвую в «Пролёте Фантазии», который люблю всем сердцем. Планирую перейти к крупной прозе.

Семя

«…и мы видим непостижимые аномалии, которые мы как будто с ужасом осознаём благодаря ловким намёкам, в невинности которых мы едва ли можем усомниться, пока напряжённый глухой голос говорящего не внушает нам страх перед неведомым…»

Г.Ф. Лавкрафт

Мечтал ли он о лете? Конечно, мечтал. О своём холодном лете. Когда дыхание на выдохе превращается в иней, птицы, вылетая из-под крыш, падают камнями, а солнце белое, как льдина, преломляется в тысячах кристаллов так, что глазу больно.

Он говорил, что не чувствует тела. Холодные ноги перебирали шаги, словно отточенный механизм, но земли под ними он не ощущал.

– Неудивительно, – вторила я. – Саму холод пробирает. Живёшь от горячей похлёбки до вечернего костра.

А по ночам он нежный, как кот: целует мои пальцы, руки, поднимает взгляд, и я могу рассмотреть в его больших серых глазах янтарные вкрапления. Белая кожа, точно из алебастра, становится горячей и влажной, льнёт ко мне, греет меня, пока трескучий костёр слизывает мрак.

А после всё по нотам: утро забирается в мягкие спальники, трясёт и будит, как верный пёс, поднимает в путь.

– Трогаем! – командует Марк, группа становится на лыжи и выдвигается.

Экспедиции никогда не обходились без проблем. Кроме этой. То ли стылая тишь Северной Земли, то ли опытность Марка – что-то вселяло спокойствие. Дом больных и брошенных стариков-зданий, белых медведей и утопшей в снегах зубастой техники будто уступал сильнейшему: ветры стихали, толстый наст, местами твёрже льда, не давал провалиться, а костры и примусы были жарче обычного.

…

Но иногда, лишь изредка, я слышу вой… Словно плач животного, поймавшего смертельную рану.

По ночам, когда снаружи стихают звуки, и мы с Марком упаковываемся каждый в свой мешок. Тогда сквозь навалившуюся дрёму я слышу ЕГО.

– У-у-у-ум-м-м-м, – доносится издали, с вершин Туманных гор – каменного хребта, что длинным шрамом пересёк восток острова. – У-у-у-ун-н-н-н-нх-х-х-х…

Звук растягивается эхом и тает в морозном воздухе, страх вышагивает по телу ногами-иглами и облизывает нутро холодным языком. Тогда я, дрожа, как струночка, выбираюсь из пасти спальника и в темноте палатки нащупываю мешок Марка. Вот он, рядом. Парень протягивает руку, сжимает мои пальцы, поправляет растрёпанные волосы. И этого хватает, чтобы я снова уснула.

«Хорошо, милый. Ты спокоен – и я спокойна».

А затем мне снится сон.

Один и тот же.

Раз за разом. Будто чей-то дурной коготь вычерчивает его в моём мозгу.

Там есть лес, тёмный и густой, как старое болото, а я парю над ним. Ночное небо уставилось на меня единственным белым глазом, и я крепко жмурюсь. Страшно. Сейчас упаду!

Ныряю под кроны ещё сонных деревьев, и грязно-зелёные листья с шумом смыкаются над головой. Внизу, в самом сердце чащи, пахнет гнилью и сыростью, мокрой землёй, дубовым мхом и… разложением.

В этом месте, только здесь, деревья причудливо корявые и голые, скрюченные даже в стволах, будто от стыда перед одетыми в листву собратьями. И мне ничего не остаётся, как послушно идти по тропке, поросшей живым бархатом. Иногда в босые ноги больно упираются осколки желудей и старых веток, а порой куртка цепляется за шершавую кору. Но я иду, уверенно выбирая дорогу, словно знаю это место, словно здесь уже была…

И я была. Я точно знаю, что через несколько шагов увижу прогалину, освещённую тусклым изумрудным светом. Откуда он? Кажется, что это серебро луны растворяется в лесных красках и облачается в волны тумана, плывёт, несёт меня течением к тому, кто терпеливо ждёт.

Ему некуда спешить. Больше некуда.

Я останавливаюсь, когда различаю спинку бурого кресла. По обе стороны на подлокотниках спокойно лежат дряхлые руки, а над спинкой возвышается седая лысеющая голова. Пальцами правой руки он перебирает большие красные бусины браслета: уцелевших осталось не так много.

Я слышу прерывистый хрип. Сперва я боялась этого звука, но быстро поняла, что старик не ярится, а плачет. Он болен. В его теле разбухает хворь, пожирает нутро. Тело чахнет, последние дни старца сгорают в бессилии, и мне его бесконечно жаль. Он плачет и молит своих детей прийти к нему. Кто-то. Ну хоть кто-нибудь! Он слабеет. Умирает. Ему не выжить без помощи. Старик взывает к своим чадам, но никто не приходит. Он заклинает, обещает отдать всё, что у него осталось, за последнюю встречу, но ответа не последует. Все отвернулись от немощного угасающего отца. Его жизнь будет оборвана здесь, в одиночестве. Я это знаю. Он это знает. И плач старика тонет в скулеже ветра.

Из последних сил большим пальцем руки он продавливает очередную бусину, и та лопается, как тонкая глазурь, из которой вытекает алая жижа.

Старик отсчитывает дни.

И дней осталось немного…

Каждое утро проходит в слезах и объятиях Марка.

– Странная, – еле слышно шепчет. – Опять твои сны? Не бойся, я же рядом.

Да. Рядом. Но о снах мы не говорим.

Как и о ночном вое. Словно для группы из четырёх человек это табу.

Кроме нас в экспедиции по проекту WWF участвует Роберт – американский профессор экологии кафедры биологии альма-матер, и Борис – главный специалист природопользования Ростовской области.

Что же до Марка… Интрижка с Марком закрутилась давно, на последних курсах универа. Он сирота, воспитывался в детдоме, да ещё и был обладателем столь выразительной внешности, так что девчонки со всех курсов и потоков липли к нему смолой, наперебой спешили одарить любовью.

Вот только аристократично бледный светловолосый парень выбрал скромную сокурсницу – меня. Два года прошли как в сказке. Кафе, парки и посиделки дома в его компании становились красочными, будто детские сны.

Но после каждый занялся своим: я осталась в Омске, с роднёй, Марк рванул в Питер, и лишь спустя четыре года мы откликнулись на один и тот же проект.

Списались. Вспомнили. Загорелись.

– Жанна, – негромко сказал он при встрече, – почему я уехал? Почему такой дурак?

– Не всё же в Омске торчать, – улыбалась я. – Брал штурмом Северную столицу. Так и надо! Так и становятся главными экспедиторами.

Но про себя думала: «Дурак».

О сползающем в море Куполе Вавилова трубили все СМИ, да так громко, что не слышал только глухой. Именно исследование тонущего ледника погнало на архипелаг две экспедиции. Первая обследовала остров и прилегающие акватории на вертолёте. Нашей же задачей было исследовать тело ледника здесь, внизу. Мы станем свидетелями умирающего Севера, что рассыпается перед хищным оскалом глобального потепления. Страшно… Реальность всегда страшнее.

Мой фотоаппарат то и дело страдал от температурных перепадов: залипала спусковая кнопка затвора. Устройство то привыкало к морозу, то возвращалось в тепло, моментально покрываясь тонким слоем инея. Я боялась, что выйдет из строя, или резко сядут все аккумуляторы, включая запасные. Да и объектив один: менять стёкла на морозе не так просто.

По пути я делаю снимки снежного покрова с редкими проступающими пятнами земли. Иногда захватываю брошенные полярные станции, вросшие по окна в снег, реже – чаек и поморников. Некоторые фотографии получаются размытыми, а некоторые… странными.

– Белые полосы… – бормочу под нос.

– Что, прости? – краснощёкий улыбчивый Борис смотрит на меня вопрошающе.

– А, нет. Ничего, – улыбаюсь в ответ, стоя на колене и перебирая снимки. – Просто странные блики на фото. Может, отсвет… Хотя за мою практику такое впервые.

– Дай-ка.

Протягиваю ему камеру.

– Возможно, фотоаппарат не успел остыть. Такое бывает, – снова белозубо улыбается ростовчанин.

– Я даю камере время. Минут двадцать минимум.

– Или запотевает зеркало. Не снимала объектив на морозе?

– Нет. Он у меня один.

Кто-то резко стирает улыбку с лица Бориса. Он смотрит на меня переменившимися глазами. На секунду мне кажется, – нет, я почти уверена, – что в ледяном воздухе потянуло гнилью и прелыми листьями… В нос ударил густой запах плесени. Но откуда?

– Значит, тушка полна пара и её прихватывает, – на последних словах он делает такой акцент, словно объясняет раздражающей его первоклашке.

– Поняла.

– Купи нормальную сумку и забрось в неё силикагель. Ты же фотограф. Должна понимать такие вещи. Держи.

Он грубо отдаёт мне горе-устройство, которое я чуть не выпускаю из рук, и несвежий запах лесного разложения становится невыносимым. Готова поклясться, что у Бориса всегда были тёмные глаза. А теперь на меня уставились поблёкшие радужки, словно выгорели на полярном солнце и стали серыми, как дым. Меня передёрнуло.

Он снова растягивает потрескавшиеся губы в улыбке и возвращается к исследованию наста.

Странный запах умирающего леса рассеивается. С опаской гляжу по сторонам: что это было?

В нескольких шагах от нас Марк берёт пробы льда. Метровое лезвие финской пилы с лёгкостью вгрызается в заснеженный бугорок, скрипуче стонет и выплёвывает ледяную крошку. Движения парня быстрые и уверенные, пропитанные годами опыта. Истинный лидер. Другого не надо.

Он замечает мой растерянный вид. Дорезает последние сантиметры. Бросает пилу. Подходит.

– Что случилось?

– Не знаю, как сказать, – что-то странное мямлю я. – Почему я такая проблемная? Почему всего боюсь? Наверное, я просто обуза для команды.

– Ну же. Ты чего? Всё хорошо ведь. – Он обнимает меня, и мне становится спокойнее. – Это же я. Что случилось?

И не могу ему признаться во всём, что вижу, слышу, чувствую. Лепечу лишь:

– Борис ведёт себя странно. Он думает, что я неумёха. Разговаривает на повышенных тонах. Что с ним?

– Не с той ноги встал. Со мной тоже огрызался сегодня. Не бойся. У всех одна цель, и никто не будет вставлять палки в колёса, каким бы ни было настроение. – Он гладит меня по щеке. – Хочешь, я поговорю с ним?

Киваю. Парень подзывает Роберта, чтобы тот остался со мной, – только сейчас понимаю, что меня бьёт дрожь, – а сам уходит к Борису.

И что бы я делала, не будь здесь Марка? Попадись экспедиция с кем-то другим, как бы отстаивала себя? И отстаивала бы вообще? Слабая, немощная девчонка со сломанным фотоаппаратом. Да есть ли от меня прок?

– How are you? Look at you, dear, you're shaking like a leaf! Do you mind if I hug you like Mark did? Можьно?

– Sure, – киваю.

Русский Роберта был плохим, но он старался. И мы старались для него, переходя на английский.

Не заметила, как начала кочевать по объятиям. Ну прямо как маленькая девочка. Вот только объятия страха оставались самыми цепкими.

Даже находясь с Робертом вот так, я закрываю глаза и вспоминаю сны, рождённые над толщей морского льда. Кривые деревья с опавшими, истлевшими до скелета листьями, а среди них он – старый человек, чьи узловатые пальцы проламывают ярко-алые бусины, одну за другой. И всё это под немой оскал луны, щербатой за торчащими в небо ветками.

Никогда не видела его раньше, не знаю, кто он. Быть может, он создан только моим воображением. Но так… реален.

Открываю глаза, и Север встречает чистой белизной, словно кто-то натянул на этот кусок земли свежее постельное бельё. Мороз всё так же колет в щёки, а чуть поодаль снова раздаётся плач финской пилы. Да, Марку было бы проще без меня. Но пока он рядом, меня это не волнует. Вот такая эгоистка.

– Okay, let's get back to work. – Отпускаю Роберта.

Но он не отпустил.

– Роберт?

Его пальцы больно упираются мне в рёбра сквозь многослойную куртку.

– Роберт, перестань. Stop!

Он не отпускает, но аккуратно поворачивает меня, и вот наши глаза устремлены в одну точку.

– Look. Look at this!

Передо мной заснеженная равнина с редкими проплешинами земли. Горизонт едва различим на фоне белёсого неба. Я всматриваюсь, но не замечаю ничего необычного. Кажется, издалека еле слышно раздаётся гул вертолёта. Где-то близко вторая экспедиция?

Роберт нервно трясёт меня сзади, вытягивает руку из-за моего плеча вперёд, в сторону белой пустыни:

– You see?!

Я кручу головой.

Роберт возбуждённо хватает фотокамеру, висящую на моём плече, протягивает мне.

– Hurry up! Take a picture of it! Please!

Я не хочу, но он, словно одержимый, вталкивает тушку мне в руки, кричит.

– Now! Shoot!

Неохотно включаю камеру, нацеливаю в направлении, куда указывает его палец, нажимаю кнопку спуска.

– It’s looking at you! – сдавленно хрипит Роберт.

Я удивлённо смотрю на него. Он испуган, глаза безумно всматриваются в пустоту. Да что с ним такое?!

И тут накатило. Плотный сгусток смрада сбивает с ног. Невозможно дышать. Мгновение – и меня буквально выворачивает наизнанку. Темнота обрушивается ударом взрывной волны. Хочу вырвать, но ничего не получается. Придя в себя, понимаю, что стою на коленях и судорожно пытаюсь вытолкнуть из себя горечь, стиснувшую горло, прогнать остатки невыносимой вони, которой, кажется, пропиталось всё тело.

Сквозь слёзы, застилающие глаза, вижу подбежавшего Марка. Он склоняется надо мной, берёт за руку.

– Жанна, что с тобой?!

Я слабо мотаю головой, не в силах даже промычать что-либо в ответ. Он садится в снег рядом, обхватывает меня, поднимает и усаживает к себе на колени. Мне становится легче, я почти счастлива – чистый морозный воздух заполняет лёгкие, разгоняя случившееся, как кошмарный сон.

В стороне Роберт что-то возбуждённо рассказывает Борису. Борис хмурится, успокаивающе похлопывает его по плечу.

Марк присматривается ко мне.

– Тебе уже лучше?

Киваю. Марк встаёт, поднимая меня, ставит на ноги.

– Выпьешь горячего?

Снова киваю.

Через мгновение парень приносит термос и, наполнив мою чашку ароматным чаем, отходит поговорить с Борисом.

Глоток чая согревает горло, жизнь возвращается в своё русло. Включаю камеру, пытаясь рассмотреть последнее фото. Кадр испорчен, как и прошлые. На снежной равнине ничего нет, на экране видны всё те же белые полосы. Ближе к краю кадр размыт, словно на нём клубами собрался туман. Кажется, что сгустки образовывают согнутую размытую человеческую фигуру. Только такого человека быть не может – фигура слишком высокая, до неба.

Странно, откуда мог взяться туман? Никакого тумана не было…

Краем уха слышу мужской разговор. Борис вполголоса что-то твердит Марку, о чём-то спрашивает. Марк перебивает его.

– С ней всё в порядке!

Он поворачивается и возвращается ко мне.

– Можешь идти?

Я улыбаюсь ему. В этот момент я остро чувствую: Марк прав – со мной всё в порядке. Теперь всё будет хорошо.

К вечеру мы изрядно утомились. Разбор саней-волокушек и установка двухместных палаток въелись так, что всё выполнялось без осечек. Наш лагерь из финской свечи, котелка и двух красных палаток с газовыми примусами был разбит за двадцать минут. Традиционный бефстроганов расплывался приятным ароматом, но недолго: мы быстро прикончили сытное мясо и принялись за чай.

Ловлю себя на мысли, что не могу не смотреть на Бориса. В отсвете огня его выцветшие глаза кажутся насыщенно-рыжими, почти красными… как бусины браслета.

Он замечает. Я смотрю в свою чашку.

Игра в гляделки продолжается, пока горячий ужин не оседает в наших желудках, и все четверо не расходятся по палаткам.

Сейчас – не так. Я не запускаю пальцы в его волосы, его руки не скользят по моим бёдрам, мы не думаем ни о чём. Проклятое сегодня выжгло клейма на наших спинах, зацепив крылья, на которых мы летали. Бесцветная реальность просочилась в сказку этим мерзким сегодня.

Что ж. Утро вечера…

Палатка наполняется теплом примуса, и Марк тушит огонь.

– Ты знаешь обо мне?

Деревья тянут ко мне свои вены, слегка царапают лицо шершавой кожей.

– Я вижу тебя, – отвечаю в спину. – Каждую ночь.

Кивает.

– А ты для меня – невидимка, – скрипит как жернова старческий голос. В словах прослушивается беззубый рот. – Но я знаю, что ты здесь. Я чувствую тебя.

Невидимые доселе вороны разрывают лес криком, хлопают крыльями и улетают прочь, в сторону луны. Что-то всхлипывает у правого уха. Я резко оборачиваюсь.

На меня смотрит спинка бурого кресла. Он переместился?..

– Это мой мир. И не мой. Что я здесь могу? Глупые фокусы? Я скучаю по ледяным степям, обжигающим стопы холодным огнём. Мне не хватает чистого морозного воздуха. Я задыхаюсь в треклятых топях.

В нос снова ударяет густой запах гнили, пропитывает одежду, выедает глаза.

– Ты же понимаешь меня, дочка?

Старик пытается встать, но падает обратно в кресло. И хрипит. Хрипит. Кашляет.

Невыносимо мне это! Не могу смотреть на страдания старенького. Я выбегаю на прогалину, подхожу к нему и сажусь на колени. Боялась, что его лицо искажено, как это бывает в страшных снах. Но на меня взирают глаза, вокруг которых в морщинах собралась влага. Глаза уставшего дедушки.

– Они бросили меня, – морщится и снова плачет он, утирает слёзы костлявыми руками. – Ни один из сыновей не пришёл ко мне. Стыдятся меня и себя.

Не знаю, как утешить, и просто заключаю его холодную руку в свои ладони.

– Ты же видела… Ты знаешь.

Я видела. Каждую ночь являлось мне его ожидание. Он молил детей прийти, но говорил с пустотой. С какими же каменными сердцами нужно родиться, чтобы отвернуться от немощного отца?

– Чем вам помочь? Скажите, и я всё сделаю.

Тишина. Но длится лишь мгновение.

Я начинаю видеть полосы, как те, что на фотографиях: сперва ими покрывается лицо дедушки, затем – всё его тело, кресло и весь лес. Белые полосы движутся, моргают, как телевизионные помехи. Между этим мельтешением успеваю заметить, как старичок с грустью и благодарностью улыбается. Всё шипит, а сквозь шум:

– Пусть он замолчит… этот вой… Они все… одинаковы.

– У-у-у-ум-м-м-м…

Этот раз другой. Я очнулась от накатившего ужаса и холода в ногах, но уже утром, когда стены палатки светло-малиновые. Слышу, мужчины говорят на повышенных тонах. Освобождаюсь от оков мешка, одеваюсь с прытью солдата и рвусь наружу.

– Что стряслось? – волнуюсь, голос выдаёт дрожью.

– Роберт, – выдохнул ростовчанин.

– Что с ним?

– Думаем, микроинсульт. Речь тянет, мычит. Сама глянь.

Шок. Ноги ватные, но я бреду к их палатке. Роберт на своём месте. Кажется, с ним всё хорошо, но глаза слезятся, красные, а радужка будто… посветлела.

– Роберт, – осторожно присаживаюсь рядом. – Как ты?

Он косится на меня глазами навыкате, грызёт губы, что-то мямлит. Наклоняюсь к нему, ближе, ещё. Сквозь чавканье и мычание слышу ломаный русский:

– Заточьеноу.

Присматриваюсь к его окровавленным губам и замечаю ожоги.

– А это что такое?

– Я дал закурить, – Борис разводит руками. – Он сдуру сильно затянулся и…

– Да как так… – Злюсь. – Да что же ты творишь? Ему плохо!

– Я всё сказал ему, Жанна. – Марк берёт меня за руку и уводит из-под тяжёлого и безумного взгляда Роберта. – Идём, идём. Нам нужно спешить.

А он всё смотрит, сверлит. Не по себе от его взгляда, но ровно до тех пор, пока нас не разделяет тент.

– Бедный Роберт, – шепчу Марку. – Как же он? Не слишком ли мы торопимся?

– Погода портится, а здесь мы как на ладони. Нужно идти к горам у Фьордового озера и заночевать у подножия.

И правда, ветер усиливается.

Мы быстро собрались и выдвинулись, но я всё поглядываю на американца. Кажется, ему чуть лучше. Но он продолжает неразборчиво бубнить:

– Заточьеноу…

Чем ближе к Фьордовому озеру, тем сильнее ветер. Идти стало невозможно: мы сняли лыжи и сложили их в сани.

– Прикройте лица! – командует Марк, и мы послушно натягиваем маски повыше.

Что-то не так. Воздух меняется. И он тоже это заметил. Человек, который укрощал дикие земли Севера, более не властен над ними?

– Стройтесь в линию! – гремит его голос в поднявшемся ветре. – Прикройте друг друга!

Мы сделали, как сказал Марк, и в тесном строю двинулись вдоль озера, силясь угадать норовистый характер северной природы.

Он идёт впереди, а следом Роберт, я и Борис, почти вплотную друг к другу. Холодно. Как же холодно! Под свист ветра и скрип наста в голове пульсирует жаркая лихорадочная мысль: «Не умереть».

Я то и дело выглядываю из-за плеча Роберта, стараясь выцепить взглядом синюю куртку Марка.

Американец плетётся, съёжившись, сбиваясь с шага. Иногда приходится, помогая, подталкивать его в спину. Он и впрямь очень слаб. Под ледяными порывами Роберт то ли постанывает, то ли скулит на ходу. Или так завывает вьюга?

Крошки снега забиваются за края маски, мелкие уколы зло обжигают лицо. Пытаюсь прикрыться рукой от ветра, отворачиваюсь. Справа внизу, сквозь белёсую вьюжную завесь, виднеется Фьордовое озеро. От течений в глубинах на льду образуются трещины. Эти тёмно-синие проёмы, напоминающие разводы плотной гуаши на холсте, ведут в ад. Мы близко к озеру, идём почти по краю берега. Ветер усиливается, будто пытаясь сбить с ног.

Борис уверенно идёт сзади, словно радуясь бушующей ледяной мгле, с нечеловеческой лёгкостью тянет все сани с грузом. Хотя труднее, чем ему, приходится Марку. Он впереди – настоящий вожак – встречает грудью ветер, прокладывая дорогу остальным. Беспокоюсь, как он.

Вдруг впереди раздаётся хруст наста, гулкий шлепок и глухое шипение скользящей снежной массы. Роберт спотыкается, падает. Впереди просвет – там, где должна быть спина Марка. Не успев удивиться, падаю на Роберта. Перед глазами темнеет полоска льда, уходящая вниз, к озеру. Тело действует само, и я рывком переползаю через копошащегося Роберта. Успеваю увидеть упавшего Марка, скользящего по языку льда в сторону озера. Он пытается затормозить, уцепиться за что-то руками, но ветер толкает, выносит мимо зазубрин торосов на ледяную гладь озера.

Сознание приближает лицо Марка, как на фотозуме. Ясно вижу бледную кожу, нервно сжатые челюсти, растерянный взгляд. Ветер сбивает капюшон и расколотые очки, треплет его светлые волосы. Подавив рвущийся крик, не отдавая себе отчёта, бросаюсь на полосу льда – что это, замёрзший ручей, ставший прикрытой снегом западнёй на нашем пути? – и меня тянет вниз, следом за Марком. С той разницей, что выносит в сторону, к торосу, где я торможу, застряв в сугробе.

Оглядываюсь в поисках подмоги. Роберт, приподнявшись, по-собачьи смотрит на нас. Нет! Понимаю, что это не вариант. Борис, оценив обстановку, отстёгивается от саней, пытается осторожно спуститься, чтобы не попасть в ту же ловушку. Не успеет!

Рука нащупывает нож на поясе. Это якорь! На четвереньках выползаю на лёд. Ветер сносит меня по скользкому, как стекло, льду. С размаху долблю лёд ножом, оставляя зазубрины, это не позволяет порывам нести меня дальше. Осторожно ползу к Марку.

Лёд как зеркало, ветер смёл с него снег. Марка относит всё ближе к изломам ледяных прогалин на поверхности озера. Он пытается встать, поскальзывается, падает. Ветер толкает Марка, не оставляя надежды. Ползу к нему быстрее, отчаянно кричу:

– Марк, держись!

Он в ярости от беспомощности, взгляд наливается мрачной злостью. Чудом Марк останавливает скольжение у самой кромки ледяной трещины. Под толчками ветра Марк поднимается – вначале рывком на колени, а потом, поймав промежуток между порывами ветра, встаёт на ноги. Сердце моё замирает – я вижу мужчину, который, стоя на краю гибели, упрямо глядит снежной буре в лицо.

Так продолжается лишь мгновение – лёд проваливается, и Марк, взмахнув руками в падении, столбом уходит в воду.

Из моей груди вырывается сдавленный, прошитый болью крик. Я кричу и плачу. С трудом встаю, поскальзываюсь, бегу к нему. Но кто-то резко хватает меня за рукав и швыряет в сторону берега. За стеной слёз я различаю широкую спину Бориса. Он обвязывается верёвкой сам и завязывает её у лапки лыжной палки. Сквозь смыкающиеся веки вижу, как Борис ложится на живот, подползает к месту, где провалился Марк и… сознание отключается.

Не знаю, сколь долго длилась спасательная операция, но очнулась я уже в наспех разбитом лагере у одной из гор: здесь было не так ветрено.

Марк!

Схватываюсь. Понимаю, что лежу на своей куртке. Осматриваюсь в поисках любимого. Чуть поодаль, метрах в десяти, трещит и плюётся искрами финская свеча, у неё молча сидит Роберт, копошится Борис с обледенелыми волосами и красным лицом. Рядом с ним на второй куртке лежит свёрток из трёх тёплых одеял.

Не раздумывая, вскакиваю на ноги и подбегаю к свёртку.

– Как он?!

– Живой, – безразлично отзывается ростовчанин. – Спит.

Одно из одеял на Борисе. По мокрой одежде и сброшенной куртке понимаю: нырял. То ли на фоне покрасневшей кожи, то ли от переохлаждения, его глаза почти белые.

Он ловит мой взгляд.

– Провалился трюк с верёвкой, – бурчит под нос. – Он уже ни на что не реагировал. Бросился за ним.

Несмотря на всё, я ему благодарна, хочу сказать это, но мысли не здесь.

Слегка разворачиваю одеяла. Лицо Марка… будто ещё бледнее. Чётко очерченный нос с небольшой горбинкой, высокие скулы, красивый изгиб бровей… Мой ледяной принц, любимец всех студенток нашего университета. Они бы отдали всё за тебя.

А я что? Потеряла сознание…

Он открывает глаза.

– Как ты? – еле слышно спрашивает.

– Я-то? – улыбаюсь, а слёзы градом. – Даже сейчас ты… обо мне…

Начинаю реветь, как дура, и целую, целую, целую.

На сегодня наше путешествие окончено. До сползающего Купола Вавилова ещё прилично: сейчас мы куда ближе к леднику Карпинского. Но если хорошо отдохнём, завтра будут силы преодолеть большое расстояние.

К вечеру самочувствие Марка улучшается. Наваристый суп и горячий чай окончательно восстанавливают силы главного экспедитора.

Палатки набрали нужное количество тепла, и мы привычно упаковываемся в спальные мешки. Перед тем как провалиться в сон, я слышу, как Марк бормочет: «За что ты так со мной? За что?» Понимаю, что ему что-то снится, и сама отдаюсь сновидениям.

В лесу стало затхло и душно. Последние деревья сбросили листву, хоть трава ещё зелёная и мягкая. Да и птиц больше нет. Все обитатели больного леса покинули его. Пусть мрёт без них. Только изумрудный туман всё так же преданно клубится на прогалине, танцует, обвивает подлокотники.

Старик один. Он крутит в пальцах заметно поредевший браслет, точно сломанную игрушку. Хотя это уже не браслет: на нитке блестит последняя бусина. Он смотрит на неё и приговаривает:

– Воет-воет, завывает, зовёт меня волчонок.

Под ногами дедушки болото из травы, грязи и вязкой алой жидкости из раздавленных бусин.

– Знаешь, кто воет по ночам и не даёт нам покоя, дочка?

Мотаю головой. Он грустно улыбается:

– Мой сын…

– У-у-у-ун-н-н-н-нх-х-х-х…

Очнулась от низкого, утробного воя.

Сегодня он не такой. Ближе, больнее. Прямо у палатки… Стоит выйти наружу – и вой заполнит до краёв, сцапает хваткой огромных лап. Выкарабкиваюсь из спальника, переползаю к Марку. Неужели он не слышит звериный плач? Осторожно тормошу его за плечи, шепчу: