Читать книгу "Манечка, или Не спешите похудеть (сборник)"

Виталий решил уйти завтра же, пока обременительные отношения не зашли слишком далеко.

На прощание грузин крикнул из отъезжающей машины:

– Смотри, Выталик, Манящу не обижай!

Виталий не ответил. Обнял Маняшу за плечи и повел к дому. Всходя на крыльцо, спросил:

– Скажи, если исключить драку – тебе понравилось? Хорошо было в ресторане?

– Да, – рассеянно ответила Маняша, размышляя ни о чем и обо всем. – Хорошо. – И робко дополнила: – Но если бы мы остались дома, мне тоже было бы хорошо.

Виталий почему-то громко рассмеялся и потом еще долго и загадочно посмеивался. Она не поняла, почему ее слова показались ему такими смешными. Не обиделась и тоже малость посмеялась – из вежливости.

– Хочешь, завтра опять пойдем? – справился он, открыв заслонку, и закурил в печь.

Виталий загадал: если она ответит утвердительно, он обязательно закажет музыкантам «Звезду рыбака». Ребята немолодые, должны знать песню. И, может быть, сыграют его любимое – «Я хочу быть с тобой». А если Маняша скажет «нет», он поговорит с ней начистоту и уйдет сегодня же, сейчас, не дожидаясь рассвета. Виталий не признался бы себе, что сопротивляется уходу, но с удивлением подметил волнение в груди и невольно затаил дыхание.

– Как ты хочешь, – сказала Маняша с ударением на «ты», улыбаясь радостно и доверчиво. – А я хочу так же, как ты.

Маняше и в голову не пришло, в каком раздрае находится злополучная бродяжья душа. Ничуть не думала она и о том, во сколько обошелся ее сегодняшний выход в свет и откуда взялись у бомжа такие большие деньги. А Виталий в ресторане, кстати, отметил, что она даже не обратила внимания, как он закладывает крупную купюру в белую с золотом папочку меню. Виталий тогда растерялся, досадуя на Маняшину непосредственность и восхищаясь ею.

– Знаешь, я бы выпил чашку горячего чая, – вздохнул он. – Очень горячего и очень густого. Чай бы меня взбодрил.

Взбодрить его после Маняшиных слов мог бы не только чай и даже совсем не чай. Под ложечкой снова засосало. «Ложечка требует рюмочку», – усмехнулся Виталий и шикнул на себя. Его женщина послушно пошла заваривать чай…

Утром он проснулся раньше намеченного. Лежал, разглядывал разводы побелки на дощатом потолке, пока не надоело. Поднялся, как мог, бесшумно.

– Ты разговаривал во сне, – сказала Маняша, не открывая глаз.

– Что я говорил? – непринужденно поинтересовался Виталий и натянул старые дедушкины штаны. Они оказались ему впору. Маняша нашла их вчера в шкафу.

– Ты говорил: «Еще немного потерпи, Егор, сейчас я тебя вытащу». И еще: «Прощай, Егор».

– А-а, ну-ну, – отозвался Виталий, выходя в сенцы.

…Маняша почувствовала на веках тепло солнечных лучей. Показалось, к кровати сейчас подойдет дед Савва с кружкой холодного молока и горячим кренделем в руках. Наверное, она опять на несколько минут уснула. Маняша вдруг поверила, что еще не стала взрослой и толстой, а была пухлой по-детски, и щеки ее покрывал ребячий румянец. В окно лилось летнее солнце. Маняше хотелось понежиться в теплой постели, поспать немного, совсем чуть-чуть перед тем, как она встанет в прохладное утро и побежит к Мучаче, самому доброму и умному козлу на свете…

Маняша удивилась: неужели ей приснилась вся последующая жизнь, и пока не случилось смерти Мучачи, деда и матери, не существовало скучной библиотеки, не было рядом тети Киры и кошки? Значит, не было ни ресторана, ни бомжа, ни проведенных с ним стыдных и прекрасных ночей?..

На этой мысли встревоженная Маняша вскочила с постели. Сорвала с себя ночную рубашку и тут же в смущении снова нырнула под одеяло. В комнату с полным тазом только что выкопанных клубней картошки вошел обрадованный ценной находкой Виталий.

Он поддался чувствам. Решил позволить выбор им, а не голове. По крайней мере, пока. На дачный период, до приезда легендарной тети Киры, судя по скупой Маняшиной характеристике, дамы весьма суровой. Не его дело. Если Маняша нуждается в установленных теткой правилах, пусть поступает, как ей удобно. И все же время от времени становилось обидно за Маняшу. Хотелось взглянуть на тетку взыскательными глазами.

Один глаз Виталия между тем напоминал проклюнутый глазок картофельного клубня, другой сиял в полную силу, и оба по разным причинам были неистово синими. Виталий с удовольствием наблюдал, как из-под ножа, воспрянувшего в сноровистых женских пальцах, выбегают и струятся в миску кольца картофельных очистков. Его завораживали спокойные руки Маняши. Руки текли от предмета к предмету ласково, плавно и вызывали их праздничное оживление. Она не сознавала своей соблазнительности. Платье мягко облегало Маняшино округлое тело, и на летнем зеленом поле распускались в движениях лепестки красных цветов. Виталия зачаровывало все, что окружало Маняшу. Парчой переливался в его глазах сковородный круг жаренного в шкварках картофеля. Стол пятнали подвижные солнечные веснушки, сквозящие в ветках рябины. От кругового вращения ложки вспыхивал золотыми бликами чай с сахаром – Маняша любила сладкий…

«Тихая красота», – думал Виталий умиротворенно, как не думал очень давно. В последний раз, наверное, в тот вечер, когда, осматриваясь кругом, сидел на скальном выступе в наполненной тишиной тайге, и ничто еще не предвещало катастрофы. Но об этом вечере он не вспоминал.

Виталий не вспоминал о нем и позже, за все полмесяца жизни с Маняшей. Смерть друга отпустила его.

…Они разговаривали на односложном, исключающем пустой треп азбучном языке, как люди древних веков. Именно такой язык оказался наиболее приспособленным к их простому бытию, к совпадению мыслей, чувств и событий. Телевизора в доме не было, внешний мир сюда не лез, и все намеки на цивилизацию исчезали к ночи с электрическим светом. Невидимый простор становился шире, делился не на сколько-то миллиардов людей, а всего на двоих.

Погода благоволила к ним. Солнце сияло хотя и отстраненно, но лучи его в обеденные часы были почти по-летнему щедрыми. Тепла хватало и для вечера. Виталий не помнил такого доброжелательного сентября. Печку они топили раз в три дня. Еду Маняша готовила на уличной печи под навесом. Виталий находил благодать во всем, даже в этих нехитрых трапезах. О водке он теперь вспоминал нечасто и радовался, что доставало воли препятствовать беглой жажде. Это было уравновешенное время, лишенное внешних вибраций, будто вырезанное из вечности специально для Виталия и Маняши.

Синяк ее стараниями скоро сошел на нет, и Виталий посвятил день разным делам, ставшим неотложными. Город представлялся назойливо суетным и неосновательным. Любой муравейник в лесу, с его бурливой деятельностью, казался значительнее, чем душные улицы с их бестолковой толчеей. Виталию и раньше случалось воспринимать городскую жизнь так же. Вернувшись домой с полевых, он жадно предвкушал встречу с Варей, городом, развлечениями, в которые окунется вместе с женой, и неизменно разочаровывался. Его снова влекло к тайге, к суровым хребтам и опасным речным перекатам… А сейчас тянуло к Маняше.

Он продал, как обещал, машину и гараж соседям. Мишка за спиной Галины заговорщицки шепнул:

– Ну, как у тебя? – и почему-то показал палец, опущенный вниз, словно римлянин на гладиаторских боях.

Виталий поднял свой палец вверх, и сосед кивнул, понятливый и счастливый. Под конец беготни по оплате коммунальных долгов Виталий встретил знакомого из геологического управления, и тот сообщил, что вновь начали муссироваться слухи о разработке месторождения, открытого Егором.

…Почти весь этот день Маняша просидела в ожидании у окна. Но она не скучала. Во-первых, навязывала на прохудившиеся дедовские носки новые пятки, добавляя к ниткам вырезанные из эластичных колготок тонкие ленты для крепости. Во-вторых, слушала дедушкин радиоприемник с ситообразным кружком и двумя немудреными кнопками «вкл» и «выкл». Какой-то чиновник из мэрии читал очень убедительный доклад о дедуктивных решениях и стратегии, призванной улучшить будущее города-юбиляра и, следственно, горожан. Маняша представила этого чиновника и других, тоже убедительных, важных, сидящих в недосягаемых глубинах правительственных домов, оснащенных противопожарными устройствами, сигнализацией, военизированной охраной. Вспыхивали и гасли даты, юбилеи, праздники, визиты высоких гостей. Эпоха горстями-неделями отсыпала крошево буден. Серые, деловитые, как мыши, копошились часы-минуты в негостеприимных кабинетах, где творились реформы и планы, по-архитекторски именуемые проектами. Отставив на минуту вязание, Маняша задумалась об одном-единственном условии хорошей жизни для людей. Оно было таким явным, что сделалось стыдно за представителей власти. Для такой жизни не нужны никакие стратегии. Нужно, чтобы власть относилась к народу как к себе. И все. И нет иных дедуктивных решений.

Маняша нажала кнопку «выкл» и заткнула чиновнику его болтливый рот. Начала размышлять обо всем, на что бы ни наткнулись глаза. Через каждые пять минут они устремлялись к калитке и небу. По небу шествовали облака, прошитые сбоку, по оборочно-кружевной подгонке, самолетной строчкой…

Виталий приехал на такси с кучей продуктов и букетом красных роз в хрустящей упаковке, и снова Маняша не спросила, откуда взялись деньги. Бывшая жена непременно потребовала бы отчета, с последующим нытьем о сотнях, выкинутых на ветер за букет. А Маняша, румяная от восторга, носилась с трехлитровой банкой и розами по дому и то сюда их пристраивала, то сюда. Везде цветы казались ей к месту, но хотелось поставить так, чтобы и розам было удобно, чтобы хватало им света… Никогда еще не получал Виталий столько удовольствия от подношения подарков.

В обращенном к нему взгляде сияли благодарность и несмелая нежность. Виталий теперь знал: Маняша не из тех женщин, которые входят в горящие избы, а к коню она вообще бы не подошла, не то что остановить на скаку. Она была из тех женственных и жертвенных, редчайшей породы, чье предназначение – ждать. Ждать, сколько будет нужно. Хоть сотню лет. Или робко и молча идти за своим мужчиной куда угодно – на каторгу, на необитаемый остров, на край света, и жить для него. Маняше достаточно было его благосклонной улыбки, слова, касания – маленьких свидетельств причастности, – они наполняли ее радостью, как солнцем. Маняшу не занимали ни домашняя роскошь, ни отдых на море, никакие другие заменители счастья. Ей необходим был только он, Виталий, со всеми слабостями его расшатанного мужского мира.

Маняша вытянула потерянного человека из страшного лета, из черного селя. Виталию сказочно повезло. Возможно, таких, как она, больше не осталось на свете.

Он не пытался раздвинуть границы ее скудного любовного опыта. Предоставлял полную свободу действий. Она стыдилась поглядеть ему утром в глаза, уверенная, что слишком быстро постигает нюансы ночных развлечений. Виталия умиляли Маняшины шаловливые, в то же время застенчивые и оттого еще более чувственные прикосновения к его телу. От них по коже пробегала томительная, слегка болезненная дрожь, похожая на сердечные судороги. На миг действительно казалось, что сердце вот-вот остановится.

Большинство толстушек обычно воображают себя грациознее и обольстительнее, чем они есть на самом деле, но тут, подозревал Виталий, наоборот, – не догадываясь об истинной своей привлекательности, Маняша полагала, что она некрасива и неуклюжа. К ней совсем не подходили грубые определения «полная», «тучная», «грузная», все в ее теле было круглое, пухлое, нежное, с живой игрой переходящего света в плавных рельефах мягких выпуклостей и впадинок.

По утрам Виталий просил Маняшу полежать обнаженной. Ему нравилось смотреть на нее, рассматривать всю, начиная от мелких русовато-пепельных завитков над головой, заканчивая крепкими, коротковатыми пальцами ног. Пальчики были такие чистые и белые, что у него возникало желание прильнуть к ним лицом, ощущая губами природную гладкость маленьких ногтей. В тех местах, где кожу закрывало платье, она матово светилась. Маняша стеснялась чужих глаз, поэтому ее не видело и солнце. Особенно белоснежной, с перламутровым отливом, была грудь, где на вершинах тугих конусов еще не открылись розовые бутоны сосков. Под грудью, как под весенним сугробом, пряталась волнистая тень. В облачке живота, обозначая середину тела, утопала круглая метка пупка. Нервничая и сковываясь, Маняша прикрывала ложбинку под животом рукой с безупречными линиями кисти и прелестными ямочками на фалангах. Смуглые руки Виталия на Маняшиной груди казались ему еще темнее. Ослепленный молочным блеском ее кожи, он чувствовал, как к низу его живота устремляются горячие токи. Виталий весь вибрировал от желания сейчас же, сию же секунду раствориться в этом влекущем теле. Напряженная плоть совершала первые торопливые нырки туда, где Маняша была жарче и нежнее всего. Он отдавал себя без остатка и одновременно вбирал в себя ее солнечное излучение, и они двигались вместе с жизнью по животворному земному пути.

…Однажды вечером к дому подъехала машина. Недоумевая, Виталий остановился посреди двора с охапкой дров. Он собрался было истопить печь. Поверх калитки замаячили мужские руки. В левой топорщился букет разноцветных астр, правая стискивала внушительную бутыль вина. Неизвестный почему-то молчал. Виталий кинул охапку на землю и побежал открывать калитку. Объяснилась причина загадочного безмолвия гостя: в зубах он едва удерживал огромный арбуз в сетке и тесемку коробки с тортом.

– Гамарджоба, Выталик! – радостно сказал Вано, как только его рот освободился.

– Жоба, жоба, Вано, – ухмыльнулся Виталий и крикнул выпорхнувшей на крыльцо Маняше: – Смотри, кто к нам пришел!

Она прижала к лицу ладони: «Ой, здравствуйте…» – и, взмахнув подолом, заскочила обратно.

– Застенчивый, – кивнул грузин и восхищенно закатил глаза. – Такой женщин, вах!

– Ну-ну, – проворчал Виталий. – Что встал, генацвале, пошли к дому.

Маняша успела вынуть из подполья разносолы в стеклянных банках, купленные Виталием на рынке. Красно-зеленые, они красиво гармонировали с ее летающим вокруг стола платьем.

– Печка, о-о! Сердце – печка! – воскликнул грузин темпераментно. – Какой теплый дом! Давно не видел! Можно я сам затоплю? – и бросился к печи.

Вечер словно погрузился в сироп – таким был густым, ярким от цветистых грузинских тостов. Красное вино, конечно, тоже было грузинским, изготовленным по старинному рецепту и присланным родственниками Вано из самой Кахетии.

– Чистый кахетинский виноград, слушай, – нахваливал он. – Сорт саперави, сочный, сладкий, цвет, как небо над Кавказом, как вода в Иори, как твой глаза, Выталик, такой же синий-синий… Пей, Выталик, ты сильный, ловкий, тебя хмель не возьмет. Иди ко мне работать, а? Я – строитель, прораб. Умею дома делать. Оч-чень красивый. Научишься камень ложить – много денег зарабатывать будешь. Мой бригад любой дома строит: хочешь – большой, хочешь – маленький, но всегда красивый.

Для Виталия неожиданно оказалось важно, кем он выглядит перед новым приятелем. Полная скрытой горечи речь о геологических изысканиях произвела впечатление на Вано. Виталий говорил, с приятностью замечая, что тот смотрит на него с искренним уважением, а Маняша – распахнув глаза и сцепив пальцы под подбородком.

– У нас тоже медь добывают и мрамор, нефть много, уголь тоже много, – гордо сказал грузин, когда Виталий выдохся.

С каждой рюмкой оказывалось, что в Грузии есть все, и это все Вано почему-то связывал с зимней погодой – теплой и мягкой, как здешний сентябрь за окном.

– Что ж ты свою родину оставил? – грубовато спросил Виталий.

– Чтоб круглый земля посмотреть, – не моргнув глазом, пояснил Вано. – Уже много разный земля видел, много дома строил, много язык знаю. Вот совсем больше увижу, больше дома построю, денег много накоплю, уеду домой и женюсь.

– Невеста-то у тебя есть?

– Нет пока. – Грузин бросил выразительный взгляд на Маняшу. – Может, здесь хороший девушка найду…

Вино исчезало медленно, но верно. Почти всю двухлитровую бутыль сам гость и опустошил. Виталий побаивался себя дразнить. Если чуть выйти за определенный предел, возжелается больше, а там уже сладкое и слабое по сравнению с сорокаградусным зельем вино не поможет утолить огневую жажду. Поэтому Виталий был как стеклышко, а Вано хорошо захмелел. Маняша начала зевать, скромно опустив голову и прикрывая рот рукой. Как бы грузин ни хватил, он это заметил и понял, что пора и честь знать.

– Ты хороший мужик, Выталик, – сказал прочувствованно. – Жаль, что не хочешь идти в мой бригад… Ну, мне надо торопиться. Завтра на работ.

– Как выпивший поедешь? – забеспокоился Виталий.

– А-а, нормально, – грузин беспечно махнул рукой.

– Вдруг гаишники остановят?

– Пускай. Один прав отберут, другой куплю.

Виталий вышел проводить. Мужчины покурили у крыльца.

– Слушай, жениться думаешь, э? – с деланым равнодушием осведомился Вано.

– Нет, – помешкав, ответил Виталий. – Нет пока.

– Вах, – удивился грузин. – Почему?

– Не могу. Видишь ли, я… алкоголик, – честно сказал Виталий. – И еще тут у меня, – он постучал по груди, – тут у меня тоска…

Вано изумленно поднял брови:

– Ты что, дорогой? Какой такой тоска? Какой такой алкогол? Это разве причин, когда такой женщин? Милый, теплый, красивый, как цветок нежный! Такой жена будет! Зачем зря голова крутил? Зачем мне не давал Маняща? Ты – собак на сено, да? Чего молчишь?

Виталий отвернулся с раздосадованным лицом. Вано вздохнул:

– Нет. На меня не смотрит Маняща. Только на тебя смотрит. Извини, Выталик, я думал, ты нормальный, а ты… Эх! – Грузин с силой втоптал окурок в землю.

– Я боюсь! – громким шепотом крикнул Виталий. – За нее боюсь. Вдруг я сделаю ее несчастной? Что тогда? Я – бродяга, хотя дом у меня есть, и работа любимая была. А сейчас – ничего. Дом чужой, все чужое, внутри – ржа, я бомж не снаружи, я – бомж внутри, понимаешь? Зачем ей такой?

– А ты не боись, – серьезно сказал Вано. – Маняща тебя любит. Правда, я вижу. Такой любовь один раз в жизнь бывает. Это – счастье, когда такой любовь. И ничего делать не надо. Душа у тебя хороший. Совсем не отпетый, не ржавый душа. И ты сам Манящу любишь. Я вижу. Я завидую тебе. Белый зависть, правда! Такой женщин, вах! Вы два половина – один человек. Большой ошибка сделаешь, смотри! Если хочешь, давай я свой бригад сюда привезу, познакомишься? Может, на работа к нам пойдешь. Отличный ребят!

– Спасибо, Вано. Не надо, извини. Дай сам в себе разберусь.

– Ну, как хочешь. Разберешься – приходи. Адрес знаешь.

– Да, помню, ты говорил. Может, приду…

– Подумай, Выталик! Оч-чень хорошо подумай! – заорал Вано из машины, заводя мотор.

Стол был чист. Маняша уже спала. «Вроде не быстрая на вид, а все успевает, и не заметишь», – обыденно, по-домашнему подумал Виталий. Стараясь не тревожить, прикорнул рядом и сразу провалился в темноту без мыслей и снов.

Вечерами они подолгу прогуливались по утрамбованной песчаной дорожке. На задворках она вела к смородиновым кустам и березе неподалеку от озера. Маняша шла впереди. Держалась прямо, но плечи сжимались от радости и смущения. Знала, что Виталий на нее смотрит.

Под березой рябилась круглая лужа, усыпанная желтыми, с линялым исподом, листьями. Виталий стелил старое лоскутное одеяло на жухлую траву, садился и вдыхал отдающую баней свежесть воды, настоянной на березовом листопаде. Маняша растирала в пальцах усатые зерна злака, занесенного сюда неразборчивым ветром.

В детстве она ходила с дедом Саввой на сельский ток. Когда-то тут на полях выращивали пшеницу. Дедушка запускал руку в золотой сноп, извлекал из него пригоршню зерна и на глаз определял качество. «Как появятся всходы, стебель в трубочку пойдет и заколосится – гляди в оба. Все равно что зубки у дитяти прорезаются, – рассказывал дед Маняше. – Самое важное время наступит в месяц наливки зерна. Оно должно быть не морщинистое, не худое. Доброе зерно емкое, плотное, и цвет у него румяный…»

Виталий притягивал Маняшу к себе, и они лежали тесно, будто сливались в одно спелое продольное зерно в теплой почве. Запрокинув головы к увядающей небесной сини, вбирали в себя мощный нутряной запах земли. Ветер мягко сплетал светлые и темные кольца волос. Казалось, они двое жили и будут жить так вечно – старый дом с его спартанской обстановкой, серебристый предвечерний свет затянувшегося бабьего лета, тепло безмолвной близости. Не верилось в существование на земле другого мира, где постоянно что-то громко взрывалось, падало и поднималось в цене, где проводились выборы и производились военные ракеты. Тот мир чудился жалкой бутафорией на фоне этого, божественного и незыблемого, текущего в вечность. Все в этом маленьком сердце мироздания было прекрасно, подлинно и патриархально, все для них одних – простое и великое, как свет, хлеб и вода. Они нисколько не тяготились однообразием своих святых и грешных дней.

Но настал день, когда казавшаяся бесконечной половина месяца подошла к завершению. Настенный календарь предупредил Маняшу о завтрашнем приезде тети Киры. В календарь можно забить гвоздь, а в текучее время, увы, не забьешь, не остановишь его безжалостный бег. После ужина Виталий закрыл окна ставнями и заколотил новыми досками, словно поставил свежие кресты.

Последняя ночь преподнесла сюрприз, о котором как раз-таки беспокоилась тетя Кира, совсем не предполагая, какой судьбоносный виток она закрутила своей памяткой, оставленной рассеянной Маняше. Тетка будто что-то предчувствовала, поставив для пущей убедительности три восклицательных знака в приказе проверить дачу…

Очевидно, воры не сомневались, что в доме никого нет. Попробовали пройти цивилизованно, открыв секретный засов калитки, не сумели и перемахнули через штакетник палисада. Виталий услышал шаги и говор в сенцах, бесшумно подхватил у печи кочергу и замер у выключателя, собранный, как зверь перед прыжком. Маняша молниеносно накинула платье и встала за спинкой кровати, дрожа от страха, в то же время готовая сжать кулаки или распустить, точно гарпия, пальцы. Едва дверь растворилась и воры зашли, разлитый по дому электрический свет сразу их обезоружил. Они ринулись обратно, но выход уже перекрыли пружинистое тело Виталия и грозно поднятая кочерга. Наученные горьким опытом, похитители разом присели и закрыли головы руками.

«Бедные!» – горячо пожалела мазуриков Маняша. Сострадая кому-нибудь, она тотчас же забывала все причины и следствия, кроме самой этой острой жалости.

Кочерга резко опустилась…

Виталий не собирался пробивать чьи бы то ни было злонамеренные башки. Отставив свое орудие к стене, он развернулся и вздрогнул: между ним и воришками стояла яростная Маняша:

– Не тронь!

Он так изумился, что сделал нечаянный шаг навстречу, и Маняша сильно ударила его ладонью в грудь. Шлепок получился звонкий, как хлопок ладонь об ладонь. Добросовестная красная отметина отпечаталась на груди. Подслеповато щурясь, тати подняли головы и в ужасе уставились из-под скрещенных пальцев на странных жильцов вроде бы необитаемой дачи. «Ба, знакомые все…» – подумал и расслабился Виталий.

Жулики действительно оказались знакомыми. Причем не только ему, но отчасти до полусмерти перепуганной Маняше. Она съежилась, сообразив, что натворила, и Виталий зашелся в хохоте. Он хохотал, сгибался пополам, захлебываясь смехом, шумно вдыхал и, как сумасшедший, смеялся снова. Маняша стояла столбом. Щеки пылали, руку она растерянно вытянула в сторону. Преступную руку, посмевшую ударить любимого человека.

Виталий вытер выбитые смехом слезы. Слабый от него, не без труда приподнял замершую женщину под локотки, прижал к себе. Ласково прошептал в ухо:

– Эй, очнись! Все хорошо, заступница за мошенников! – и уже громко, с отзвуком веселой досады, крикнул: – Баста, карапузики, кончилися танцы! Мося, Кот, да отомрите же вы!

– Оба-на! Геолог! – хрипло и радостно заорал Мося, старик в кожаной куртке, распрямляя с треском баклажанные колени, все так же мелькающие в дырах штанов.

– Геолог? – не поверил везению Кот, второй бродяга с терновым лицом. Узнал Маняшу и стыдливо прикрыл рот: – Ой, мамочки, это вы, что ли?

Реакции Моси можно было позавидовать. Осклабив одутловатое лицо во всю щербатую челюсть, он широко развел руки:

– А мы тут ищем их, ищем… Наконец-то нашли! Ну, здравствуйте!

– Здорово, коли не шутишь, – усмехнулся Виталий, увертываясь от Мосиных объятий.

Старый бродяга ловко собрал разведенные руки в жест умиления и восторга:

– Полмесяца вас искали!

– Ну, присаживайтесь, – пригласил Виталий. – Рассказывайте, которая это по счету дача на вашем благородном поисковом пути…

– Зачем так сразу, Геолог? – жалобно проговорил Кот и, предваряя возможные возмущения, замахал руками. – Знаю, знаю, ты у нас самый честный, но войди в наше положение!

– Пойми, как нам хреново! – подхватил Мося. – Болт, падла, с хазы погнал, идти некуда. Думали здесь перекантоваться пока. Мы б ничего не взяли…

Прыткие лисьи глазки пробежались по дому, цепко схватывая детали. Вор не сумел скрыть разочарования:

– Да тут ничем и не поживишься, все барахло!

Несмотря на то, что визит незваных гостей не укладывался ни в какие рамки, Маняша согрела чайник, выставила на стол остатки съестных припасов. Старики не заставили долго себя упрашивать, скромно уселись и принялись за еду, стараясь не портить настроения даме громким чавканьем.

Маняша на них и не смотрела. Она уже не вспоминала о нежданном вторжении воришек, слишком занятая завтрашней разлукой с Виталием. А его чувства смешались. Он поглядывал на нее с открытым восхищением, постигая эту новую, неведомую женщину, в пугливости и беззащитности которой опять ошибся. Виталий признавался себе, что, вполне вероятно, мог быть третьим в грабительской экспедиции, не встреться ему Маняша… Эта мысль внезапно его потрясла. Тихая, кроткая Маняша храбро встала между ним и бродягами и не просто попыталась за них заступиться. Она, сама того не помышляя, встала между прошлой и нынешней жизнью Виталия.

От столь благополучной развязки неудачного похода, благодарности за хорошую еду и человеческое обхождение Кот размяк, разрумянился сквозь колючки и почти приручился.

– Вы здесь живете?

– Да, – подтвердил Виталий рассеянно. – Жили.

– До сегодняшнего дня, – пояснила Маняша. Помолчала и добавила: – А зимой, если хотите, поживите вы.

Она, конечно, прекрасно сознавала, какой страшный гнев тети Киры навлекает на свою неразумно осмелевшую голову, но почему-то не волновалась по этому поводу. На фоне главного – расставания – он был мелкотравчатым, почти ничтожным.

Пока старики, каждый в отдельности, безмолвно смаковали и со всех сторон обмозговывали внезапно свалившееся предложение, озадаченный Виталий с любопытством взглянул на Маняшу. Затем нахмурился и заявил, обращаясь, в частности, к Мосе:

– Без бардака. И если что-то пропадет…

Мося хрипло сглотнул. Ему не хватало воздуха.

– Я сети плести умею, – просипел он непрокашлянным голосом. – Сети дорого стоят, если умеючи продать. Самовязка с шелковой нитки всяко лучше китайской капронки.

– Кошку, извините, завести можно? – страстно и заискивающе заглядывая Маняше в глаза, спросил интеллигентный вор. – То есть кота. В доме, должно быть, мыши водятся…

– Ну, Кот! – засмеялся Виталий.

– Есть один на примете, – с готовностью закивал бродяга, растянув кустистые щеки в счастливой улыбке. – Тоже бездомный. Рыжий такой.

Понимая, что в последние часы перед уходом Маняша с Геологом хотели бы остаться одни, старики деликатно запросились перекемарить остаток ночи возле уличной печи под навесом. Идти им все равно было некуда.

– Да что вы, замерзнете. Спите здесь. – Маняша расстелила в углу между кадкой и печкой лоскутное одеяло.

Белая кожа Маняшиного лица золотилась в электрическом свете, длинные ресницы отбрасывали на щеки янтарную тень. В горле у Виталия перехватило. «Как она красива», – поразился он. Красота Маняши не была открытой и явной. Она зависела от падающего на нее луча, от времени дня, от настроения и мыслей – Виталий не мог их постичь.

…Как-то раз, увидев Варю утром без макияжа, – суженный книзу овал без привычных ниточек бровей, изогнутых ресниц, – он тщетно пытался скрыть разочарование и не сумел. Он обнаружил, что обычно она укрупняет и разрисовывает все свое живое, не столь броское, и искусно скрывает под масками и пудрами подлинные дух и чувство. Позже Виталий случайно обнаружил в ванной тюбик из-под краски для волос и сообразил, что цвет волос жены – тон золотого, вызревшего пшеничного снопа – не истинный их цвет. Варя не простила ему разоблачения. Предпочла отдалиться, уйти… А лицо Маняши не прятало никаких тайн. Оно всегда живо и ярко выражало искреннюю, переживаемую в тот или иной момент гамму чувств. Маняшины волосы – буйный ворох тонких, непослушных завитков – были оттенка дыма, сентябрьского тальника на реке, с отливом тающего серебра осенних листьев…

В воздухе, собравшем спокойствие и благость гостеприимного дома, Виталий и Маняша молча лежали рядом, размышляя о себе и друг о друге. «Даже если я больше его не увижу, все у меня будет по-другому», – думала Маняша. Мир вокруг не поменялся, поменялась она сама. Два ее существования окончательно сплелись и слились в одно и, может, поэтому ей казалось, что она стала сильнее, а жизнь обрела цельность и завершенность. Маняша не собиралась ни о чем просить Виталия. У нее этого и в мыслях не было. Ведь никаких планов с ним, кроме «дачного», отмеченного временем и выполненного, она не строила с самого начала.

А он ждал Маняшиных слов. Прикидывал, что сказать, хотя давно понял: его ответ – да. Виталий готовился совершить глупость… или что-то, чему не знал названия. Ожидание волновало его, как мысль о близости, и прошибало горячим током. Но Маняша лежала на краю, не касаясь даже плечом. Она тоже ждала, что он сейчас обнимет ее в последний раз.

Они ждали долго, а потом полетели к звездам, и домовой, бывший здесь настоящим хозяином, сыпал им на веки маковые зернышки дремы до тех пор, пока они не уснули.

Под утро им приснился сон. Весенний сон, и один на двоих.

…Лодка шла споро, подхлестнутая мотором корма напористо взрезала тугую волну. Недавно кончился ледоход. Выброшенная из реки, по берегу ноздреватыми льдинами умирала зима. Зеленые сумерки купались в начинающей проклевываться листве. Резкий речной ветер раздувал грудь Виталия – сердце в ней сжималось больно, часто и отдавало в пальцах холодной дрожью. Маняша, закутанная в лоскутное одеяло, сидела на носу лодки.

На косогоре промелькнули первые дома заброшенной деревни с заколоченными окнами. Кое-где темные провалы зияли мертвой пустотой, лишь в проеме одной избенки белела полуразрушенная печь. Гулко чихнув, моторка подлетела к берегу, и прилив обдал лица сидящих в ней колючими брызгами. Слизывая с губ холодные капли, Виталий с недоумением отметил их солоноватый вкус.