Текст книги "Война"
![](/books_files/covers/thumbs_240/voyna-93143.jpg)
Автор книги: Аркадий Бабченко
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
– Что это такое, а? – орет Чак. Его и без того вылупленные глаза становятся совсем бешеными. – Я тебя спрашиваю, дежурный! – Огромной своей ручищей Чак смахивает магнитофон на пол. «Тетрис» он разбивает о мою голову.
Он бушует еще минут двадцать, но в конце концов уходит. Я собираю остатки игрушки. Блин, теперь разведка заставит меня рожать «Тетрис»! Никого не волнует, что Чак дубасил меня ею, как поленом, разбилась-то она об мою башку, значит, и проб лемы мои.
Когда разведка возвращается в казарму после обеда, я говорю им, что приходил Чак.
– Сломал чего-нибудь? – спрашивает меня Тимоха.
– Да, Тимох, он сломал магнитофон и игру… – начинаю бормотать я. – Я не знал, что они там лежат, их кто-то оставил ночью, я не видел кто, я…
– Пидарас! – перебивает меня Тимоха. – Вот пидарас. Жалко, Саня его вчера не завалил!
Тимоха принимает известие на удивление спокойно. Слава Богу, пронесло: где бы я достал здесь «Тетрис»?
В туалете около окна плачет Зюзик. Он стоит, упершись головой в стену, руки зажаты между колен, лицо красное.
– Сука, – сдавленно стонет он, – чё ж он все по яйцам… Сука, сука, сука…
Собственно говоря, дедовщины в нашем полку нет. Дедовщина – это набор правил, своеобразный свод законов, нарушение которого карается телесными наказаниями.
Ну вот, например, походка. Походка зависит от срока службы. Только что призвавшиеся, духи, ходить вообще не должны, они должны «летать» или «шуршать, как электровеники». Черепа или слоны имеют право на более спокойную походку, но все равно их поступь должна выражать смирение. И лишь задембелевшие «ферзи» могут ходить особой шаркающей походкой, какая разрешена только старикам, – неторопливо, цепляя каблуками пол. Если бы в учебке я вздумал так пройтись, то немедленно получил бы хороших тумаков. «Придембелел, что ли, Длинный?» – спросили бы меня и отмудохали по первое число. Засунул бы руки в карманы – тоже получил бы в башню, это привилегия старых. «Дух» вообще должен забыть про карманы. Иначе ему туда насыплют песку и зашьют. Песок натирает пах, и за два дня там образуются гноящиеся язвы.
Получить можно за что угодно. Если «борзый» дух не проявит почтения при разговоре с дедушкой, его изобьют. Если он слишком громко будет разговаривать или пройдет по казарме, гремя каблуками, его изобьют. Если он ляжет на койку днем, его изобьют. Если ему из дома пришлют хорошие резиновые тапочки и он решит пойти в них умыться, его изобьют и отберут тапки. А если же дух вздумает загнуть сапоги, или ходить с расстегнутой верхней пуговицей, или его кепка будет сдвинута на затылок или на ухо, а ремень затянут не слишком сильно, его изобьют так, что он забудет свое имя. Он – душара, чмо болотное, и летать ему положено, пока старые не уволятся.
Но при этом старые ревностно охраняют права своих духов. У каждого уважающего себя деда есть свой личный дух – персональный раб, и бить и наказывать его имеет право только этот дед. Если духа будет напрягать кто-то другой, тот обязан сообщить своему деду. Возникают терки: «Ты напрягаешь его, значит, ты напрягаешь меня…»
Для духа же иметь личного деда тоже очень выгодно. Во-первых, тебя бьет только один человек. Во-вторых, ты всегда можешь пожаловаться ему на притязания со стороны других, и он обязательно восстановит справедливость. Если, например, череп изобьет духа или отберет у него деньги, то этот череп будет избит очень жестоко, – грабить молодых могут только дембеля. Только своему деду дух обязан искать деньги, курево и жратву – на всех остальных он может положить болт. Исключение составляют только деды, более могущественные, чем твой.
В нашем же полку ничего этого нет. Все это – расстегнутые пуговицы, ремень, походка – детский сад. У нас все по-взрослому. Я могу ходить как угодно и в чем угодно, это никого не волнует. У нас бьют совсем по другим причинам. Наши деды уже убивали людей и хоронили своих товарищей, они не верят, что сами выживут на этой войне. Поэтому избиения здесь – норма; все равно все умрут: и те, кто бьет, и те, кого бьют. Так какая тогда разница? Взлетка – вот она, в двух шагах, и трупы по-прежнему привозят десятками. Мы все сдохнем.
Здесь все бьют всех. Дембеля, офицеры, прапора. Напиваются по-черному и метелят молодняк. Полковники – майоров, майоры – лейтенантов, те – солдат. Деды – молодых. Никто ни с кем не говорит по-человечески, только в зубы. Потому что это проще – быстрее и доходчивее. Потому что «все равно вы все передохнете, суки». Потому что дети дома некормленые, потому что в офицерской общаге нищета и безнадега, потому что до дембеля еще три месяца, потому что каждый второй контужен. Потому что Родина заставляет убивать людей – своих людей, которые говорят по-русски, а им надо стрелять в голову, чтоб мозги разлетались по стенам, и давить танками, и рвать на части. Потому что эти люди хотят убить тебя. Потому что солдаты твои только вчера приехали из учебки, а сегодня валяются на взлетке кусками обгорелого мяса, и мухи откладывают личинки в их открытые глаза, а от роты за сутки осталось меньше трети, и, даст Бог, ты тоже там будешь. Потому что все знают только одно: напейся и убивай всех, всех, всех! Потому что солдат – это чмо вонючее, а дух вообще не имеет права жить, бить его – одолжение ему сделать. «Узнаете у меня, что такое война, суки! В грызло каждому, чтоб жизнь малиной не казалась, и благодарите мамку, что она вас на полгода позже родила, а то сдохли бы уже все давно!»
В этом полку все ненавидят всех, ненависть и безумие висят над плацем, словно вонючее тяжелое облако, и это облако пропитывает молодняк страхом, как лимонным соком: мы должны настояться в страхе и ненависти, как шашлык, прежде чем нас отправят в мясорубку. Так нам проще будет сдохнуть.
Я стою на тумбочке[10]10
Стоять на тумбочке означает быть дневальным по казарме.
[Закрыть]. Мимо идет Тимоха. Он ударяет меня ногой с разворота в грудь, я отлетаю к стене и сбиваю деревянный щит с расписанием занятий роты. В нем только одна строчка: «Рота находится на выполнении правительственного задания». Они называют эту войну правительственным заданием. В похоронках, наверное, можно было бы так и писать: «…отрезали голову по заданию правительства». Щит падает и углом очень больно ударяет меня по спине. Я корчусь. Тимоха идет дальше.
К столовой, шаркая по камням босыми ногами, подходит рота стройбата. Стройбатовцы живут в отдельных казармах, сами по себе, и приходят в полк только столоваться. Что у них там творится, никто точно не знает, но слухи ходят такие, что мурашки по коже. Дедовщина просто махровая. Дембеля забивают молодых лопатами, метелят их так, что те вешаются. Трупы оттуда увозят с завидной периодичностью. Между тем мы не слышали, чтобы на стройбатовцев было заведено хоть одно уголовное дело.
Стройбат стоит молча, не шевелясь. Никто не смотрит по сторонам, никто не смотрит под ноги, руки у всех по швам. Старики приучили их, что «смирно» – это значит «смирно». Если хоть кто-то шевельнется, будет избит. Колонна мертвецов. Им на все плевать – на войну, на Чечню, на горы трупов на взлетке; их интересует только одно – сегодняшняя ночь, когда офицеры уйдут из казармы после вечернего развода и их опять будут бить лопатами.
А утром придут офицеры – тупые толстолобые псы – и будут метелить их за то, что у них на лицах остались шрамы от лопат.
Они молча стоят перед столовой, и кажется, что это стоит ужас. Ужас пришел сюда пожрать, шаркая голыми сбитыми ногами по камням, стоит здесь, никого не видя и ничем не интересуясь, и ждет. Просто ждет.
– Вот где жопа-то, – шепчет Тренчик, глядя на стройбатовцев. – Не дай Бог там служить. Уж на что у нас полная зад ница, но там – настоящая вешалка.
Тренчик знает, о чем говорит. Тимоха как-то послал его к Греку, а он перепутал казармы и забежал к стройбатовцам. Там его хреначили так, что он разбил окно и выпрыгнул со второго этажа.
У нас наступают каникулы: разведка почти в полном составе уехала в Чечню. В роте остались только Смешной и Малой, но они нас не трогают, потому что каждое утро уходят в парк и возятся там с подбитой бэхой. Возвращаются только под вечер. Елин приказал им перебрать движок и дал на это две недели. Теперь Смешной с Малым ломают голову, где бы украсть ТНВД – старый разбило осколком. На это у них есть еще восемь дней.
Тимоха свалил в отпуск, на прощание избив нас с Зюзиком и настучав Осипову локтями по щекам; сейчас Андрюхины щеки напоминают баклажаны – они приятного фиолетового оттенка, слегка набухли и при разговоре трясутся, как желе. Очень смешно. Когда я говорю ему об этом, он ужасно обижается:
– Тебя бы так отдубасили…
– Успокойся, меня еще и не так дубасили, – отвечаю я.
Три дня мы спим как люди. Просыпаемся от барабанного боя и понимаем – развод. Значит, уже девять утра. Мы сладко потягиваемся в постелях и не торопимся вставать. Старшина придет не раньше, чем через полчаса. На завтраки мы не ходим, нам не хочется менять сон на еду, к тому же в такую жару голод нас не сильно беспокоит, и ужина вполне хватает до обеда, а если не хватает, то мы идет в летную столовую и просим там хлеба.
Когда развод проходит торжественным маршем мимо командира полка, мы лениво поднимаемся и идем умываться. После этого старшина ведет нас в парк, или мы наводим порядок в расположении, или просто ни хрена не делаем, валяясь на траве.
Счастливое время. Мы принадлежим сами себе, и никто нас не бьет.
Вот и теперь мы лежим в саду у летчиков, курим и жуем спелые сочные абрикосы. В обед мы набили животы рисовой кашей с куриными костями, до вечернего развода еще полтора часа, и мы, можно сказать, довольны жизнью.
К летчикам мы заворачиваем каждый раз после обеда. Здесь хорошо, казарма окружена густым тенистым садом, можно спрятаться так, что никто не найдет. Это мое любимое место. Здесь лучше, чем в самой комфортабельной гостинице мира: может, там и роскошно, а тут попросту хорошо.
На краю сада стоит широченный дуб, земля вокруг него покрыта мягким мхом, и днем здесь можно спать, как на пуховой перине. Лето, укрываться не надо, кругом бесплатные абрикосы и шелковица, поют птицы, и солнце щекочет щеку сквозь листву. Рай земной.
По дороге сюда мы натрясли абрикосов и теперь наслаждаемся жизнью. Ощущаем себя почти что полноправными людьми.
Мы обсуждаем Леночку. У нее хриплый прокуренный голос, черные узкие глаза и симпатичная фигурка. Леночке чуть за тридцать. Она весело матерится на солдат, бьет черпаком особо наглых по рукам и раскладывает пищу не жалеючи, превышая солдатские нормы.
Тренчик моментально влюбляется в нее. Он уверяет нас, что жратва здесь ни при чем. Как ни странно, я ему верю: когда пищу раскладывает Леночка, Тренчик даже не смотрит в тарелку. А это что-нибудь да значит. Он не сводит глаз с предмета своего обожания, особенно с ее выделяющейся под белым халатом упругой груди. «Леночка, – стонет он за столом, ерзая на скамейке, – ах, Леночка. Как бы я…» Дальше этого мечты Тренчика не распространяются.
Мне Леночка не очень нравится, но она разрешает нам жрать по две порции за раз, и я ей очень благодарен.
Да и нам ли рассуждать: «влюблен – не влюблен», «нравится – не нравится»? Однажды в учебке была проверка на венерические заболевания, нас выстроили на плацу и приказали снять штаны. Мы стояли голые, а женщина-врач (очень красивая молодая азиатка) ходила между шеренгами и осматривала нас. И каждый, к кому она подходила, должен был показать ей свое добро в развернутом виде.
Ни разу еще никто из нас с замиранием сердца не ждал девушку на свидание, не целовался в подъезде, не признавался в любви и не совершал во имя ее подвигов и глупостей, а тут мы стояли голые перед красивой взрослой женщиной среди сотен таких же вонючих и грязных солдат, и нас осматривали, как скотину. Мы должны были пройти медосмотр, и мы его прошли – максимально быстро и практично. А что чувствовал каждый из нас, никого не интересовало. Какая тут может быть любовь, какая, к чертям собачьим, романтика? Им здесь не место.
– Тренчик, а у тебя была женщина? – спрашивает Осипов.
– Конешно, – обиженно шамкает Жих. – Наташка. Я с ней учился в школе.
Я Тренчику не очень-то верю, мне кажется, он завирает. Хотя ему и вправду приходили какие-то письма, но Тренчик никогда не читал их вслух.
– А у тебя? – спрашивает Андрюха меня.
– Не знаю, – отвечаю я.
– Как это?
– Это на вечеринке случилось. Я был чертовски пьян и совсем ничего не помню. Это можно считать за один раз?
– Можно, – говорит Осипов. Он единственный из нас, кто неоднократно был с женщиной по-настоящему, и его авторитет в этих вопросах непоколебим.
– А ты, Зюзик? У тебя было?
– Было, – отвечает Зюзик, ковыряя веточкой землю.
Осипов пристально смотрит на него.
– Врешь, – решает он наконец. – Ни хрена у тебя не было.
– Ну и что? Ну и что, что не было? – вскидывается Зюзик. – У меня все еще будет, понял? Чего ты пристал со своими идиотскими вопросами! Я, может, не хочу так, как Тренчик, с какой-то поварихой. У меня будет настоящая любовь, понял?
– А если не успеешь? – спрашивает его Андрюха.
– Пошел ты! – говорит Зюзик и замолкает.
– Ну ладно, я пошутил, чего ты. Все у тебя еще будет!
– Сплюнь, дурак, – говорю я.
Андрюха три раза плюет через левое плечо и стучит по дереву. Мы закуриваем по новой, некоторое время молчим.
– Блин, скорее бы уж в Чечню… А то што ж это такое – не армия, а сплошное пропижживание, – шепелявит раздувшимися губами Тренчик.
– А ты что думаешь, в Чечне разведки нету, что ли? – возражает ему Осипов.
– Есть. Но бить они нас там не будут.
– Почему?
– Почему у коровы сиськи между ног? – огрызается Тренчик. – Чего ж тут неясного? У нас же будет оружие. Ни одна сволочь не ударит меня, если у меня в руках будет автомат.
– Понятно, – говорю я. – Но у них тоже будет оружие, Тренчик. И в отличие от тебя они умеют им пользоваться.
– Это точно, – подтверждает Осипов. – Я когда узнал, что нас в Чечню везут, подумал, что хоть стрелять научусь как следует. А нас же здесь ничему не учат, только бьют.
– Как же мы будем воевать, мужики? – спрашивает Зюзик.
Это риторический вопрос, и ему никто не собирается отвечать.
Мы не умеем рыть окопы, не умеем укрываться от пулеметного огня и не знаем, как правильно установить растяжку, чтобы она не взорвалась в руках. Нас никто не учит этому. Мы не умеем даже стрелять, все в нашей роте держали оружие в руках только два раза. Если бы мы попали на войну прямо сейчас вот, из-под этого абрикосового дерева, то вряд ли прожили бы даже несколько часов.
– Надо валить отсюда, – говорит Зюзик.
– Да? И как ты собираешься валить? – интересуется Осипов. – У тебя есть деньги? Одежда?
– У нас есть магнитолы, их можно продать. На дорогу, пожалуй, хватило бы, – говорю я.
– А паспорт? Никто не продаст тебе билет без паспорта.
– Паспорт могут выслать по почте. Надо только написать родителям.
– А что, правда! – Зюзик увлекся этой идеей. Теперь ему кажется, что он и вправду готов бежать. В последнее время Зюзик вообще часто затевает эти разговоры. – А, мужики? Давайте напишем домой, чтобы нам выслали паспорта, и свалим отсюда, а?
Выясняется, что у Тренчика нет паспорта – он сдал его в воен комате. Да и у Осипова тоже.
– Все равно денег на всех не хватит, – говорит Тренчик. – И потом, чего сейчас-то бежать, все равно ж разведки нету. Когда вернутся, тогда и побежим.
– Хоть бы их там поубивало всех, – говорит Андрюха.
– Нет, не всех, – возражаю я. – Виталика можно было бы оставить.
– Виталика – да. А остальных пускай всех убьет к чертям собачьим!
– А что нужно сделать, чтобы попасть в госпиталь? – снова заводит свою шарманку Зюзик.
Он никак не может расстаться с мыслью свалить из полка. Казалось бы, чего проще: полк не охраняется – вышел из казармы и иди куда хочешь. Вся беда в том, что идти-то как раз и некуда. Бежать домой? Там нас ждет тюрьма, ведь мы будем считаться дезертирами; к тому же до дома нужно еще добраться: нередки случаи, когда солдат убивают по дороге или похищают, уводят в рабство прямо на вокзале. Да и патрули кругом. Так что в полку безопаснее всего.
– Можно опустить почки, – говорит Андрюха. – Насыпаешь полстакана соли, разводишь водой, выпиваешь и прыгаешь с подоконника. Верный дембель… А еще можно дышать битым стеклом. Кровохарканье обеспечено – верных полгода в госпитале. А то и комиссуют, если повезет.
– Еще можно вены резать, – говорю я. – У нас в учебке один резал. Оттягиваешь кожу на руке и несколько раз взрезаешь ее лезвием. Очень эффектно, море крови, и главное – абсолютно безопасно.
– Попроси лучше Тимоху, он тебе челюсть сломает, и никаких проблем, – произносит Тренчик. – А можешь не просить, он все равно сломает когда-нибудь.
– Да, челюсть – это неплохо, – гнет свое Зюзик. – Верных два месяца на больничной койке. А еще лучше челюсть выбить. Парни рассказывают, что если ее постоянно выбивать, то она начнет сама вываливаться из пазов, стоит только рот открыть пошире. А это уже дембель. Нужно только найти такого человека, который сумел бы выбить челюсть, не сломав ее при этом. В госпиталях уж наверняка есть такие. Эх, если бы попасть в госпиталь!
– Если бы у бабушки кое-что было, она была бы дедушкой, – отвечает на это Тренчик.
– Вот послушай, – продолжает разговор Осипов, – вот ты из Москвы, все знаешь. Скажи, кто начал эту войну?
Почему-то он считает, что москвичам известно все на свете.
– Понятия не имею. Спроси чего полегче.
– Нет, ну все-таки, как ты думаешь? – не унимается он.
– Ну, президент, наверное.
– Что – сам, лично?
– Нет, со мной посоветовался.
Мне не хочется разговаривать. Брюхо набито, обед лениво ворочается в желудке, и хочется спать. Мы валяемся в теньке, нас не бьют, табачный дым греет легкие. Чего еще надо?
– А вот интересно, может министр обороны сам начать войну, не докладывая президенту?
– Не может, – отвечает Витька. – Президент у нас – верховный главнокомандующий. Все войны начинает только он.
– А из-за чего началась эта война? – продолжает допытываться Осипов. – Из-за чего войны вообще начинаются?
А и правда, из-за чего?
– Из-за власти, – говорит Витька. Он порой проявляет редкую сообразительность. – Все войны всегда начинаются только из-за власти.
– А что это за штука такая – власть? Неужели ради нее можно столько человек убить? Чего Ельцину еще надо было, ведь он уже президент, куда больше власти-то? Или Дудаев его свергнуть хотел?
– Хрен их знает, кто там кого свергнуть хотел. Не поделили чего-то. Тебе теперь какая разница?
– Да нет, мне просто интересно. Вот ты лежишь тут, под дубом, всю ночь тебя хреначили и будут хреначить еще. И если за день ты не получишь по башке десять раз, то день, считай, прошел впустую. А потом тебя посадят на бэтээр и увезут в Чечню, если, конечно, до этого не сломают челюсть. Вы не думали о том, что кого-нибудь из нас наверняка убьют на этой вой не? – спрашивает Осипов, приподнявшись на локте. – Скольких уже положили пацанов и скольких еще положат. Я не хочу умирать, мне до дембеля всего четыре месяца осталось. Кто-то должен ответить за все, что здесь происходит. Как ты думаешь, президент знает?
– О чем?
– Ну, обо всем этом! – Осипов машет рукой в сторону полка. – О том, что нас тут кладут как мух. О том, что бьют. О беспределе этом.
– Вряд ли. Откуда он может знать? Наш-то полкан и то, поди, не знает.
– Ну уж нет, полкан точно знает, – говорит Тренчик. – Что он, слепой, что ли? Достаточно на твою рожу посмотреть, чтобы все понять. Полкан все знает, просто сделать ничего не может. Не расстреляешь же разведку и не уволишь всех старых на дембель досрочно. Солдат били всегда и всегда будут бить, – изрекает он.
– Значит, президент знает? Тогда вот что я вам скажу. Получается, что он самый главный преступник и есть.
Осипов обводит нас всех победным взглядом, как будто открыл истину. Впрочем, тут я с Андрюхой полностью согласен. Мне кажется, вся эта чиновничья банда существует только для того, чтобы нас мудохали в этой казарме, потом вели на взлетку, сажали в вертушки и убивали там, за хребтом. Каким-то образом они зарабатывают на этом деньги, хотя мне сложно представить, как можно заработать на моих выбитых зубах. Но они как-то научились это делать. Больше от них никакого толку нет. Война идет уже больше года, и конца ее что-то не видится. Андрюха прав, кого-нибудь из нас запросто могут убить на этой войне.
– Слушайте, а чечены – они нам враги или нет? – продолжает допытываться Осипов. С его любознательностью ему бы в особом отделе служить.
– Нет. Мы воюем не с чеченцами, а с незаконно вооруженными бандформированиями, – отвечает Зюзик.
– Но эти незаконные вооруженные, они кто – чечены или нет?
– Чечены.
– Значит, мы воюем с чеченцами, – делает вывод Андрюха. – А чего они хотят?
– Независимости.
– А почему мы не можем им эту независимость дать?
– Потому что в Конституции записано, что никто не может взять и просто так, за здорово живешь, отделиться от России, – объясняет всезнающий Зюзик.
– Что-то я не пойму: чеченцы, они граждане России или враги России? Если они враги – то их надо попросту всех убить и не церемониться. А если они граждане – то как же с ними воевать?
Он снова обводит нас победным взглядом. Ему никто не возражает. Собственно говоря, эти разговоры типичны для армии. Никто: от командира полка до простого солдата – не понимает, зачем он здесь. Никто не видит смысла в этой войне, а видит лишь одно – вся она продана от начала до конца. Эта война ведется бездарно с самого начала, и за ошибки генштаба, министра, верховного главнокомандующего (или кого там еще?) приходится расплачиваться солдатскими жизнями. Во имя чего эти смерти? «Восстановление конституционного строя», «контр террористическая операция» – всего лишь ничего не значащие слова, призванные оправдать убийство тысяч людей.
– Зюзик, ты готов убивать детей за Конституцию своей Родины?
– Пошел ты, – огрызается тот.
– Если война все равно не заканчивается, зачем же тогда воевать? Зачем убивать для того, чтобы дальше убивать еще больше? Кто мне это объяснит?
– Аминь, – произносит Тренчик.
– Никто тебе этого не объяснит, – говорит Осипову Витька. – «Зачем, почему»… Знаешь, что? Иди ты в задницу со своими вопросами!
– А вот интересно, – спрашивает Жих, – а Ельцин Грачева метелит? Он же старше его по званию. Ну, например, как Чак метелит прапоров. Представляете, министр обороны докладывает ему неправильно, а он раз – и в морду ему. А?
– А здорово было бы, – говорит Зюзик, – вывести на взлетку Ельцина и Дудаева, и пускай бы они метелили друг друга почем зря. Кто накостыляет другому, тот и победил. Как ты думаешь, кто кому навалял бы – Ельцин Дудаеву или наоборот? – спрашивает он меня.
– Я думаю, Дудаев Ельцину. Он невысокий, шустрый, и, по-моему, у него должен быть хороший апперкот.
– У Ельцина руки длиннее, – не соглашается Осипов. – И он намного выше и мощнее.
– Ну и что? Зато он грузный и неповоротливый. Нет, я поставил бы на Дудаева, – говорю я.
– Я тоже, – поддерживает меня Тренчик.
– А я бы на Ельцина, – улыбаясь, говорит Витька. – И пускай бы они подольше друг друга лупили, пока оба не получат как следует.
Мы ржем. Я прямо-таки представляю себе эту картину: два президента, как заправские прапора, метелят друг друга на взлетке. Рвутся рукава у дорогущих костюмов и лопаются представительские штаны. А мы стоим кругом и подначиваем их: мы – своего, чечены – своего. И никакой войны. И никаких трупов.
– Ладно, хорош, – говорит Осипов, отсмеявшись. – Никто ни с кем драться не будет. Зачем им драться, если есть мы?
– Да, это точно. Драться положено нам. Пошли.
Мы встаем и идем в казарму. Около столовой уже пусто, мы строимся в колонну по одному, Осипов командует нашим хилым строем.
– Раз, раз, раз-два-три! – орет он так, словно перед ним по меньшей мере усиленный армейский корпус. – Рота! – командует Осипов, и мы отзываемся тремя строевыми шагами. – Строевым! Марш! – орет Андрюха.
Мы чеканим шаг. Я со всей силы бью каблуками по асфальту, Тренчик с Витькой не отстают. Лупим по плацу так, что позавидовал бы Президентский полк.
– Выше ногу! Четче шаг! – командует Осипов и улыбается.
Я, Витька, Жих – мы идем строевым шагом посреди пустого плаца и ржем, как полудурки.
К нам в роту присылают молодых. Трое деревенских пацанов, все призвались где-то поблизости. Узнав об этом, мы теряем к ним интерес: они – сами по себе, мы – сами по себе. Прислали и прислали, нам-то какое дело? Все равно сбегут. Все, у кого дом рядом, сбегают. Это нам бежать некуда, ближе всех к Моздоку живу я – всего-то полторы тысячи километров.
Ночью разведка поднимает их и ставит в спарринг.
– Слышь, связисты, сейчас проверим, что вам за молодежь прислали, – говорит Боксер.
Мы лежим на своих кроватях, как в партере, и наблюдаем. Сегодня нас бить не будут – не наша очередь.
Разведчики образуют круг, в середину выталкивают одного новобранца – крепкого приземистого парня с покатыми плечами. С другой стороны на ринг выходит один из разведчиков.
Они начинают танцевать. Пара пробных ударов по корпусу, новобранец вроде держится неплохо. Он даже проводит один хороший в печень и уворачивается от двух мощнейших джебов. Затем разведчик бьет молодого в нос. Голова парня откидывается назад, по подбородку течет кровь. Он зажимает лицо ладонями и пытается уйти с ринга. Его выталкивают обратно.
– Не, мы так не договаривались, – простодушно говорит он. – Если по морде, то я драться не буду.
Его бьют ногами и заставляют драться. Он снова выходит на ринг. Еще двумя ударами разведчик сбивает его на пол.
Бой закончен.
Мы засыпаем.
Утром молодых уже нет. Они сбежали сразу все, втроем.
Летать придется опять нам.
Мы сидим в каптерке и перебираем ротное барахло. Бушлаты, бронежилеты, каски – все свалено одной большой кучей в углу, и старшина решил рассортировать это добро. Подспудно каждый из нас подбирает себе каску и броник.
Броники в ужасном состоянии: невероятно грязные, залитые маслом и бензином, в карманах килограммы земли, половины пластин не хватает, но все же из двух-трех штук удается составить один целый.
На некоторых брониках кровь.
Тренчик показывает нам пробитую пулей грудную пластину. На внутренней стороне бронежилета – большое пятно крови.
– Рядовой Игнатов, рота связи, А (II) Rh+, – читает он надпись на отвороте.
Дальше мы работаем молча.
Пробитые и помятые каски, развороченные бронежилеты, дырки в бушлатах, застрявшие в кевларе осколки, бурые пятна заскорузлой крови, к которым не хочется прикасаться… Эти свидетельства смерти людей валяются в каптерке прямо на полу. В этих вещах погибли наши солдаты – солдаты роты связи четыреста двадцать девятого полка. Они уехали в Чечню в январе девяносто пятого, а потом какой-то незнакомый нам старшина привез снятые с остывших тел броники и бросил их в углу каптерки. И несколько месяцев пил. А потом погиб – кто-то рассказывал нам, что предыдущий старшина погиб. Теперь мы сидим и собираем из этих окровавленных лохмотьев броники для себя. А потом Савченко точно так же повезет на войну нас и через несколько месяцев вернется с кучей окровавленных бронежилетов, тоже бросит в углу каптерки и тоже будет пить несколько месяцев… А потом из учебки пришлют других ново бранцев – скорее всего, из нашей же учебки, из Елани, – и они будут сидеть на полу в ожидании отправки, читать на брониках наши имена и показывать друг другу пробитые пулями пластины и каски. И уже другой старшина повезет их на войну и тоже вернется полусумасшедшим…
Разведка только что возвратилась из очередного рейда, и выносить издевательства уже нет никакой мочи.
– Товарищ прапорщик, а когда вы нас в Чечню отправите? – пристает Тренчик к старшине.
– Успеешь еще.
– Ну пожалуйста, товарищ прапорщик, – умоляет Жих.
Несмотря на все те ужасы, которые мы каждый день видим на взлетке, мы все как один хотим уехать в Чечню. Нам уже плевать. Лишь бы подальше от разведчиков. Все равно войны не избежать никому, раньше или позже – какая разница? В возможность собственной смерти по-настоящему не верит никто.
– Ну товарищ прапорщик…
– Скоро, скоро, – отговаривается старшина. Он не спешит, хотя каждый раз обещает, что на следующей неделе нас точно отправят. Но я чувствую, что он всеми силами старается задержать нас здесь подольше.
– Пишите рапорта, – говорит старшина.
Мы пишем:
«Командиру 429 МСРП полковнику Полупанову
от рядового роты связи Бабченко А. А.
Рапорт
Прошу Вас направить меня в район боевых действий Республики Чечня для выполнения правительственного задания».
Бумаги у нас нет, и мы выдираем листы из «Книги приема и сдачи оружия» за прошлый год. На обратной стороне моего рапорта написано, что 15 января 1995 года рядовой Яшибов М. С. принял автомат АК-74, четыреста патронов к нему и шесть гранат РГД-5.
Нам нарезают новый наряд: с этого дня мы несем телефонные дежурства на узле связи.
Узел называется «Аккороид». Что означает это слово, не знает никто. Задача у нас самая простая – соединять абонентов. Например, раздается звонок, я снимаю трубку и говорю: «Аккороид». «Аккороид? – переспрашивают меня. – Соедини с командиром полка».
И я соединяю. Вот и все.
Каждый день по «Аккороиду» проходит информация, что «чехи» собираются штурмом брать Моздок. Каждый день с «Большака» приходят предупреждения усилить караулы и выставить около казарм вооруженных часовых. Это не напрасные предостережения: случаи, когда спящие казармы вырезались полностью, уже известны.
Вот и сегодня нашему полкану говорят, что Шамиль Басаев захватил две системы «Град» и начал движение на Моздок. Раньше, когда я принимал такие сообщения, мне хотелось куда-то бежать и что-то делать: готовиться к бою, занимать оборону, еще что-нибудь. Сидеть у коммутатора и ждать, когда на плац въедет Басаев с двумя «Градами», невыносимо. Сейчас я уже привык, но это совсем не значит, что я не боюсь. Для нас война сосредоточена в этом маленьком ящичке, из которого постоянно идут сообщения о смерти, сбитых вертушках и расстрелянных колоннах. Где-то наступают «чехи», где-то обстреливают какой-то полк, в Грозном вырезали блокпост. О наших успехах что-то не слыхать, и создается ощущение, что мы проигрываем на всех направлениях. Мы верим в то, что нохчи[11]11
Нохчи – самоназвание чеченцев.
[Закрыть] сильны, мы не можем не верить: взлетка-то – вот она, за окном, и вертушки садятся на нее, не переставая. Нас всех убьют на этой войне.
Ночами мы запираемся в казармах. Спим с оружием. Помимо дневальных на тумбочке один человек теперь постоянно дежурит внизу, около входной двери.
В полку вводят систему паролей. Огонь разрешено открывать по любому, кто не знает отклика.
Наша казарма стоит первой от степи, и в случае чего заварушку придется расхлебывать нам.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?