Текст книги "Пять ложек эликсира (сборник)"

Профессор (не поднимая головы). Нет. Это атомная мина.

Пауза. Сталкер ничего не понял. Писатель думает, что это шутка.

Профессор. Двадцать килотонн.

Писатель (глупо). З-зачем?

Профессор. Теперь я уже и сам не знаю – зачем. Я могу объяснить, зачем мы ее собрали. Мы решили тогда, что Зона, если она попадет в дурные руки, способна принести человечеству неисчислимые беды. Это казалось таким очевидным… столько примеров. А потом их осенило, что Зона – это чудо и что чудо нельзя убивать, оно неповторимо. Я не согласился, и мы поссорились. Они ее спрятали от меня… в четвертом бункере котельной. Они думали, что я не найду. А я нашел. Здесь все очень просто: надо набрать четыре цифры, и через сутки Зоны не станет.

Сталкер (в ужасе). Вы… вы хотите.

Профессор. Ничего я не хочу. Ведь я же не идиот, не маньяк. Я же понимаю: нельзя совершать необратимые поступки. Чудо неповторимо. Мы ничего не успели узнать про Зону. Но я боюсь опоздать! Зона – это тоже бомба – и пострашнее всех существующих. Может быть, она взорвет этот мир, и я не знаю – когда.

Сталкер кидается к Профессору и вцепляется в мину. Профессор тоже вцепляется в мину, тогда Сталкер с визгом принимается неумело, по-бабски, его избивать, валит, царапает, пинает коленками. Профессор почти не сопротивляется. Набегает Писатель, отрывает Сталкера от Профессора, бьет его – расчетливо, профессионально, и после каждого удара Сталкер летит на землю, но каждый раз, как заведенный, вскакивает и слепо бросается к Профессору. В конце концов Писатель скручивает Сталкеру руки и приводит его в относительную неподвижность.

Писатель. Ишь ты, хорек вонючий… задело-таки тебя за живое… смиренная крыса. А ну, стой смирно!

Сталкер (всхлипывая). Вы подумайте. Вы подумайте. Почему вы меня?.. Он же хочет все это уничтожить… счастье, надежду. Он ведь и вашу надежду хочет уничтожить. Мне помогите! Мне!

Писатель отшвыривает его в угол. Сталкер оглушен. Он еле жив, но продолжает лихорадочно бормотать.

Сталкер. Ведь в этом мире у людей больше ничего не осталось. Только этот маленький родничок. Только сюда можно прийти, когда надеяться больше не на что. Неужели вы хотите этот родничок засыпать? С чем же человек тогда останется? С чем же вы тогда останетесь? Ведь вы же сами сюда пришли!..

Писатель. Молчи, лицемер! Перестань врать! Я же вижу тебя насквозь! Плевать ты хотел на человеческое счастье! Ты же себе бизнес сделал на наших надеждах! И не в деньгах даже дело. Ты же здесь наслаждаешься, ты же здесь царь и бог, ты, мелкая лицемерная крыса, решаешь, кому здесь жить, а кому умереть. Ты выбираешь! Ты решаешь! Теперь я понимаю, почему ваш брат сталкер сам никогда не ходит на терраску. Вы такие глубины нечистых ваших душ здесь услаждаете властью, тайной, авторитетом, что у вас больше и желаний не остается!..

Сталкер (исступленно). Нет! Это неправда! Вы ошибаетесь! Не так все это, не так! Сталкеру нельзя ходить на терраску! Сталкеру вообще нельзя приходить в Зону с корыстной целью! Он погибнет! Вы вспомните Дикобраза! (Поднимается на колени.) Вы правы, я – маленький крысенок, я ничего не сделал в том мире и ничего не могу сделать. И счастья я не сумел дать даже жене и дочери. Друзей у меня нет и быть не может. Но моего вы у меня не отнимайте. У меня и так уже все отняли – там, в том мире. Все мое – здесь, в Зоне. Свобода моя – в Зоне, счастье мое – в Зоне. Ведь я привожу сюда людей таких же несчастных, как я, замученных, израненных. Они ни на что больше не надеются – только на Зону! А я могу! А я могу им помочь! У меня сердце кровью обливается, когда я на них смотрю, я от счастья плакать готов, что я им могу помочь! Весь этот огромный мир не может, а я – могу! Вот и вся моя жизнь. И я больше ничего не хочу. А когда придет мне пора умирать, я приползу сюда, на терраску, и последняя мысль моя будет – счастье для всех! Даром! Пусть никто не уйдет обиженным!

Писатель с кряхтеньем опускается на пол.

Писатель. Ну, извините. Ну, может быть. Просто я терпеть не могу смиренных всезнаек. Но все равно – глупо! Вы меня извините, но все, что вы сейчас говорили здесь, – глупо. Вы просто блаженный. Вы не понимаете и не хотите понимать, что здесь делается. Почему, по-вашему, повесился Дикобраз?

Сталкер. Он пришел в Зону с корыстной целью. Он загубил в мясорубке своего брата, чтобы получить богатство.

Писатель. Это я понимаю. Я вас спрашиваю – почему он повесился? Почему он не пришел на терраску снова и не выпросил у нее для брата новую жизнь?

Сталкер. Он хотел, он все время говорил об этом. Он даже пошел, но… Не знаю. Через несколько дней он повесился.

Писатель. Неужели вы не понимаете? Вы же сами нам сказали: только самые заветные желания, самые искренние, самые выстраданные. А Дикобраз – он и есть Дикобраз. Стоял он там на терраске на коленях, кричал до хрипоты: брата-де хочу вернуть единственного, жизнь свою вспоминал, все тщился сделаться добрее. Но он не был добрым, и выстраданные желания у него были Дикобразовы: власть, деньги, роскошь. Вот вернулся он к себе в апартаменты, нашел там вместо брата еще один мешок с золотом и понял, что жить больше незачем, что он – дрянь, мерзость, дерьмо. Не-ет, туда нам ходить нельзя. Я понимаю: ходят, лезут, как мошки на огонь, но ведь это от глупости, от недостатка воображения! Я туда не пойду. Я за этот день здорово поумнел. А профессор, умный человек, он и вовсе не собирался. Зачем это мне надо? Что у меня выстрадано? Ненависть? Гадливость? Неприятие? Как я туда полезу со своей израненной душой? Ведь одно из двух. Либо душа моя хочет покоя, тишины, безмыслия, беспамятства, забвения – и тогда я вернусь идиотом, счастливым кретином, пускающим пузыри. Либо душа моя отмщения жаждет. И тогда мне страшно даже подумать, сколько судеб окажется на моей совести. Нет, дружище, паршиво вы в людях разбираетесь, если таких, как я, водите в Зону.

Наступает долгое молчание. Сталкер плачет.

Сталкер. Это жестоко. Это неправда. Я всю жизнь положил здесь. У меня ведь больше ничего нет. Зачем я теперь буду жить?.. Я ведь не ради денег сюда приводил… и шли они сюда не ради денег… как в церковь… как к богу. (Профессору.) Профессор, скажите же что-нибудь ему! Почему вы молчите?

Профессор вздрагивает, словно очнувшись. Потом он начинает говорить, и пока он говорит, руки его как бы механически с натугой отвинчивают верхнюю часть цилиндра, приподнимают металлический колпак, обрывают тянущиеся провода и продолжают разбирать, рвать, ломать мину, разбрасывая деталь за деталью во все стороны.

Профессор. Я не знаю, что ему сказать. Я не знаю, прав он или нет. Наверное, прав. Наверное, сегодняшний человек действительно не умеет использовать Зону. Она попала к нам не вовремя, как и многое другое. Как самый роскошный телевизор в пещеру к неандертальцам. Он смотрит в огромный мертвый экран и ничего в нем не видит, кроме своей волосатой рожи. Не знаю, не знаю. Я знаю только одно. Все, что вокруг нас, и мы сами, и дела рук наших – все это не вечно. Все меняется. Все изменится. И, может быть, через века люди дорастут до Зоны и научатся извлекать из нее счастье, как научились извлекать энергию из каменного угля. Или произойдет такое потрясение на земном шаре, такая катастрофа, что у нас не останется никаких надежд на спасение, кроме Зоны. Пусть мы еще не успеем научиться пользоваться ею, но у нас будет надежда. Человек может обойтись без всего. Но надежда у него должна быть всегда.

Долго и молча сидят они на пороге комнаты. Сумерки сгущаются. Становится все темнее и темнее. Наступает тьма.

17. СНОВА КАФЕ

Они сидят за столиком в том же самом кафе, грязные, оборванные, заросшие. Они так устали, что говорят с трудом. Перед каждым кружка с остатками пива.

Писатель (допив свою кружку). Давайте еще по одной.

Профессор. У меня больше нет денег.

Писатель (упавшим голосом). И у меня нет.

Профессор. Вы же хвастались, что у вас везде кредит.

Писатель. Да! Везде! А в этой дыре – нет!

Сталкер шарит в кармане, высыпает на стол несколько мелких монет пополам с мусором, двигает монетки пальцем, пересчитывая.

Сталкер. Вот. На две кружки еще хватит. А на три – не хватает.

В кафе входит Жена Сталкера. Останавливается возле столика.

Жена (Сталкеру). Ну что ты здесь сидишь? Пошли.

Сталкер. Сейчас. Ты присядь. Присядь с нами, посиди немножко.

Она охотно присаживается, берет его руку и обводит взглядом Писателя и Профессора.

Жена. Вы знаете, мама была очень против. Вы теперь, наверное, поняли – он же блаженный. Над ним вся округа смеялась, а он растяпа был, жалкий такой. Мама говорила: «Это же сталкер, это же смертник, это же вечный арестант! А дети? Ты посмотри, какие дети у сталкеров!» И знаете, я даже не спорила! Я ведь и сама это понимала: и что смертник, и что арестант, и про детей тоже. А только что я могла сделать? Я была уверена, что мне с ним будет хорошо. Я была уверена, что лучше уж горькое счастье, чем серая, унылая жизнь. А может, я все это уже потом придумала. А тогда он просто подошел ко мне и сказал: «Пойдем!» И я пошла, и никогда потом не жалела. Никогда. Горя было много, страшно было, стыдно было, больно было. А только я никогда ни о чем не жалела и никогда никому не завидовала. Просто такая судьба, такая жизнь, такие мы. И если бы не было в нашей жизни горя, то лучше бы от этого не стало. Хуже стало бы, потому что тогда и счастья бы тоже не было, и не было бы надежды. (Сталкеру.) Ну, пойдем, Мартышка там одна.

Они встают. Сталкер что-то силится сказать на прощанье. Губы его шевелятся, потом он неуклюже произносит: «Это вот мои друзья. А больше у нас пока ничего не получилось».

Они уходят. Писатель и Профессор смотрят им вслед.

Дело об убийстве
(Отель «У погибшего альпиниста»)

«Как сообщают, в округе Винги близ местечка Мюр опустился летательный аппарат, из которого вышли желто-зеленые человечки о трех ногах и восьми глазах каждый. Падкая на сенсации бульварная пресса поспешила объявить их пришельцами из Космоса…»

(Из газет)

По обеим сторонам дороги тянулась нетронутая снежная долина, стиснутая отвесными скалами, – сизые, жуткого вида иззубренные гребни казались нарисованными на сочно-синей поверхности неба. Впереди уже был виден отель – приземистое двухэтажное здание с плоской крышей. Уютный дымок белой свечкой упирался в небо.

Солнце било в ветровое стекло, весело отражалось от приборов и наполняло машину душным зноем. Водитель открыл ветровик, и сейчас же стал слышен трескучий рев, словно шел на посадку спортивный биплан. Водитель едва успел подать машину вправо, как огромный мотоцикл с ревом пролетел мимо, залепив стекла ошметками снега, так что водитель успел разглядеть только тощую, согнутую в седле фигуру, развевающиеся черные волосы, торчащий, как доска, конец красного шарфа и еще одну фигуру – лыжника в ярком свитере, несущегося следом на туго натянутом блестящем тросе. Искрящееся снежное облако поднялось над дорогой, заволакивая солнце.

Перед зданием отеля водитель остановил машину, вылез и снял темные очки. Отель был уютный, старый, желтый с зеленым. Над крыльцом красовалась траурная вывеска «У Погибшего Альпиниста».

С крыши свисали мутные гофрированные сосульки толщиной в руку. Огромный мотоцикл остывал у крыльца, рядом, на снегу, валялись кожаные перчатки с раструбами.

Водитель извлек из машины тяжелый портфель и направился к крыльцу. Высокие ноздреватые сугробы вокруг крыльца были утыканы разноцветными лыжами. Одна лыжа была с ботинком. Водитель остановился, внимательно оглядел лыжи, выдернул одну из сугроба, подержал на весу и воткнул обратно в снег. Потом он повернулся к двери и остолбенел.

В дверном проеме у самой притолоки, упираясь ногами в одну филёнку, а спиной – в другую, висел невесть откуда взявшийся молодой человек. Поза его при всей неестественности казалась вполне непринужденной. Он глядел на водителя сверху вниз, скалил длинные желтоватые зубы и отдавал по-военному честь.

– Здравствуйте, – сказал водитель, помолчав. – Вам помочь?

Незнакомец мягко спрыгнул вниз и, продолжая отдавать честь, стал во фрунт.

– Честь имею, – сказал он. – Разрешите представиться: старший лейтенант от кибернетики Симон Симоне.

– Вольно, – сказал водитель.

Они пожали друг другу руки.

– Собственно, я физик, – сказал Симоне. – Но «от кибернетики» звучит почти так же плавно, как от «инфантерии». Получается смешно!.. – И он неожиданно разразился ужасным рыдающим хохотом, в котором чудились сырые подземелья, невыводимые кровавые пятна и звон ржавых цепей на прикованных скелетах.

– Что вы делали там, наверху? – осведомился водитель, преодолевая некоторую оторопь.

– Тренировался, – объяснил Симоне, любезно распахивая перед водителем дверь. – Я ведь альпинист.

– Погибший? – сострил водитель и сейчас же пожалел об этом: на него вновь обрушилась лавина замогильного хохота.

Они вошли в холл.

– Неплохо, неплохо для начала, – проговорил Симоне, вытирая глаза. – Я чувствую, мы с вами подружимся.

В сумрачном холле тускло отсвечивали лаком модные низкие столики, на одном негромко мурлыкал транзистор, а рядом, развалившись в креслах, неподвижно застыли давешний мотоциклист и лыжник. Лыжник оказался румяным гигантом, этаким белокурым викингом, а что касается мотоциклиста, то это было на редкость тощее гибкое существо, то ли мальчик, то ли девочка. Маленькое бледное личико было наполовину скрыто черными очками. К губе прилипла потухшая сигарета.

– Тс-с-с! – сказал Симоне, понизив голос и подмигивая. – Вам сюда. Жду в бильярдной. Играете?..

И Симоне на цыпочках вышел из холла.

Инспектор отогнул портьеру, вышел в коридор и толкнул дверь с табличкой «Контора». В залитой солнцем комнате, небрежно опираясь на тяжелый сейф, стоял с дымящейся сигарой невообразимо длинный, очень сутулый человек в черном фраке с фалдами до пят. У него был галстук бабочкой и благороднейших очертаний лицо с печальными водянистыми глазами и аристократическими брылями. Рядом с сейфом, положив морду на лапы, лежал великолепный сенбернар, могучее животное ростом с теленка.

А за столом сидел лысый коренастый человек в меховом жилете поверх ослепительной нейлоновой рубашки. У него была грубая красная физиономия и шея борца-тяжеловеса.

– Разрешите представиться, – сказал человек в жилете. – Алек Сневар – владелец этого отеля, этой долины, близлежащих гор и ущелий. Господин Мозес – наш гость.

Господин Мозес любезно улыбнулся и покивал, тряхнув брылями.

– Очень рад, – сказал водитель сухо.

Господин Мозес понимающе развел руками, и сигара вдруг исчезла из пальцев его левой руки и оказалась в пальцах правой. Водитель растерянно мигнул, но тут же решил, что это ему показалось.

– Не буду вам мешать, – сказал господин Мозес, направляясь к дверям. – Боже! – воскликнул вдруг он, и взгляд его просветлел. – Какая прелесть! Где вы это взяли, сударь? – Он схватил водителя за лацкан, и в пальцах у него вдруг оказалась маленькая фиалка. Он посмотрел на водителя, удовлетворенно рассмеялся и вышел.

– У вас занятные постояльцы, – заметил водитель, усаживаясь в кресло.

– О да! – сказал хозяин многозначительно. – За обедом вы их всех увидите. – Он раскрыл громоздкий гроссбух и принялся сосредоточенно оскабливать ногтями кончик пера. – Итак?

– Я инспектор полиции Петер Глебски, – сказал водитель. – Что тут у вас случилось?

Хозяин поднял на него удивленные глаза.

– Простите?..

– Вы вызывали полицию?

– Я?! – Пораженный хозяин даже приподнялся со стула.

– Та-ак… – протянул инспектор. – Понятно. Лыжи у вас никто топором не рубил и шины у автомобилей не протыкал?

– Помилуйте, инспектор! – вскричал потрясенный хозяин. – Это какая-то ошибка!..

– Ясно. – Инспектор поглядел на часы и подтянул к себе телефонный аппарат. – Вижу, что ошибка. – Он набрал номер. – Капитан? Это инспектор Глебски. Я прибыл на место и рад сообщить, что здесь ничего не произошло. Да, ложный вызов. Слушайте, дружище, я охотно верю, что вы проверяли, и тем не менее. Что? Да, это было бы неплохо, но для того чтобы этого типа оштрафовать, надо его сначала выловить. Что? – Он снова посмотрел на часы. – Нет, скоро стемнеет, а дорога дрянь. Завтра? Часам к двум. Хорошо. Какая-какая настойка? Ах, вот как. Ладно. Привет.

Он повесил трубку и откинулся в кресле, с наслаждением вытянув ноги.

– Насколько я понимаю, – сказал хозяин с достоинством, – кто-то из моих гостей.

– Увы, – сказал инспектор.

– Я приношу глубочайшие извинения, господин инспектор, – сказал хозяин, прижимая руку к жилету. – У меня нет слов.

– И не надо, – сказал инспектор добродушно. – Я, знаете ли, давно уже вышел из того возраста, когда огорчаются ложному вызову. С удовольствием проведу у вас вечер и ночь за казенный счет. Что это у вас тут за знаменитая эдельвейсовая настойка?

– Господин инспектор! – торжественно произнес просиявший хозяин. – Мои подвалы – к вашим услугам! – Он захлопнул гроссбух и приказал: – Лель! В шестой номер багаж господина инспектора!

Сенбернар поднялся, цокая когтями по линолеуму, подошел к портфелю, взял его в зубы и вынес в коридор.

У себя в номере инспектор симметрично расположил на лакированной поверхности стола чернильный прибор и пепельницу, рассеянно огляделся, подошел к окну и закурил сигарету. За окном расстилалась долина, снежный покров был чист и нетронут, как новенькая накрахмаленная простыня. Солнце стояло еще высоко, синяя тень отеля лежала на снегу, и видны были тени двух людей на крыше – один сидел, а другой неподвижно стоял рядом. Потом тень сидящего шевельнулась – человек поднял руку с бутылкой, основательно присосался, запрокинув голову, и вдруг сделал резкое движение. Пустая бутылка пролетела мимо окна и бесшумно канула в сугроб. Инспектор усмехнулся, раздавил в пепельнице окурок и прошел в спальню.

Там он оглядел себя в зеркале, поправил галстук, причесался и опробовал несколько выражений лица, как-то: рассеянное любезное внимание, мужественная замкнутость профессионала, простодушная готовность к решительно любым знакомствам и ухмылка типа «гы-ы». Ни одно выражение не показалось ему подходящим, поэтому он не стал далее утруждать себя, сунул в карман сигареты и вышел в коридор.

В коридоре было пусто. Откуда-то доносилась музыка, резкие щелчки бильярдных шаров и рыдающий хохот лейтенанта от кибернетики.

На лестничной площадке инспектор столкнулся с незнакомым человеком, который по железной чердачной лестнице спускался, по-видимому, с крыши. Он был гол до пояса и лоснился от пота, лицо у него было бледное до зелени, обеими руками он прижимал к груди ком смятой одежды.

– Неужели до сих пор загорали? – удивился инспектор. – Этак и простудиться недолго.

Не дожидаясь ответа, он пошел вниз. Странный человек топал по ступенькам следом.

– Да ничего! – проговорил он хрипловато. – Выпью вот, и ничего.

– Вы бы оделись, – посоветовал инспектор. – Вдруг там дамы.

– Да. Натурально. Совсем забыл.

Странный человек остановился и принялся напяливать рубашку, а инспектор прошел в буфетную, где пышная горничная, с лицом миловидным и порядком глупым, подала ему кофе и тарелку с холодным ростбифом. Странный человек, уже одетый и уже не такой зеленый, присоединился к нему.

– Бренди, господин Хинкус? – спросила горничная.

– Да, – сказал господин Хинкус.

– Ваш приятель не пьет? – осведомился инспектор из вежливости.

– Какой приятель? – спросил господин Хинкус, наливая себе рюмку.

– Ну, вы же там не один?..

– Где? – отрывисто сказал Хинкус, осторожно поднося ко рту полную рюмку.

– На крыше.

Рука у Хинкуса дрогнула, бренди потекло по пальцам. Он торопливо выпил, потянул носом воздух и, вытирая рот ладонью, сказал:

– Почему не один? Один.

Инспектор с удивлением посмотрел на него.

– Странно, – сказал он. – Мне показалось, что там вас двое.

– А вы перекреститесь, чтоб не казалось, – грубо сказал Хинкус, наливая себе вторую рюмку.

– Что это с вами? – холодно спросил инспектор.

Некоторое время Хинкус молча смотрел на полную рюмку, потом сказал:

– Так. Неприятности. Могут быть у человека неприятности?

– Да, конечно, – сказал инспектор, смягчаясь. – Прошу прощения.

Хинкус хлопнул вторую рюмку.

– Послушайте, – сказал он. – А вы не хотите позагорать?

– Какое там – загорать! Солнце вот-вот сядет.

– Воздух там хорош, – сказал Хинкус как-то жалобно. – И вид прекрасный. Вся долина как на ладони. Горы. А?

– Я лучше сыграю в бильярд, – сказал инспектор.

Хинкус впервые посмотрел ему прямо в лицо маленькими больными глазками, потом завинтил колпачок, взял бутылку под мышку и направился к двери.

– Смотрите не свалитесь с крыши, – сказал инспектор через плечо.

Хинкус задержался в дверях, оглянулся, молча покачал головой и вышел.

Ориентируясь по стуку бильярдных шаров, инспектор прошел по мягкому ковру коридора и оказался в столовой. Там было темно, только из бильярдной через приоткрытую дверь падала узкая полоска света. В этой полоске стоял хозяин. Лицо его выражало какое-то недоумение, нижняя челюсть отвисла, мохнатые брови были высоко задраны. Он с таким увлечением рассматривал что-то в бильярдной, что даже не услышал, как инспектор подошел вплотную к нему. Инспектор кашлянул. Хозяин быстро повернул голову, закрыл рот и несколько смущенно улыбнулся.

– Феноменально… – пробормотал он. – Я… я о господине Олафе. Никогда не видел таких игроков.

Не переставая смущенно улыбаться, он боком отошел от инспектора, пересек столовую и скрылся в коридоре. Из бильярдной доносились хлесткие трески удачных клапштосов и досадливые возгласы Симоне. Инспектор тоже заглянул в щель. Ни Олафа, ни Симоне видно не было. У стены стояло кресло, а в кресле уютно расположилась женщина ослепительной и странной красоты. Ей было лет тридцать, у нее были нежные, смугло-голубоватые открытые плечи и огромные томно полузакрытые глаза. В высоко взбитых роскошных волосах сверкала диадема. Инспектор приосанился и вошел в бильярдную.

В бильярдной было полно народу. Красный и взъерошенный Симоне жадно пил содовую. Румяный викинг Олаф, добродушно улыбаясь, неторопливо собирал шары в треугольник. На подоконнике, поставив рядом с собой бутылку с яркой наклейкой, сидело с ногами давешнее существо – не то мальчик, не то девочка, – странное чадо XX века. Устроившись в кресле неподалеку от прекрасной дамы, господин Мозес рассеянно развлекался колодою карт – пускал ее веером из руки в руку. Завидев инспектора, он благосклонно покивал и сказал роскошной женщине:

– Ольга, позволь представить тебе нашего нового друга – господина инспектора полиции Петера Глебски.

Инспектор поклонился сначала госпоже Ольге, а потом всем прочим.

– Какая прелесть! – пропела Ольга, широко раскрывая глаза. – Я обожаю полицию! Этих героев, этих смельчаков. Вы ведь смельчак, инспектор?

Повинуясь приглашающему жесту Олафа и стараясь держаться непринужденно, инспектор взял кий и принялся мелить наклейку.

– Увы, мадам, – сказал он. – Я обыкновенный полицейский чиновник.

– Не верю, – сказала мадам, закатывая глаза. – Человек с такой внешностью не может не быть героем и смельчаком!..

– А вы знаете анекдот про полицейского инспектора, который сел на кактус? – ревниво спросил Симоне. – Он тоже приехал по ложному вызову.

– Ах, Симоне, перестаньте, – сказала мадам, не поворачивая головы. – Все равно вы не знаете ни одного приличного анекдота. Инспектор, покажите, что вы настоящий мужчина, – разбейте, наконец, этого противного Олафа.

– Ольга, – сказал господин Мозес, – с твоего позволения я откланяюсь. Господа, пусть победит сильнейший!

Он вышел. Инспектор улыбнулся Олафу в ответ на его приветливую улыбку и разбил пирамиду. Тут Симоне вдруг улегся на пол в неглубокой, но широкой нише и, упираясь руками и ногами в края ниши, полез к потолку.

– Симоне! – в ужасе воскликнула госпожа Мозес. – Что вы делаете! Вы убьетесь!

В ответ Симоне заклекотал, повисел некоторое время, все больше наливаясь кровью, потом легко спрыгнул на пол и отдал ей честь.

– Ну, Олаф, – сказал он, чуть задыхаясь, – молитесь! Вот теперь я сделаю из вас бифштекс.

– Трепло, – кратко сообщило с подоконника чадо XX века, а Олаф, внимательно рассматривая наклейку на своем кие, заметил:

– Бифштекс – это еда.

– Вот я и сделаю из вас еду! – заявил Симоне, бросая страстные взгляды на госпожу Мозес.

– Зачем? – спросил Олаф.

– Чтобы съесть! – гаркнул Симоне.

– Обед через два часа, – заметил Олаф, посмотрев на часы.

– Я не могу больше разговаривать с этой игральной машиной! – жалобно заревел Симоне, хватаясь за голову.

Госпожа Мозес залилась серебристым смехом, чадо на подоконнике бросило окурок на пол и закурило новую сигарету, а Олаф улыбнулся и, почти не целясь, с треском залепил шар в лузу через все поле.

– А по-моему, мы очень хорошо с вами беседуем, – сказал он. – Вы очень хороший собеседник, Симоне. – Он прицелился и закатил еще один шар. – Но бифштекс – это все-таки еда. И сделать из меня зайца вы не можете, хотя и обещали. И разукрасить меня, как бог черепаху, тоже нельзя. Бог вообще не красил черепах. Они серые.

Он неторопливо шел вокруг стола и, не переставая говорить, забивал шар за шаром – тихие, аккуратные шары, и шары стремительные, как выстрел, и шары, влетающие в лузы по каким-то фантастическим траекториям. С каждым ударом лицо инспектора все больше вытягивалось, госпожа Мозес ахала и ужасалась, а Симоне застонал и, обхватив руками голову, уселся в углу.

– С ума сойти, какая женщина! – заявил Симоне, отряхивая мел с рукавов. – Вы заметили, как она на меня смотрела?

– Никак она на вас не смотрела, – возразил инспектор.

Они шли по коридору из бильярдной, направляясь по своим номерам. Оба были возбуждены игрой и перепачканы мелом.

– Что вы понимаете! Вы старый полицейский тюфяк! Вы приходите с работы и идете гулять с собачкой. У вас есть собачка?

– У меня есть собачка. Но госпожа Мозес смотрела все-таки на меня и говорила, что я герой.

– Э, нет, – сказал Симоне. – Так у нас не пойдет! Не хватало мне еще конкурента в виде престарелого полицейского инспектора! Учтите, я четыре года без отпуска, и врачи прописали мне курс чувственных удовольствий!..

Навстречу им из пустого номера вышла пухленькая Кайса, держа в охапке кучу простынь и наволочек. Симоне замер.

– Пардон! – воскликнул он и, не говоря больше ни слова, устремился вперед. Кайса взвизгнула не без приятности и скрылась в номере. Симоне исчез там же, и через секунду оттуда донесся новый взвизг и раскат леденящего душу хохота. Инспектор усмехнулся и, вытирая испачканные мелом руки, вошел в свой номер.

В номере было нехорошо.

Кресло опрокинуто. Письменный стол залит уже застывшим клеем – поливали прямо из бутылки, бутылка валялась тут же, – и в центре этой засохшей лужи красовался листок бумаги. На листке корявыми печатными буквами было написано: «Инспектора Глебски извещают, что в отеле под именем Хинкус находится опасный гангстер, маньяк и убийца, известный в преступных кругах под кличкой Филин. Он вооружен и грозит смертью одному из клиентов отеля. Примите меры».

Не отрывая глаз от листка, инспектор вытащил сигарету, закурил, потом подошел к окну. Тень отеля синела на снегу. На крыше по-прежнему торчал опасный гангстер, маньяк и убийца господин Хинкус. Он был не один. Кто-то опять стоял рядом, в нескольких шагах от него.

К обеду в столовой собрались все, кроме Хинкуса. Столовая была большая, посредине стоял огромный овальный стол персон на двадцать. Роскошный, почерневший от времени буфет сверкал серебряными кубками, многочисленными зеркалами и разноцветными бутылками. Скатерть на столе была крахмальная, посуда – прекрасного фарфора, приборы – серебряные, с благородной чернью. Было весело. Симоне рассказывал анекдоты. Олаф и мадам Мозес их не понимали.

– Приезжает как-то один штабс-капитан в незнакомый город, – говорил Симоне. – Останавливается он в гостинице и велит позвать хозяина. – Тут он замолчал и огляделся. – Впрочем, пардон… – произнес он. – Я не уверен, что в присутствии дам… – он поклонился в сторону госпожи Мозес, – а также юно… э-э… юношества. – Он посмотрел на чадо. – Э-э-э.

– А, дурацкий анекдот, – сказало чадо с пренебрежением. – «Все прекрасно, но не делится пополам» – этот, что ли?

– Именно! – воскликнул Симоне и разразился хохотом.

– Делится пополам? – добродушно улыбаясь, осведомился Олаф.

– НЕ делится, – сердито поправило чадо.

– Не делится? – удивился Олаф. – А что именно не делится?

Чадо открыло было рот, но господин Мозес сделал неуловимое движение, и рот оказался заткнут большим румяным яблоком, от которого чадо тут же сочно откусило.

– Не делится пополам, – очаровательно улыбаясь, объяснила госпожа Мозес. – Как вы не понимаете, Олаф! Это – из алгебры. Ах, алгебра! Алгебра – это царица наук!..

Симоне зарычал, схватил свою тарелку и пересел к инспектору. Тут в столовой объявилась Кайса и принялась тарахтеть, обращаясь к хозяину:

– Он не желает идти. Он говорит: раз не все собрались, говорит, так и он не пойдет. А когда все соберутся, говорит, тогда и он спустится. И две бутылки у него там пустые.

– Так пойди и скажи, что все уже давным-давно собрались, – приказал хозяин.

– Я так и сказала, что все собрались, что кончают уже, а он мне не верит.

Инспектор встал.

– Я его приведу, – сказал он.

Хозяин всполошился.

– Ни в коем случае, – вскричал он. – Кайса, быстро!

– Ничего, ничего, – сказал инспектор, направляясь к двери. – Я сейчас.

Выходя из столовой, он услышал, как Симоне провозгласил: «Правильно! Пусть-ка полиция займется своим делом», после чего залился кладбищенским хохотом.

Инспектор поднялся по лестнице, толкнул грубую деревянную дверь и оказался в круглом, сплошь застекленном павильончике с узкими скамейками вдоль стен. Фанерная дверь, ведущая на крышу, была закрыта. Инспектор осторожно потянул за ручку, раздался пронзительный скрип несмазанных петель. Инспектор открыл дверь и увидел Хинкуса. Лицо Хинкуса было ужасно – белое в свете низкого солнца, застывшее, с перекошенным ртом, с выкатившимися глазами. Левой рукой он придерживал на колене бутылку, а правую прятал за пазухой, должно быть, отогревал.

– Это я, Хинкус, – осторожно сказал инспектор. – Что вы так испугались?

Хинкус сделал судорожное глотательное движение, потом сказал:

– Я тут задремал. Сон какой-то поганый.

Инспектор украдкой огляделся. Плоская крыша была покрыта толстым слоем снега. Вокруг павильончика снег был утоптан, а дальше, к покосившейся антенне, вела тропинка. В конце этой тропинки и сидел в шезлонге Хинкус, закутанный в шубу. Отсюда, с крыши, вся долина была как на ладони – тихая и синяя, без теней.

– Пойдемте обедать, – сказал инспектор. – Вас ждут.