Читать книгу "Три жизни Алексея Рыкова"

Глава 2
Казанский университет

1. Россия-1900

Рыков стал студентом в те времена, когда университеты, несмотря на давление со стороны светских и церковных властей, считались (да и были) рассадниками неблагонамеренных идей. Это неудивительно: консерваторы в те годы проигрывали радикалам едва ли не на всех идеологических фронтах.

От истории не приходится ожидать заранее предрешенных событий и сценариев. Неизбежна борьба, конкуренция разных линий развития. Спокойных и безмятежных эпох не бывает, каждое десятилетие по-своему драматично, в каждом можно проследить кульминационные и кризисные эпизоды. Сражения не прекращаются никогда.

Большинство подданных Российской империи даже в конце XIX века все-таки полагало, что этот колосс продержится еще долго, – или бессознательно ощущало эту стабильность, даже не задумываясь о ней. Границы России постоянно расширялись – при Александре II частью империи стали среднеазиатские монархии, при Александре III и в начале правления Николая II частью империи едва не стала Маньчжурия.

Внешне все выглядело вполне благополучно, но социалисты прогнозировали обреченность Российской империи, будущие кадеты, увлеченные английской политической системой, тоже не верили в незыблемость самодержавия.

Можно только вообразить, как весело смеялся молодой Рыков – материалист и весельчак – над предрассудками монархистов, лелеющих мистическую и генетическую связь правящего царя с какими-то кесарями. Большевики опирались на более точную, научную картину мира. По крайней мере, им так представлялось. И отказ от монархического «мракобесия», которое еще привлекало многих в России, был для Рыкова и его товарищей ключевым выбором. Они учились рассуждать реалистично, без крена в мистику.

Казанский университет

Одной из главных задач для всех социалистов, как и для любой партии, борющейся за место под солнцем, стала агитация и пропаганда своих идей, в неотразимой силе которых они не сомневались. В Казани Рыков твердо решил стать специалистом по этой части, хотя и не считал себя сносным оратором.

2. Неблагонамеренный студент

И вот – древняя Казань, город, помнящий стрельцов Ивана Грозного. О штурме этой столицы неугомонного ханства он знал с младших гимназических классов. Рыков прибыл в Казань из родного Саратова пароходом, по Волге. Впервые путешествовал так долго, почти с шиком!

В конце лета 1900 года Рыков впервые прошелся по аудиториям знаменитого университета, занимавшего в старинной Казани целый квартал. Студент юридического факультета! Почему он, талантливый математик, решил изучать право? Конечно, не из подражания Владимиру Ульянову, который сиживал в этих же аудиториях. Рыков рассудил, что гуманитарное знание ближе к марксизму, а знать право (впрочем, как и экономику) необходимо каждому социал-демократу. Его любимой дисциплиной стала политическая экономия, совсем недавно включенная в университетскую программу. Лекции читал профессор Григорий Борисович Никольский, сын дьякона, склонявшийся к либеральным воззрениям и ставший любимцем вольного студенчества. Знал ли он, что учит основам экономики будущего главу правительства? Вопрос риторический.

Студент Алексей Рыков

В первые дни после поступления в университет Рыков, конечно, отчаянно гордился: он – университетский. С фотографии, сделанной в то время, в студенческой форме, на нас смотрит безбородый красавец, вполне уверенный в себе, явно умеющий кружить головы девушкам и водить за нос преподавателей, а также «стражей правопорядка». Таким он был только в студенчестве. Очень скоро Алексей Иванович отпустит бородку и станет выглядеть чуть старше своих лет. Как часто историки, литераторы недооценивают фото– и кинохронику. А ведь только на фотографиях и можно увидеть героев, которых мы знаем по книгам и документам. Очень важно рассмотреть их взгляд! И зрелый революционер Рыков разительно отличается от студента Рыкова. Это бросается в глаза. Поэтому мы еще не раз станем обращаться к старым фотографиям, которые о многом способны рассказать.

Вряд ли Рыков сильно огорчился, что поступать ему пришлось в Казанский университет, хотя струнка амбиции, конечно, немного ныла, когда для него, несмотря на отличные успехи в учебе, закрылись двери столичных храмов знания. Университет считался младшим братом Московского, потому что организовали его в 1804 году на базе казанской гимназии, которая относилась к системе первого русского университета.

Рыкову в Казанском университете не приходилось краснеть из-за нужды и неброского происхождения. Там установились более демократичные порядки, чем в столицах. В Казанском университете дворяне так не блистали и не доминировали, как в Москве и Петербурге.

Конечно, подспудное противостояние охранителей и либералов и в этом учебном заведении не прекращалось никогда – как и в других университетах. За тридцать лет до рыковского поступления в университет в Казани случился скандал: с кафедры выжили «прогрессивного» профессора Петра Францевича Лесгафта, знатока физиологической анатомии. В знак протеста университет покинули некоторые другие преподаватели, включая выдающегося химика Владимира Васильевича Марковникова.

Власть беспокойных студентов побаивалась, и не без оснований. В 1885 году под запрет попали студенческие общественные организации: землячества, кассы взаимопомощи, даже студенческие библиотеки. Любые объединения, без исключения! По инициативе министра народного просвещения с поступающих брали подписку о неучастии в каких-либо обществах, даже и дозволенных законом, без разрешения на то начальства. Это выглядело почти как капитуляция. По крайней мере, таким, как Рыков, активность «запретителей» только добавляла азарта. И подпольные организации, несмотря на «рогатки», приобретали всё больший вес.

В Казанском университете в разные годы учились Дмитрий Каракозов, Сергей Нечаев, Николай Странден… Рыков, хотя и был уже тогда противником террора, наверняка гордился такими традициями Казанского. Правда, на первых порах не находил верных единомышленников…

Поступая в университет, он не сомневался, что быстро найдет там своих и займется настоящим революционным делом. От старших товарищей Рыков слышал немало студенческих историй – и знал, что именно в этих очагах науки многие молодые люди, прежде равнодушные к политике, превращались в настоящих марксистов. В первые дни Казань его несколько разочаровала. Крупный город, молодежи больше, чем в Саратове, бедноты тоже, а социалистов, как ему показалось, намного меньше. Но это было лишь первое, обманчивое впечатление. Прошло всего лишь несколько дней – и он узнал другую Казань.

Рыков стал подпольщиком «на все руки»: энергия била через край, на усталость он не жаловался. Успевал и проглатывать книги – по экономике, по юриспруденции, а также всё, что считалось полузапретным и запрещенным.

По существу, именно в Казани он стал «профессиональным революционером». Не успев освоиться на факультете, стал руководить аж двумя рабочими кружками, приобщая пролетариев к марксистской науке. Рыков даже в молодые годы не верил, что рабочие сплошь – сознательные борцы за общее дело освобождения труда. Слишком едким умом обладал бывший гимназист и недоучившийся студент. Он понимал, что с ними нужно работать – напряженно и рискованно. А иначе просто ничего не получится, победит вязкая инертность.

Педагогические способности у него раскрылись еще в гимназическую пору – правда, там приходилось готовить к урокам «чистую публику», а в Казани – находить общий язык с суровыми рабочими, мастеровыми. Поначалу они его не принимали: молодой, да еще и заика… Этот сутулый Алексей не вызывал мгновенного уважения. Ему приходилось завоевывать репутацию и доверие – кропотливо. Он сразу понял: рабочих не стоит убеждать в том, что они живут хуже, чем следовало бы. Подобно Горькому, Рыков говорил о высокой роли человека на земле. Бедность и слабость оскорбляют саму нашу природу… Слушали его внимательно, даже над заиканием переставали посмеиваться, хотя никто и предположить не мог, что перед ними – будущий глава правительства, о котором станут писать в учебниках истории. Местная агентура Департамента полиции уже сообщала о нем: «Замечен в сношениях с тайными рабочими кружками гор. Казани». Филеры следили за каждым его шагом, но студент, опьяненный вниманием своих подопечных, не сбавлял активности.

О чем еще молодой агитатор вел речь на рабочих сходках? Полиции удавалось внедрить в эту среду своих агентов. Судя по докладу начальника Казанского губернского жандармского управления, Рыков повествовал об истории, подробно рассказывал о закрепощении крестьян, критиковал реформу 1861 года, по которой крестьяне получили свободу пополам с нищетой. Жандармский чиновник отмечал, что студент Рыков подрывает «славу и величие императора Петра I и Александра II»[16]16
  Сенин А.С. А.И. Рыков. Страницы жизни. М., 1993, с. 18.


[Закрыть]. Выходит, они много рассуждали об истории, об истоках империи.

К тому же через тридцать лет после начала крестьянской реформы Царя-освободителя для русских рабочих (а все они были сыновьями или внуками крестьян, в основном бывших крепостных) болевой точкой оставалось отношение государства к хлебопашцам, к аграрному большинству. Рыков чувствовал это и напирал на историю крепостничества, а также на бедственное положение пореформенных крестьян.

Близким другом (а в какой-то мере и наставником) Рыкова стал в Казани молодой врач-марксист, приехавший на Волгу из Москвы, – Николай Семашко. Они сдружились на всю жизнь.

Очень скоро – в феврале 1901 года – полиция перешла к открытым действиям. 15 февраля Рыков стал заводилой студенческой сходки в анатомическом театре, на которой «казанцы» требовали пересмотра университетского устава в либеральном духе 1863 года. В 1884-м, в связи с ростом революционного движения, университеты лишились элементов самоуправления, сблизились с государственной властью и полицией. Вскоре после сходки начались аресты – и среди студентов, и среди рабочих, которые участвовали в кружках. Рыкова уже считали одним из самых опасных вольнодумцев.

На этот раз обыск не прошел для полиции бесплодно. У Рыкова нашли письмо сестры, сообщавшей ему о студенческих волнениях в Петербурге – в таком тоне, что власти не сомневались: такому молодому человеку не место в императорском учебном заведении. Нашли у Алексея Ивановича и листовку с призывом на студенческую сходку. Всего этого оказалось достаточно для исключения из университета. Всего лишь полгода ему довелось поучиться на легендарном факультете… Далее – арест, допросы. Более того – Рыков оказался в казанской тюрьме, провел там более шести месяцев, после чего его отправили в родной Саратов под гласный надзор полиции. Не шутка! Тут-то Алексей и понял, что сражаться с системой – дело рискованное и обманывать жандармов удается далеко не всегда. Первый тюремный каземат стал для него куда более ярким впечатлением, чем первая университетская лекция. Просидел он в казанской каталажке больше шести месяцев, и прошел это испытание с честью, никаких сомнений в правильности избранного пути не испытывал.

Рыков так и не получил высшего образования. Среди большевиков немногим удалось обзавестись уважаемым дипломом: слишком радикальные позиции занимала эта партия. Она смолоду выталкивала своих приверженцев в подполье. Но Саратовская гимназия, в которой Алексей был одним из первых учеников, – это тоже немало. Прежде всего, там учили учиться. И он, без преувеличений, стал одним из асов самообразования. Рыков усердно вчитывался не только в «классику марксизма». Он отдавал должное художественной литературе – тем более что Россия переживала расцвет прозы, которая уже в те годы по праву считалась мировым явлением. Льва Толстого, Антона Чехова достаточно оперативно переводили на немецкий, английский, французский. На этой волне успех получили и писатели второго ряда, главным образом те, которые привлекали западную аудиторию близостью к революционным кругам, – например, Сергей Степняк-Кравчинский, которого не без удовольствия читал и Рыков. Ведь это был не просто писатель, а еще и террорист, кинжальным ударом смертельно ранивший шефа жандармов Николая Мезенцева. Читал он и Николая Михайловского – народника, спорившего с марксистами. Недоучившийся студент учился видеть мир в неровном свете противоречий.

3. Снова в Саратове

Вернувшись в родной Саратов с тюремным опытом, Рыков, несмотря на слежку, не только весело отметил свое освобождение с сестрами, но и незамедлительно вошел в комитет РСДРП. Действовал осмотрительно, но активно. В то время саратовский комитет социал-демократов во многом действовал согласованно с эсерами, среди которых у Алексея Ивановича тоже было немало приятелей. Между прочим, полиция, не слишком глубоко разбиравшаяся во внутренней дискуссии социалистов, и Рыкова в то время причисляла к эсерам.

К тому времени почти год в Саратове действовал социал-демократический комитет, в котором наибольшим авторитетом пользовался сосланный сюда из Москвы «твердый социал-демократ» Петр Александрович Лебедев. Легально он занимал незначительную должность в городской управе, располагал свободным временем и – якобы по делам службы – разъезжал по всему Саратову. Это помогало ему поддерживать связь с рабочими и молодежными революционными кружками, устраивать встречи на тайных явках, словом, руководить партийным комитетом. Рыков, человек остроумный, легко сходившийся с людьми, сразу стал его правой рукой. Они сдружились, хотя нередко и спорили.

Комитет располагал типографией, которую с особенной осторожностью оберегали от провала. Размножали важные работы социал-демократов, включая Владимира Ульянова, которого Рыков внимательно штудировал. Жили (до поры!) душа в душу с социалистами-революционерами. Важнейшим делом было распространение газеты «Искра». Этот процесс, напоминавший сюжеты приключенческих романов, стал для десятков революционеров школой конспирации. Газета – это нечто большее, чем просто нелегальная литература. Выпускали «Искру» в Германии, редакция работала в Мюнхене и Лондоне, но в России распространялось не менее семи тысяч каждого выпуска газеты, которая должна была сплотить расколотое и хаотичное революционное движение.

Молодость, амбиции… Рыков хотел и выделиться чем-то ярким в среде единомышленников, и встряхнуть саратовскую жизнь. Весной 1901 года он стал инициатором проведения маевки. В истоках этого революционного праздника, который должен был заменить Пасху, – протестное рабочее движение, социальные требования, которые звучали с площадей, создавая проблемы капиталистам и полицейским. Осталась в истории мощная демонстрация австралийских пролетариев, состоявшаяся аж 21 апреля 1856 года. День весенний и почти 1 мая… Ну а в 1886 году в первомайский день тысячи чикагских рабочих объявили о забастовке. Требовали они в первую очередь 8-часового рабочего дня. Власти США обошлись с рабочими сурово: началась настоящая уличная война, в которой не удалось избежать жертв. Но профсоюзное движение в Штатах окрепло. В июле 1889-го в память о чикагских событиях Парижский конгресс II Интернационала объявил 1 мая Днем солидарности рабочих всего мира и предложил отметить его демонстрациями с требованием 8-часового рабочего дня. С тех пор в этот день старались не работать, демонстрируя «буржуям» силу трудовой солидарности. В России маевки прижились сразу, однако первые годы оставались традицией узкого круга молодых вольнодумцев. Майские пикники считались давней городской традицией, и молодые социалисты в этот день собирались вроде бы для отдыха на природе. Так должны были думать жандармы. На самом деле главным блюдом являлся не пирог, а политические речи, притягательно нелегальные. Маевки стали своего рода инициацией для многих революционеров. Жила в них романтика мятежа. Одни песни чего стоили:

Н.И. Бухарин, Л.М. Каганович, А.И. Микоян, А.И. Рыков, В.В. Куйбышев, И.В. Сталин, К.Е. Ворошилов, Э.Я. Рудзутак на трибуне Мавзолея В.И. Ленина во время Первомайской демонстрации трудящихся на Красной площади. 1 мая 1926 года

[РГАКФД. В-30]

 
День настал веселый мая,
Прочь с дороги, горя тень!
Песнь раздайся удалая!
Забастуем в этот день!
 

Особенно масштабные первомайские выступления прошли в 1901 году в Петербурге, Тбилиси, Гомеле, Харькове и Баку. В те дни на улицах появились революционные лозунги: «Долой самодержавие!» и «Да здравствует республика!». Тогда же началась и Обуховская стачка, через несколько дней обернувшаяся кровопролитными столкновениями с полицией. И Рыков вознамерился – ни много ни мало – провести нечто схожее и в Саратове.

И в 1901 году праздник получился эффектный. Социал-демократы и эсеры наняли десятки лодок и отправились по великой реке вдоль Саратова, напевая «Рабочую Марсельезу» – главную пролетарскую песню того времени:

 
Вставай, поднимайся, рабочий народ,
Вставай на врага, люд голодный!
Раздайся, клич мести народной!
Вперед, вперед, вперед, вперед, вперед!
 

Самым крамольным поворотом этой песни, пожалуй, было такое признание: «Ненавистен нам царский чертог!»

Рыков ловко орудовал веслами, не отставали и другие маевщики (именно тогда в ход пошло это слово). Песня звучала громко – и полиция не могла остановить этой демонстрации, а после праздника власти серьезного расследования не предприняли. В тот раз все прошло на удивление гладко.

Именно тогда к Рыкову пришло признание в подпольной среде. В январе 1902 года он вместе со старым приятелем Ракитниковым создал и возглавил «Саратовскую объединенную группу социал-демократов и социалистов-революционеров». С тех пор мечта о единстве всех революционных сил стала идеей фикс Рыкова. Правда, воплотить ее так и не удалось. Пройдет время – и, во время ожесточенной борьбы с Рыковым как с одним из лидеров «правой оппозиции», Вацлав Жебровский[17]17
  Эта позиция не спасет Вацлава Жебровского от судьбы оппозиционеров, которых он клеймил. Ответственный редактор газеты «За коммунистическое просвещение», он был расстрелян 16 ноября 1937 года «за участие в антисоветской террористической организации». Реабилитирован гораздо раньше Рыкова – 28 апреля 1956 года.


[Закрыть] напишет в жестком разоблачительном стиле: «Известно, что Рыков до вступления в нашу партию входил в саратовскую объединенную организацию эсеров и социал-демократов. Еще в годы первой русской революции, в годы формирования нашей партии, когда Ленин и Сталин вели героическую борьбу за создание большевистской партии, партии нового типа, Рыков совместно с Каменевым и другими примиренцами выступал против ленинской линии. Рыков и Каменев изо всех сил боролись против организации большевистской партии, свободной от оппортунистов, ликвидаторов, троцкистов»[18]18
  Исторический журнал. 1937, № 3–4, с. 63.


[Закрыть]. Но это, конечно, голос из совсем другой эпохи, связанный с политической конъюнктурой конца 1930-х.

Кстати, с Ракитниковым Рыков охотно общался и после Октября 1917 года, пытался привлечь его к работе в правительстве. Старый революционер призывал эсеров отказаться от борьбы с большевиками, а в 1919 году ушел из политики. По грустной иронии истории и расстреляли, и реабилитировали Ракитникова практически одновременно с Рыковым – в 1938 и 1989 годах.

…Позже он вспоминал те саратовские времена как идиллические – и потом всю жизнь мечтал о тесном содружестве революционных партий. В тот год, в 1902-м, он снова готовил многолюдную маевку. Рыков и его товарищи применили хитрость: во-первых, перенесли праздник на воскресный день – 5 мая, чтобы привлечь как можно больше беспартийных рабочих. А 3 мая единомышленники Рыкова получили еще один повод для гражданского гнева: в Шлиссельбургской крепости повесили Степана Балмашева.

Во-вторых, запустили слух, что демонстрация начнется на Соборной площади Саратова. Полиция готовилась «встретить» их именно там. Между тем демонстранты собирались на другом конце Саратова – в районе Верхнего рынка. К празднику социалисты выпустили листовки, в которых рабочим разъяснялся смысл их праздника, их борьбы «за лучшую жизнь». Словом, на рынке собрались люди подготовленные и готовые отстаивать свое право на праздник. Сначала их было немного – полторы сотни «сознательных активистов». А потом сработал авантюрный план Рыкова: на людном базаре нашлось немало людей, которые присоединились к маевке. С радостными лозунгами толпа высыпала на Московскую улицу и направилась в сторону Немецкой – главной артерии города. Демонстранты подняли знамена: два красных и одно черное. И не простые полотнища, а с надписями. На красных было начертано: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» и «Да здравствует народное правление!», а на черном, с явным намеком на судьбу Балмашева – «Вечная слава герою. Долой палачей!». Ситуация накалилась. Явилась полиция – причем служители порядка настроены были как никогда агрессивно. Возможно, потому, что демонстрантам удалось обмануть их, собравшись на рынке. Но шествие под красными флагами набирало ход и массовость. В первых рядах шли Лебедев и Рыков. Лебедев – уже после 1917 года – вспоминал: «Около меня бежал огромный, рыжий городовой, беспрерывно свистел в полицейский свисток, не сводя глаз с приводившего его в неистовство красного знамени»[19]19
  Лебедев П. К истории Саратовской организации РСДРП, 1901–1902, с. 246.


[Закрыть]. Так они миновали Александровскую улицу. Вот уже показалась и принаряженная Немецкая. Рыков увидел, что оттуда им навстречу движется многолюдная ватага. Но это были не единомышленники, а идейные защитники престола, близкие к черносотенным организациям, первая из них была создана как раз в 1900-м[20]20
  См. об этом: Кирьянов Ю.И. Русское собрание. 1900–1917. М.: РОССПЭН, 2003.


[Закрыть]. В советское время было принято относиться к этому движению исключительно как к «полицейской провокации». Все сложнее. Не имеет смысла отказывать черносотенцам в праве на свое мнение, на свою идеологию и даже на собственный радикализм. Они считали себя защитниками престола и символизировали ту самую народную поддержку, без которой, даже по официальной идеологии, немыслимо самодержавие. У этого направления имелись и идейные вожди – включая того же историка Иловайского, – и, конечно, поддержка в народе. Своими предшественниками они считали ополченцев Смутного времени, тех самых, кого поднимали на бой с врагами православия Дмитрий Пожарский и Кузьма Минин. Да, среди молодых интеллектуалов черносотенное направление популярностью не пользовалось, но отрицать его масштабов мы не можем. В 1902 году движение только обретало иерархию и традиции, но уже тогда полиция использовала этих «правых энтузиастов» для уличной борьбы с «политическими». Проверенных кулачных бойцов в этой среде хватало.

Вот и вышло, что «правые» тоже подготовились к этому дню и, при содействии полиции, готовы были броситься на «бунтовщиков». Главное знамя нес Станислав Косович. Вокруг него и заварился кулачный бой. Группа рабочих обступила знаменосца со всех сторон, защищала его. В гуще этой схватки оказался и Рыков.

Снова предоставим слово Лебедеву: «Рыжий полицейский теперь осмеливается, он схватывает руками конец знамени, я, вне себя, поднимаю палку и обрушиваю ее на отвратительную рыжую морду. Кто-то из наших быстро срывает знамя с древка и прячет за пазуху. Знамя спасено. Я в это время получаю оглушительный удар по лицу и голове и оказываюсь на панели… Смотрю на улицу – демонстранты рассеялись, но на мостовой лежит А.И. Рыков; лицо у него в крови. Я подбегаю к нему, кричу, что его убили, требую помощи. В это время подбежавшие городовые поднимают его, ведут, а меня оттирают снова на панель»[21]21
  Лебедев П. К истории Саратовской организации РСДРП, 1901–1902. // Пролетарская революция. 1923. № 3 (15), с. 245–247.


[Закрыть].

В то время такие уличные схватки еще оставались редкостью, но они, к сожалению, превратились в привычную картину в городах Российской империи после 1905 года и вплоть до 1914-го.

Рыкова и других зачинщиков загнали во двор, чтобы доставить в полицейский участок. Городовые считали, что Алексей надолго вышел из строя. А он собрался с силами и неожиданно для всех ловко перелез через каменный забор и был таков. Проходными дворами он быстро пробрался на тихую окраинную улочку. В тот день его не нашли.

Когда других арестованных повели в застенок – полицейские и не вспоминали об исчезнувшем раненом социалисте с бородкой. Когда демонстрантов под конвоем препровождали в тюрьму, они держались бодро, пели «Смело, товарищи, в ногу» и «Марсельезу».

Тогда Рыков на собственном опыте познал, что такое классовая борьба – штука, между нами говоря, жестокая. Это была не просто уличная схватка, а рубеж в его судьбе. И не потому, что его ударили дубинкой по голове. Кем он был до 5 мая 1902 года? Неблагонамеренным студентом, который «замарался» связями с нелегальными организациями. Студента изгнали из университета, но таких вольнодумцев было немало. А тут полиции постепенно становилось ясно, что Рыков – один из руководителей социалистической революционной волны в Саратове.

О маевке, обернувшейся побоищем, узнали все социал-демократы: «Искра» несколько раз писала про саратовскую демонстрацию, подчеркивая, что в тот день «полиции тоже порядочно досталось».

К этой демонстрации власти отнеслись серьезно, без поблажек для нарушителей спокойствия. Арестовали около 40 человек, 15 из них оказались на скамье подсудимых. Обыски шли у всех саратовцев, кого подозревали в связях с РСДРП и эсерами. Полиция мобилизовала своих агентов, опросила сотни возможных свидетелей. Но Рыкову, окончательно перешедшему на нелегальное положение, долго удавалось оставаться вне внимания следователей. В апреле он даже снова устроил дискуссию с эсером Аркадием Альтовским, который пытался трактовать статьи Ленина в своем духе, с оправданием террористических методов борьбы. Стало ясно, что идти в одной связке с эсерами далее невозможно. В конце апреля Рыков предложил распустить объединенный комитет, что и было сделано. Лебедев после демонстрации на некоторое время покинул Саратов, во главе поредевшего комитета стоял один Рыков. Посещал он в те дни – конечно, тайно – и Валериана Александровича Балмашева, после гибели сына, в свои 49 лет, сразу постаревшего. Алексей Иванович относился к нему с нежностью, как к одному из первых своих истинных учителей, и не только попытался поддержать его добрым словом, но и передал деньги – помощь[22]22
  Дмитриева О.Н. Письма из фондов Саратовского областного музея краеведения о Степане и Валериане Балмашевых // Освободительное движение в России. Саратов, 2009, вып. 23, с. 136.


[Закрыть] от саратовских социал-демократов. Утешить Валериана Александровича, впрочем, не представлялось возможным. После той встречи с Рыковым он прожил меньше года. Похороны всеобщего любимца превратились в многотысячную демонстрацию: по воспоминаниям очевидцев, гроб с его телом провожали на кладбище массы горожан: «все улицы, тротуары, все было заполнено на большое расстояние, на каждом углу народу все прибавлялось». Саратовцы несли за гробом множество венков, в том числе: «Достойному отцу великого сына»[23]23
  Там же. С. 140.


[Закрыть]. Искоренить и даже умерить протестное шествие в тот день городские власти не могли…

В конце лета 1902 года полиция получила сведения, что нелегальные кружки получали запрещенную литературу через Алексея Рыкова. Поисками подпольщика, а затем и слежкой за ним занялись всерьез. Тем временем партийная жизнь в Саратове не утихала. В город из соседней Самары приехали супруги Голубевы, Василий Семенович и Мария Петровна. Первый – как и Рыков, ученик Балмашева, убежденный марксист, хотя и не «искавший бури». А его супруга, урожденная Яснева, давняя приятельница семьи Ульяновых, была агентом «Искры», в подпольном мире ее знали по кличке Фауст. Они поселились в небольшом доме на углу Соборной и Малой Сергиевской – неподалеку от последнего пристанища Чернышевского, которого глубоко почитали. Муж к нелегальной деятельности отношения не имел: служил в земской управе, публиковал литературные опусы в открытой прессе. А Мария Петровна – обаятельная, целеустремленная женщина – стала правой рукой Рыкова в партийном комитете, хотя встречались они, по соображениям осторожности, редко. Она взяла на себя переписку с «Искрой», контролировала явки, транспортировку литературы. За Голубевыми следили, в их доме проводились обыски, но Мария Петровна недаром слыла гением конспирации. Раскрыть агента Фауста полиция не смогла. Можно предположить, что именно Голубева чуть позже рассказала Владимиру Ульянову о Рыкове[24]24
  М.П. Голубева (1861–1936) после 1917 года работала статистиком в Центральном совете фабрично-заводских комитетов, в Наркомюсте, в Петроградской ЧК. Поддерживала отношения с Рыковым. В 1928 году вышла на пенсию, отошла от политики и – нечастый случай! – не подвергалась преследованиям во время чисток. Ее чтили как одну из героинь революции.


[Закрыть]. Ленин всегда интересовался русскими социал-демократами, искал, на кого можно опереться, а оценкам Голубевой доверял.

Аресты политических в Саратове продолжались. В ночь на 1 ноября полиция явилась и в дом Рыковых – на Провиантскую улицу. У Рыкова и у его сестры Фаины обнаружили конспекты по истории освободительного движения, программы для занятий в рабочих кружках и несколько нелегальных брошюр. Улов небогатый, но следили за ними давно и досье на брата и сестру собрали достаточно убедительное…

Рыковых арестовали и доставили в Саратовскую губернскую тюрьму. Дознание вел следователь ротмистр Владимир Семигановский, в будущем – начальник губернского жандармского управления и генерал-майор, человек убежденный и волевой. Рыков, как всегда, никаких признательных показаний не давал, держался насмешливо. Его все еще считали «видным и серьезным» деятелем эсеровской партии – по-видимому, из-за частых контактов с друзьями-эсерами, о которых стало известно следователю. В начале декабря Департамент полиции распорядился доставить Алексея и Фаину Рыковых в Петербургское жандармское управление. К Новому году они оказались в знаменитых «Крестах». Но доказать, что Рыков был организатором демонстрации 5 мая, полиция не сумела. В июне 1903 года брата и сестру выпустили из тюрьмы с предписанием вернуться в Саратов под особый надзор полиции. Однако расследование их причастности к распространению нелегальных изданий продолжалось – именно эта «цепочка» интересовала полицию более всего. Они снова поселились на Провиантской. За ними следили даже ночами. Рыков тогда получил в полиции кличку Бур, а Фаину называли просто – Провиантская. К ним заходили члены Саратовского комитета РСДРП, этого не удалось скрыть.

Кстати, комнаты на Провиантской они снимали у некоей Марии Семеновны Клоковой, которая так сочувствовала революционному движению, что часто не брала с них деньги, а однажды спасла Рыкова от ареста, в роковой момент спрятав запрещенные прокламации в самовар.

Осенью 1903 года над Рыковым опять сгустились тучи: полицейские установили, что он является важнейшей фигурой в Саратовском комитете РСДРП. Соратники настояли, чтобы он немедленно покинул город. Рыков, после недолгих колебаний, скрылся, оставив службу в городской управе, – и полиция надолго потеряла след изворотливого Бура.

В то время саратовским губернатором уже был Столыпин, всерьез взявшийся и за крестьянские волнения, и за революционеров. В апреле 1903 года вышло губернаторское постановление: «Воспрещаются повсеместно в пределах Саратовской губернии всякого рода сборища и собрания, не дозволенные установленным порядком, независимо от их цели и места». Почти одновременно Столыпин обратился в Департамент полиции Министерства внутренних дел с просьбой предоставить саратовцам 1000 рублей на развитие сыскной деятельности в губернии – и получил эти деньги. Плеве доверял ему!