Текст книги "Античный мир «Игры престолов»"
![](/books_files/covers/thumbs_240/antichnyy-mir-igry-prestolov-178511.jpg)
Автор книги: Айеле Лушкау
Жанр: Зарубежная образовательная литература, Наука и Образование
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Крючьями быстро в корму вонзилась железная лапа,
Был ей зацеплен Ликид: он сразу нырнул бы в пучину,
Но помешали друзья, удержав за торчавшие ноги.
Рвется тут надвое он: не тихо кровь заструилась,
Но из разодранных жил забила горячим фонтаном.
Тело жививший поток, по членам различным бежавший,
Перехватила вода[9]9
Лукан. Фарсалия, или Поэма о гражданской войне. III. 635–641. Пер. Л. Остроумова.
[Закрыть].
Поэма Лукана – настоящий каталог способов, которыми может быть уничтожен человек, но даже в этом коротком отрывке виден источник жестокости, повсеместно присутствующей в мире «Игры престолов». Возможно, у Лукана насилие изображено даже красочнее – эпические поэмы зачастую прибегали к различным изыскам, в то время как у Джорджа Р. Р. Мартина оно более реалистично; поэма Лукана в этом смысле, безусловно, выделяется среди других эпосов, дошедших до наших дней. Подобная жестокость, кажется, была частью того мира – во времена правления императора Нерона римляне испытывали тягу к насилию, будь оно в поэмах, пьесах или на гладиаторских аренах. Проглядывается отчетливая связь между жестокими казнями, гладиаторскими боями и количеством крови, проливаемой на страницах древнеримской литературы.
Лукан использует сражение, чтобы показать, какие ужасы приносит людям гражданская война, однако в то время как Война Пяти Королей заставляет страдать почти каждого жителя Семи Королевств, там происходит не так уж и много сражений. Самой впечатляющей была битва на Черноводной – единственная приличная морская битва, которую видел Вестерос. Повествование о ней идет от лица Давоса Сиворта, – он с самого начала говорит, что она обречена на провал из-за непродуманной тактики высокородных военачальников, сводящей на нет стратегическое преимущество, которое имеет войско Станниса. Сиворт считает, что в морской битве большая армия Станниса не имеет никакого преимущества. Выиграть сражение в результате помогает не тактическое маневрирование кораблей, а хитрая уловка Тириона Ланнистера, устроившего западню из дикого огня – зеленого пламени, созданного алхимиками Королевской Гавани. Давос, скорее матрос, чем поэт, обращает больше внимания на потопленные корабли, а не на погибших членов их экипажей, и вся битва превращается в суматоху со сгоревшими дотла судами и трупами, разбросанными по всей поверхности воды. Помимо ужаса, порожденного диким огнем, мы наблюдаем, как Джоффри сбрасывает со стен пленных шпионов, а Серсея планирует использовать благородных заложниц в качестве жертв для убийства-самоубийства.
Обе битвы показывают, какое безумие порождают гражданские войны: разрыв семейных и общественных связей, растущее желание причинять боль другим людям, а также огромные несчастья, обрушивающиеся на мирных жителей и, конечно же, на природу. Деревья у Лукана валятся, река у Королевской Гавани горит.
Некоторые классические элементы, которые я упомянула, такие как Стена Адриана или гладиаторские игры, сейчас воспринимаются как маркеры величия Рима. Другие, например, Троянская война, которую мы обсудим подробнее чуть позже, до сих пор прославляют Грецию. Фильмы вроде «Трои» и «Гладиатора» позволили широкой аудитории погрузиться в античный мир, в то время как ученые продолжают изучать его остатки, выявляя новые доказательства и открывая новые грани. В данной книге, безусловно, представлена субъективная точка зрения на мир «Игры престолов», мотивированная моими собственными интересами и научными целями. Но Древний мир велик и разнообразен, и у разных ученых будут разные взгляды на одни и те же вещи, касается это «Игры престолов» или классических текстов и артефактов, которые я использую здесь для примера.
В основе моего подхода лежит литература, в особенности римская, и именно через ее призму я читаю и смотрю «Игру престолов». Сосредоточенность на литературе означает, что меня больше интересует то, как «Игра престолов» взаимодействует с преданиями об античном мире, чем ее материальная культура, и что меня больше интересует версия, представленная в книгах Джорджа Р. Р. Мартина, чем в телесериале. Это не значит, что я игнорирую древнюю историю или HBO, но, на мой взгляд, «Игра престолов» – своего рода современная эпическая проза, и мне нравится отмечать, как события в книге коррелируют с традициями и условностью древнего эпоса. В некоторых случаях, например, жестокость и насилие в «Игре престолов» – дань традициям. В других же «Игра престолов» манипулирует традициями так, что может трактоваться как современная, так и древняя, в зависимости от того, с какой стороны посмотреть. В прочих же случаях «Игра престолов» модернизирует или приспосабливает древние условности под собственные нужды, но влияние Античности, скрытое за средневековой атрибутикой и современной прозой, просматривается повсеместно. Однако наиболее важным моментом, на мой взгляд, является язык и стиль древних эпических поэм, которые свойственны этому произведению.
Мое внимание сфокусировано на эпосе и литературе в целом, что так же свидетельствует о том, что «Игра престолов» начиналась как литературное произведение. Таким образом, на нее распространяются методы литературной критики, которые в большинстве своем состоят из тщательного чтения и размышления о том, что может рассказать книга о событиях, явлениях и других книгах, другими словами, о человеческой жизни и о человеке вообще. Это не означает, что экранизация HBO не отражает эти вещи или несет свой собственный художественный замысел, – на самом деле, параллельное существование сериала и книги помогает глубже изучить некоторые события из романов, но лично для меня слова на бумаге значат намного больше, чем картинки на экране. Для вас все может быть с точностью до наоборот, и в этом случае главным преимуществом чтения будет возможность оценить, насколько хорошо экранизация отразила события книги, так как зрительные образы могут отличаться от литературных. Вы также можете применить некоторые идеи, которые я здесь излагаю, во время просмотра, и, если вы это сделаете, они значительно обогатят ваше восприятие и книги, и экранизации. Поскольку в книжной и телеверсиях появляется все больше расхождений, возникает интригующая многозначительность в развитии сюжета(ов). По этой причине, при том что книги являются для меня приоритетом, я попыталась сосредоточиться главным образом на первых томах, где расхождение с сериалом минимальны.
![](i_007.jpg)
Д. Дебуа. Джоффри Баратеон
Глава 1. Пиры и семьи
Мир «Игры престолов» подвергает нас моральному испытанию. В экстремальных условиях войны и приближающейся зимы на территории Семи Королевств, некогда процветавших, людьми движут первобытные импульсы: утолять голод и жажду и убивать, а наиболее состоятельными гражданами – плести интриги, чтобы получить, применить и скрыть все вышеперечисленное. Все эти импульсы имеют одну основу: они подразумевают потребление внешних объектов субъектом и ощущаются, прежде всего, телом и органами чувств. Кроме того, они играют важную роль в формировании и поддержании альянсов: брак и изнасилование характеризуют две стороны победы или, как это часто бывает в беспокойном мире Вестероса, дают повод для развязывания войны. Еда между тем является показателем процветания: в мире, где зима длится долгие годы, от сельского хозяйства, как демонстрируют Тиреллы, зависит уровень достатка.
Эта глава посвящена еде, но непосредственно о ней мы поговорим в конце главы, а пока рассмотрим ее роль в культурном аспекте. При слове «пир» представляются огромные залы, множество гостей и еда, впечатляющая как качеством, так и количеством. Но пировать можно и в более скромной обстановке, где голод является лучшей приправой. Ключевым обстоятельством в этом мероприятии является процесс приема пищи большой группой людей, который предполагает планирование места, участников и количества снеди. Любая невеста, готовящаяся к свадьбе, согласится с тем, что пиры олицетворяют подноготную общества: некоторые гости получают лучшую еду за лучшим столом и раньше всех (пока она свежая и горячая), в то время как другие соглашаются – или их заставляют согласиться – на еду похуже и ждут дольше, когда лучшие куски уже достались другим, остыли или испортились. Еду также нужно приобретать и доставлять, что, в свою очередь, также отражает социальное положение: какие продукты и какого качества может позволить себе человек, или, наоборот, у него есть избыток для продажи. Кто охотится, а кто занимается собирательством? Кто ест мясо, кто рыбу, хлеб, а кто вообще ничего? Пиры, в особенности когда яства скудны, как в Античности и обремененном постоянными войнами Вестеросе, становятся делом политики и экономики, и большое значение имеют места, в которых они проводятся. И это не просто вопрос, который интересует нас как читателей или исследователей Античности: персонажи «Игры престолов» на самом деле осознают значение еды и процесса принятия пищи.
В прологе к «Битве королей» пир проходил на Драконьем Камне. Для Станниса и его знаменосцев, людей с высоким социальным статусом, пир – обычное дело, но для мейстера Крессена это конец долгого дня, и его старческая немощь и унижение наравне с семейной драмой Баратеонов лежат тяжелым камнем на его душе. Недавно в помощь Крессену был назначен новый молодой мейстер, и старик не возражал. Но на этом пиру на его месте сидит Пилос, а Станнис из обычного лорда превращается в изверга, заставляя пожилого мейстера надеть пестрый шутовской колпак. Крессен чувствует себя еще более униженным. Весь пролог Крессену приходится то спускаться с одной башни, то подниматься на другую, проделывать долгий, утомительный путь, чтобы находиться рядом со своим лордом и быть ему полезным. В мире, где все на волосок от смерти, приближенность играет важную роль. Утомившись, Крессен решает вздремнуть перед пиршеством, но умудряется проспать и прибывает в зал уже после начала торжества. Стоя в дверях, мейстер думает: «„Они не позвали меня“. Его всегда звали на пиршества, сажали рядом с солонкой, рядом со Станнисом». Соль была невероятной редкостью во времена Античности и Средневековья и использовалась разными способами, но в первую очередь для того, чтобы консервировать мясо. Фактором, способствующим величию Рима на протяжении всего существования империи, было расположение вдоль via Salaria, Соляной дороги, одного из важнейших западных торговых путей, по которому перевозили этот наиценнейший товар. Плиний Старший в своей «Естественной истории» говорит, что латинское слово salarium, от которого произошло английское слово salary[11]11
Зарплата (англ.).
[Закрыть], появилось от слова sal – «соль». В Вестеросе, похоже, также ценят этот продукт, так как место рядом с солонкой означает близость к лорду и высокопоставленным персонам[12]12
Подробнее об истории соли можно прочитать в книге Марка Курлянского «Всеобщая история соли».
[Закрыть]. Конечно, Станнис и его знаменосцы сидят за высоким столом, в то время как рыцари и торговцы – за столами пониже, находясь на почтительном расстоянии от центра силы. Пиршеству посвящена лишь небольшая часть пролога, но тем не менее она достаточно хорошо иллюстрирует ситуацию на Драконьем Камне: лорд в центре, окруженный последователями, что смотрят на него снизу вверх. Этот порядок нарушает лишь Мелисандра, и она своим присутствием вытесняет старого мейстера так же, как ее религия направлена на ниспровержение веры в Семерых.
Но этот пир имеет также зловещую сторону, так как Крессен пытается обличить Мелисандру, показать, что она – зло. Мы приходим к тому, что под ее влиянием Станнис перестает быть тем, кем был, и унижает Крессена, говоря, что тот стал жертвой собственного тщеславия, разделив отравленный кубок с Мелисандрой.
Пиры – не только хорошая возможность кого-нибудь отравить, но и понять, кому можно доверять, а кому нет. На самом деле, сам акт приема пищи связан с доверием: когда люди сидят, их руки заняты, а внимание сосредоточено на напитках и развлечениях, они наиболее уязимы; кроме того, они доверяют людям (зачастую остающимся вне поля зрения), которые готовят и подают блюда. Как мы видим, античная мифология часто обращается к теме доверия во время пиршеств от поглощения отравленной пищи до убийства ничего не подозревающей жертвы. Именно во время пира, что весьма уместно, Одиссей наказывает алчных женихов своей жены, которые не догадываются, кто он такой, пока не становится слишком поздно. Пиршества, знания, власть и месть также собрались воедино в мифе об Атрее: царю Микен удается перехитрить своего брата и сохранить власть, обманом заставив Фиеста съесть во время пира собственных сыновей. Хоть пиршество, может, и выглядит как обычное празднество, возможность для автора вовлечь читателя в мир роскоши и гротеска, на деле это мероприятие показывает положение вещей в обществе, помогает найти себя среди множества людей и интересов, чтобы решать общественные и интеллектуальные задачи, возникающие как в данный момент, так и в течение всей жизни.
Но пиры всегда завершались трагично и напряженно; там находилось место и веселью, празднику, налаживанию связей. Первая песнь «Илиады» Гомера заканчивается двумя диаметрально противоположными сценами пиршеств: на Олимпе боги – все, как одна семья, – оставляют свои обиды, чтобы вкусить пищу на великом празднике и вместе потешаются над хромым Гефестом, прислуживавшим им (что необыкновенно жестоко на наш современный взгляд). Пирующие боги наслаждаются музыкой своего приятеля Аполлона, в то время как греки приносят тому жертву и воспевают хвалу, в надежде, что он избавит их от чумы. Две сцены приема пищи – на земле и на небесах, и два абсолютно противоположных настроения среди двух больших семей: греки, потомки Даная, уязвимы и разобщены из-за споров своих предводителей относительно грядущей чумы; и боги, бессмертные и гармоничные, несмотря на супружеский спор Зевса и Геры (брата и сестры и одновременно мужа и жены). Пример Гомера учит нас искать сходства и различия между разными событиями, происходящими во время пиршеств, настроениями, что лежат на поверхности и скрываются за ней, и многочисленными способами, которыми один эпизод может пролить свет на другой.
Помимо застолий как таковых, эта глава, как видно из приведенных выше примеров, также затрагивает семейные отношения – контекст, в котором еда в большинстве своем потребляется и производится. Обстоятельства, в которых предлагается и принимается пища, являются также поводом продемонстрировать решения, которые мы принимаем ради семьи, и чувства, что мы к ней питаем, как было только что проиллюстрировано мифом об Атрее и Фиесте. Понятия «пища» и «семья» не всегда взаимосвязаны: как мы увидим далее, сложные чувства Джона Сноу к братству не имеют ничего общего с тем, как приготовлено мясо или каково на вкус разбавленное вино. Но эти чувства демонстрируются простым и наглядным способом – посредством официального застолья, на котором предполагается держать себя определенным образом. На пиру в Винтерфелле Джону следовало вести себя как бастарду, коим он был, что требовало от него поведения, отличного от того, к которому он привык, общаясь ежедневно с членами семьи. Когда он становится одним из братьев Ночного Дозора, его поведение относительно семьи меняется снова. Старки, в свою очередь, равно как и Баратеоны с Ланнистерами, должны вести себя более формально и официально по особой причине. Ужин, это подтвердит каждый любитель мыльной оперы, собирает людей вместе и таким образом является отличной сценой для семейной драмы. А когда дело касается высокопоставленной или королевской семьи, как в случае «Игры престолов» или почти любого античного мифа, домашняя ссора обязательно перерастает в политический конфликт мирового масштаба.
За рамками приличия
Сложная система распределения мест за столом показывает, каким видит себя общество. В Древнем Риме и Афинах, двух обществах, устроенных в соответствии с идеологией равенства определенных классов граждан, совместное потребление пищи принимало другую форму – все участники пира (представители одного и того же класса) во время трапезы возлежали. На симпосии в древних Афинах, например, аристократы во время ужина вели беседы о политике или философии, в то время как в Риме предвыборные пиршества организовывались не только для развлечения гостей, но также для подкупа голосов, демонстрации богатства и щедрости. В обоих случаях дом, в котором проводился званый ужин, был также общественным местом, или, другими словами, местом, где сливки общества показывали свою власть, богатство или влияние на аудиторию.
Античный симпосий характеризовался идеологией самоограничения, что соответствовало представлению римской и афинской аристократии о себе. Самоограничение выражалось многими способами, но одним из главных являлось умеренное употребление вина. Вино в древности было намного крепче современного, поэтому разбавлялось и разливалось очень тщательно. В центре афинского симпосия, например, находился сосуд – кратер, в котором вино смешивалось с водой. У каждого симпосия был хозяин, распорядитель торжества, человек, на плечах которого лежала обязанность поддерживать равновесие между легкомыслием и торжественностью, весельем и серьезностью, – ради это и затевалось мероприятие. Хозяин должен был как задавать тему для обсуждения – философскую или какую-то еще, в зависимости от последних событий, – так и определять, сколько кратеров будет выпито и в какой пропорции будет разбавлено вино. Употребление неразбавленного вина считалось варварством и ни чем хорошим не заканчивалось.
Способность сохранять умеренность в винопитии на симпосиях позволяла продемонстрировать не только нравственность (человек мог контролировать себя), но также и гражданскую добродетель (стоило оставаться трезвым, чтобы принимать участие в беседах и обмениваться мнениями со всеми наравне). Нет никакого сомнения в том, что это был скорее идеал, не имевший отношения к реальности. В античной любовной поэзии, специализирующейся на празднествах и открывающей подноготную общества, зачастую говорится о пьющих женщинах, любовниках, глазеющих друга на друга через банкетный стол, в то время как мужья вели беседы с другими гостями, или о людях, идущих домой спотыкаясь после вечернего празднования. Известно, что государственный деятель Цицерон обвинил Марка Антония, своего врага и, позже, любовника египетской царицы Клеопатры, в том, что тот явился на Форум пьяным после вчерашней пирушки, причем до такой степени, что его вырвало на собственные колени в присутствии сенаторов и толпы просителей. Сейчас трудно сказать, было обвинение Цицерона правдой или выдумкой, но подобные случаи показывают, что в то время как, безусловно, превалировала идеология умеренного потребления, молодые мужчины и женщины, особенно из аристократических семей, с удовольствием нарушали общепринятые нормы, что в целом осталось неизменным и по сей день.
Во времена Античности чужеземец, будь то мужчина или женщина, монстр или человек, был типичным символом неконтролируемого пьяницы, – управляемый богом виноделия Дионисом, он является в Грецию из Азии и доводит почтенных женщин до исступления. Причина, что примечательно, не только в моральной неустойчивости, обусловленной неумением сдерживаться, но также в неспособности отказаться от вина человека, не привыкшего к хорошим урожаям, низким пропорциям разведения и цивилизованному потреблению алкоголя вместе взятым. Например, Циклопа, одноглазого монстра, который терроризировал Одиссея и его людей, загнав их в пещеру, как овец, и каждый день поедая четверых, смогли одолеть только потому, что он слишком крепко спал, выпив неразбавленного вина. Римским мужьям и отцам разрешалось наказывать своих женщин за пьянство, так как считалось, что пьяная женщина с большей вероятностью потеряет контроль над собой и совершит прелюбодеяние – именно ради этого она и пила[13]13
Валерий Максим. Достопамятные деяния и изречения. II; Авл Геллий. Аттические ночи. X. 23.
[Закрыть]. Эти два совершенно разных примера занимают две позиции в круге идей, касающихся пьянства, где потребление алкоголя женщинами было неумеренным, так как пьяная женщина осознанно теряла моральные устои, тогда как мужчины пили для удовольствия и тем самым демонстрировали способность к самоконтролю. Среднее положение занимали персонажи вроде Антония, опьяненного чужеземными женщинами, Клеопатры (также любительницы выпить по-царски) или, позже, женщины римской императорской семьи. Умеренное потребление вина было символом привилегированности: возможность напиться без угрызений совести была доступна главным образом аристократам. Потребляемое в меру, вино являлось символом статуса, вкуса и приятного отдыха. В излишестве же оно становилось угрозой для других – тех, кому не посчастливилось оказаться рядом с сильно выпившим человеком.
В мире «Игры престолов» есть несколько групп, которые антропологи назвали бы «другими», исходя из предположения, что термины «мы» или «похожие на нас» можно применить к Семи Королевствам. Здесь, несомненно, возникает несколько очевидных проблем: королевства не похожи друг на друга, и в то время как цен тральные южные обладают отчетливым сходством, Север и Дорн на юге заметно отчуждены от центрального региона Королевской Гавани. На Севере, например, веруют в Старых Богов, в то время как в Дорне существует практика наследования престола по праву первородства, независимо от пола. Но в Семи Королевствах хотя бы говорят на одном – общем – языке, придерживаются системы феодального правления, единой валюты и трона. За пределами Вестероса, однако, находится огромный мир, где люди ведут себя, на взгляд вестеросцев, так необычно и вызывающе, что могут классифицироваться как «не мы». Таким образом, мы видим, что «другие» – это плоский, упрощающий ярлык, и он ничего не говорит нам о тех, на кого его навешивают.
Прежде чем мы вернемся к вину, приведу один пример. Из всех великих домов наибольшее внимание сельскому хозяйству уделяют Тиреллы из Хайгардена. Их королевство – рай на земле, отличающийся красотой и изобилием. Девиз «Вырастая – крепнем» отлично им подходит. У Тиреллов есть два заклятых врага: Мартеллы из Дорна и Грейджои с Железных островов. Эти два дома не похожи друг на друга. Мартеллы, бесспорно, так же, как и Тиреллы, живут в изобилии. Они также наслаждаются едой, хорошим вином и погодой, и девиз Мартеллов «Непреклонные, несгибаемые, несдающиеся» выражает ту же идеологию процветания и жизнестойкости. Эти девизы в каком-то смысле вариации на одну и ту же тему. Грейджои, однако, – совсем другая история. Они живут на другом конце мира, на каменистом севере, на негостеприимных бесплодных островах. В отличие от Тиреллов, они существуют за счет кораблестроения и пиратства. И девиз Грейджоев утверждает противоположное: «Мы не сеем», – с вызовом провозглашают они всем домам, занимающимся земледелием. Это не относится к Старкам, которые находятся с ними в тех же отношениях, что и Дорн с Хайгарденом. Для Тиреллов Дорн – конкурент, но Грейджои – определенно угроза.
Таким же образом цивилизованные города Востока представляют собой вариации на тему Вестероса, что очень важно, поскольку имено там Дейенерис будет учиться управлять государством. С этой точки зрения другие, будь это одичалые за Стеной или рабовладельцы из Вольных городов, – нецивилизованные. Дотракийцы – кочевой народ, живущий в Эссосе, славящийся своей яростью и жестокостью в битвах, а также суеверной боязнью моря, – единственного, что отделяет их от берегов Вестероса. Но это вот-вот изменится, так как Дейенерис Таргариен выходит замуж за их вождя, кхала Дрого, в обмен на помощь в кампании ее брата Визериса по завоеванию Железного трона. Дотракийцы, созданные по подобию евроазиатских кочевых племен, таких как гунны или монголы, также занимаются укрощением лошадей. Так как лошади использовались исключительно в боях и набегах, а разводить, содержать и тренировать их было слишком дорого, возможность владеть лошадью или приручать ее была признаком достатка и статуса. В Риме, например, эквиты отличались тем, что держали лошадь за счет государства и таким образом представляли собой традиционную римскую кавалерию (позднее их сменили иностранцы, особенно галлы и нумидийцы, – они были лучше обучены и экипированы). В «Илиаде» предводитель троянцев Гектор зовется укротителем коней, а его похороны, как и похороны кхала Дрого, знаменуют собой конец определенного этапа войны.
Мы знакомимся с дотракийцами на свадьбе Дейенерис, и смотрим на них ее глазами – глазами испуганной вестеросской девушки. Подобно пирам в Вестеросе, на этой свадьбе сохраняется социальная иерархия: кхал и его невеста расположились на вершине земляной насыпи, ниже – важные гости, еще ниже – остальные дотракийцы. Визерис захлебывается желчью, восседая ниже сестры, несмотря на то что его место считается почетным. Так же как на пирах и свадьбах в Вестеросе, принятию пищи уделяется особое внимание: сначала едят Дрого и Дейенерис, что также оскорбляет Визериса. Сама Дени слишком нервничает, чтобы есть, и тактично отказывается от щедрых подношений: «Дымящиеся куски мяса, черные толстые сосиски, кровяные дотракийские пироги, а потом фрукты и отвары сладких трав, тонкие лакомства из кухонь Пентоса» (ИП). Несмотря на большое событие, праздничные яства выглядят немного более экзотическими версиями блюд, предлагаемых в тавернах, а тот факт, что некоторые из них приготовили на кухнях Пентоса, подчеркивает, что еда была не только сытной, но и знакомой. Таким образом, читатель понимает, что Дейнерис благородна и воспитанна по сравнению с человеком, за которого выходит замуж. Дотракийцы привыкли праздновать по-другому: «Они обжирались зажаренной на меду и с перцем кониной, напивались до беспамятства перебродившим конским молоком и тонкими винами Иллирио, обменивались грубыми шутками над кострами» (ИП).
В этом вся суть дотракийцев: они утоляют голод кониной и кумысом, напиваются чужим вином, плюются ругательствами и не способны понять и оценить деликатесы, подаваемые выше. Они абсолютно чужие: говорят на другом языке, едят другое мясо и с радостью предаются пьяным забавам. Вершиной всех этих бесчинств для Дейенерис становятся сексуальная раскрепощенность и воспевание жестокости. Дотракийцы сношаются прилюдно под открытым небом и дерутся друг с другом насмерть из-за пустяка. На деле они кажутся девушке «зверями в человеческом обличье, а не настоящими людьми».
Дейенерис вскоре осознает свою ошибку и проникается любовью к своему новому народу, но испытывает первобытный страх перед этими грубыми мужчинами и женщинами, главной чертой которых является единство с природой, особенно с лошадьми, что переплетается с одним из самых известных античных мифологических сюжетов – кентравромахией, битвой с кентаврами. Эта история началась со свадьбы Пирифоя и Гипподамии (ее имя означает «правящая лошадьми»). Кентавры, мифические существа, наполовину люди, наполовину кони, были приглашены на праздник. Они быстро опьянели и начали бесчинствовать. Некоторые версии этой истории объясняют поведение кентавров, диких созданий, тем, что они не привыкли к вину и были не способны управлять собой под его действием. Какой бы ни была причина, кентавры сорвали свадьбу и попытались похитить и изнасиловать невесту. Битва закончилась тем, что Тесей, легендарный царь Афин, помог их победить и спасти Гипподамию. Вмешательство Тесея означало, что афиняне считали миф частью истории города, даже несмотря на то что лапифы жили, если верить преданиям, в Северо-Западной Греции, а эта битва была изображена на фризе Парфенона. Помимо нее, там показаны еще три – гигантомахия, амазономахия и сцены из Троянской войны, и каждая из них символизировала победу цивилизованной Греции, отличающейся идеологией эстетики и политики, а также самоконтролем, над необычными, опасными неадекватными «другими». Для греков, равно как и для римлян, и для вестеросцев, «другие» живут где-то на Востоке, за далекими морями.
![](i_008.jpg)
Кентавр побеждает лапифа, 447–433 до н. э. Южная метопа Парфенона. Лондон, Британский музей
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?