Текст книги "Пляска смерти"
![](/books_files/covers/thumbs_240/plyaska-smerti-46934.jpg)
Автор книги: Бернгард Келлерман
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
XVII
Однажды Фабиана осенила мысль превратить город в город-сад. Лихорадочное волнение овладело им. Дворцовый парк и несколько аллей из времен епископства послужат великолепной основой; их так просто будет дополнить зелеными лужайками, новыми аллеями и цветниками. Нет, это поистине блестящая идея! Без особых затрат времени и средств город станет не только прекрасным, но и великолепным. Город-сад, вы слышите, господин Таубенхауз!
Но больше всего Фабиан гордился своей новой Вокзальной площадью. Как она выглядела сейчас? Сейчас вид у нее был совсем непривлекательный, а если говорить прямо – запущенный и унылый. Обыкновенная трамвайная остановка, в дождливые дни осаждаемая людьми с уродливыми зонтиками. Но близок день, когда она превратится в чудесный зеленый сквер, окруженный очаровательной колоннадой, посреди которого заплещет веселыми брызгами фонтан. Одним словом, станет вокзальной площадью во вкусе Фабиана, достойной прихожей богатого, радующего глаз города.
Как-то раз Фабиан сел в трамвай и поехал к вокзалу – лишний раз убедиться в убогости нынешней Вокзальной площади. Она была застроена старыми домами, в которых помещались второразрядные гостиницы, большую часть площади занимала экспедиционная фирма «Леб и сыновья». Здесь стояли десятки старых мебельных фургонов, уже сильно попорченных дождями и непогодой.
Само собой разумеется, что впоследствии приезжие, потоком устремляющиеся с вокзала, будут размещаться в первоклассной гостинице, не уступающей лучшим столичным отелям. Когда Фабиан возвращался в трамвае обратно, его мысленному взору уже рисовался этот отель, перед которым выстроились автобусы, легковые машины, извозчики; он подумал об участке фирмы «Леб и сыновья». Кажется, старый Леб перебрался в Швейцарию.
Сидя в зеленой сени старых каштанов и лип, Фабиан раздумывал о новом городе, но стоило ему только на мгновение позабыть о своих театрах, стадионах и бассейнах, как он вспоминал Кристу. Ее дом был неподалеку. Время от времени за кустами мелькала маленькая шустрая машина, напоминавшая ему ту, которой она сама управляла; порой он слышал легкие шаги по усыпанной гравием дорожке; он оборачивался, и сердце его усиленно билось в груди. Неужели Криста? Как очаровательно она рассказывала в последний раз об Испании! Он и сейчас видел ее улыбку.
Упорядочив свои замыслы, Фабиан приступил к их письменному изложению. Последнее давалось ему без труда, ведь это его профессия – ясно и красиво излагать свои мысли. Вдобавок он обладал известной журналистской сноровкой и тем, что он сам называл «поэтической жилкой». Главное заключалось в том, чтобы разбудить ум и сердце города, преодолеть равнодушие и косность. Город должен быть построен при энтузиастическом участии всех его жителей, как в средние века города строились при участии цехов. А следовательно, надо сыграть на честолюбии, тщеславии и местном патриотизме.
Вдруг Фабиан почувствовал какой-то толчок в сердце и поднял глаза. Сомнений нет, это Криста. Он узнавал каждый изгиб ее тела, несмотря на то, что она была скрыта кустами. Криста неторопливо, задумчиво шла по узкой асфальтированной дорожке, по которой обычно проезжала на машине. В руках у нее была веточка; она то небрежно помахивала, то словно дирижировала ею. Окликни он ее, она бы услыхала, но Фабиан не решился этого сделать и только произнес ее имя, так тихо, что сам едва расслышал его.
Она остановилась, словно по мановению волшебного жезла, и оглянулась вокруг. Потом продолжала путь. «Сейчас я окликну ее», – подумал Фабиан, но в эту минуту Криста замедлила шаг и снова оглянулась. На этот раз она подошла почти вплотную к кустам. Она была слишком далеко, чтобы узнать его, но, по-видимому, что-то приковало ее внимание к фигуре, сидевшей на скамейке в кустах, окутанных сумерками, так как она отошла на несколько шагов, а потом снова показалась на узкой боковой тропинке.
Он встал, страшно обрадованный, что случай или что-то другое привело ее сюда. В ту же минуту Криста заторопилась к нему навстречу; она узнала его.
– Неужели вы? – радостно воскликнула она еще в нескольких шагах от Фабиана. – У меня все время было чувство, что кто-то, кого я знаю, находится рядом. Это просто удивительно. – Она улыбнулась.
– Я видел, как вы прогуливались вдоль кустов, и сразу узнал вас! – воскликнул Фабиан, идя ей навстречу.
Она протянула ему руку.
– Вы работаете здесь, в парке? – спросила она, глядя на блокнот, который он все еще держал в руках. – Надеюсь, я не помешала?
– Нисколько. В ту минуту, как я вас увидел, я уже все закончил.
– У меня случилась авария, – оживленно рассказывала Криста, – пришлось оставить машину в городе и возвращаться домой пешком. Проводите меня немножко, если вы не торопитесь.
– С удовольствием!
Криста сразу же начала болтать.
– Помните, в последний раз, – сказала она, – когда нам помешал этот глупый звонок из вашей конторы, мы говорили о моих испанских снимках. Они настолько интересны, что вы непременно должны их посмотреть. Когда вы в следующий раз заглянете к нам, вы должны иметь в запасе лишний часок. Или вот еще лучше! Мама уехала на несколько дней, и я теперь обычно пью чай в «Резеденц-кафе», дома мне слишком скучно. Хорошо, если бы вы выбрали время и составили мне компанию.
Ее предложение звучало так естественно и радушно, карие глаза так радостно светились на улыбающемся лице, что Фабиан покраснел. Казалось, она говорит: «Я люблю вас».
– Выбрать время? За этим дело не станет, я очень рад, – ответил Фабиан. – Только назначьте мне день, на этой неделе у меня много свободного времени.
Криста засмеялась и остановилась.
– А если я скажу – завтра? Это вам не покажется назойливым?
Фабиан улыбнулся. Какая досада, что он не может сразу дать согласие!
– Завтра после обеда я должен быть у бургомистра, – отвечал он. – А если послезавтра? Это было бы очень удобно. В котором часу?
– Часов в пять.
– Хорошо, в пять часов.
XVIII
Ровно через две недели Фабиан сообщил Таубенхаузу, что проект доклада готов. Через несколько дней воспоследовало приглашение явиться к шести часам вечера.
В шесть часов с небольшим от бургомистра ушел последний посетитель, и Фабиана провели к нему в кабинет. Таубенхауз встретил его весьма благосклонно. В кабинете царил полумрак.
– Послушаем, что вы там придумали, – начал бургомистр, протирая очки носовым платком. – Станьте у моего стола. Я же сяду здесь и буду изображать публику. И давайте обойдемся без долгих предисловий, время – деньги.
Фабиан щелкнул каблуками и, галантно раскланявшись, встал у массивного резного стола, за которым якобы сиживал сам Наполеон. Таубенхауз сел на один из обтянутых черной кожей стульев, предназначенных для посетителей; от времени кожа на этом стуле потрескалась, и на ней виднелись бесчисленные тоненькие трещинки. Таубенхауз был в черном костюме, и когда он двигался, Фабиан видел только его бледное широкое лицо под густой черной щетиной волос и золотые очки. Широкое лицо склонилось, и Фабиан начал свою речь.
– Я родом из маленького городка в Померании, – выкрикнул он, – где козы и гуси разгуливают прямо по рыночной площади.
Широкое лицо под черной щетиной вскинулось кверху, золотые очки неодобрительно блеснули. Даже маленькие звездочки на орденской ленте пришли в движение и, казалось, подпрыгнули. Фабиан отчетливо видел это, хотя и не смотрел на Таубенхауза.
– Но и в этом большом и красивом городе, куда меня направили, часто еще можно видеть гусей и коз на рыночной площади, – патетически продолжал Фабиан, – гуси и козы – символ равнодушия, беспечности, косности!
Бледное лицо бургомистра раскачивалось из стороны в сторону, вдруг стали видны и руки.
– Замечательно, – смеясь, воскликнул Таубенхауз, – просто замечательно! – Он так смеялся, что стал кашлять и брызгать слюной.
– Новый дух должен воссиять над городом, – выкрикнул Фабиан, стоя у массивного резного стола, – духовные силы города должны прийти в движение, дремлющие умы и сердца – пробудиться! Долой равнодушие, беспечность, косность, к черту их! Как буря раздувает полупотухшее пламя, так новый дух должен из золы вызвать светлый святой огонь.
Таубенхауз поднял лицо и удовлетворенно кивнул.
Фабиан строил на его глазах новый «город с золотыми башнями», утопающий в зелени, переливчатый, как цветник. После того как он показал ему новый «Мост героев» с германцами, барабанщиками, гренадерами и Фридрихом Великим в центре, Таубенхауз выпрямился на стуле, сделал движение, точно собираясь вскочить, и несколько раз проговорил вполголоса: «Хорошо, хорошо».
А Фабиан все строил и строил. Новая площадь Ратуши и на ней статуя Роланда – символ права и справедливости, новый театр, музей, стадионы, бассейны для плавания, магистраль Норд-Зюд, новая Вокзальная площадь с весело плещущимся фонтаном… Он никак не мог остановиться.
Таубенхауз кивал головой и время от времени восклицал: «Хорошо, замечательно!» От этих похвал щеки У Фабиана покрылись румянцем.
Он был в ударе, говорил прекрасно и большую часть речи произнес, не глядя в записку. Прекрасно понимая, что она значит для него, Фабиан так часто ее перечитывал, что затвердил наизусть.
– У нас есть Музейное общество! – восклицал он. – Но оно спит! Есть Историческое общество, оно тоже спит. Между тем вблизи города имеются замечательные древние гробницы. Есть у нас и общество туристов, есть общество содействия процветанию города, но все они спят, спят крепким сном! Пробудитесь, пора, пора! Прошли времена, когда одни зарабатывали деньги, а думали за них другие.
Таубенхауз засмеялся. Но то было последнее проявление его чувств, после этого он затих. Он сидел, вытянув ноги и вперив взгляд в потолок, усталый и с виду безразличный. Что он, вправду устал? «Да нет, нисколько, – решил Фабиан, уверенный в успехе своего дела. – Он не устал, но он слишком откровенно выражал похвалу своему подчиненному и теперь разыгрывает равнодушие. Я насквозь вижу тебя, Таубенхауз».
Фабиан кончил, Таубенхауз неторопливо встал и обстоятельно протер очки. Он потянулся, словно его клонило ко сиу.
– Что ж, хорошо, – проворчал он с явно наигранным равнодушием. Потом он взглянул на Фабиана, скромно стоявшего у письменного стола. – Вы отлично поняли мысли, которые я вам изложил, – произнес он. – Ваш проект будет хорошей основой, спасибо. Попрошу вас еще составить мне список всех видных граждан, которым должны быть разосланы приглашения.
«Да, я тебя сразу понял», – подумал Фабиан, откланиваясь.
Он вернулся к себе в контору в прекрасном настроении.
– Фрейлейн Циммерман, мы получили весьма почетное задание, – начал он, и худощавая секретарша залилась румянцем радости. – Нам нужно составить список всех видных граждан, которые должны быть приглашены на доклад бургомистра. Вот какие мы теперь стали важные. В нашей власти оказать высокую честь и нанести глубочайшее оскорбление. Понимаете?
Поздно вечером в «Звезде» он заказал бутылку шампанского и полдюжины лучших сигар.
«Ты честно заработал это, Фабиан», – сказал он себе.
XIX
«Резиденц-кафе» помещалось в старинном павильоне возле бывшего епископского дворца. Из кафе открывался красивый вид на старую липовую аллею, но посещалось оно главным образом в хорошую погоду, по праздникам и в дни концертов на открытой эстраде. В остальное время здесь сидели разве что скромные обыватели, погруженные в чтение газет, и дамы, собравшиеся посплетничать за чашкой кофе. По средам шахматный кружок устраивал в этом кафе турниры.
Как только Фабиан в пять часов подошел к главной аллее, он сразу почувствовал: Криста уже здесь; ощутил это по мгновенному приливу радости жизни, по чувству свободы, легкости, веселья, нахлынувшим на него.
Открыв дверь, он увидел ее у окна за маленьким столиком. Она подняла голову, посмотрела на него, нежно улыбаясь карими глазами. Ее взгляд и улыбка наполнили его счастьем.
С этой минуты он стал другим, новым, преобразившимся человеком.
– Вы пришли как раз вовремя, – обратилась она к нему. – Я уже пирую. Присаживайтесь вот здесь, рядом, так удобней рассматривать снимки.
– Итак, это всё ваши испанские трофеи? – спросил Фабиан, усаживаясь. – Вы, видно, не ленились!
Перед Кристой на столе лежала кипа фотографий, которые она только что рассматривала. В большинстве это были открытки, какие обычно покупают путешественники. Но многое было заснято ею самой.
Несколько лет жизни Криста Лерхе-Шелльхаммер посвятила лепке и живописи, но теперь, по ее словам, окончательно перешла на архитектуру, которой занималась серьезно и с любовью. Каждый год они с матерью совершали путешествие в автомобиле, ведя машину по очереди. В прошлом году они несколько месяцев ездили по Испании и привезли оттуда все эти фотографии, большей частью снимки зданий и архитектурных деталей, порталов, лестниц, капителей, крытых галерей и водоемов, полюбившихся Кристе.
– Подождите, – живо проговорила она, – сначала я покажу вам прелестную маленькую часовню в Толедо. Где же она? Только что я видела этот снимок. Если не ошибаюсь, это одна из древнейших испанских церквей. В нефе есть прекрасный Греко, только кое-что, к сожалению, небрежно реставрировано. Вот она, нашлась. Мне удалось раздобыть только эту жалкую фотографию.
Она принялась рассказывать о кабачке напротив капеллы, в который они обе просто влюблены, в особенности мать. В этом погребке рядами стояли амфоры и кувшины для вина в рост человека, вкопанные в землю и подпертые палками. Эти гигантские амфоры были из красной глины, и погребок выглядел как во времена древних римлян. Какая прелесть! Там имелись редкостные старые вина, и они с матерью каждый день выпивали по стаканчику. Мать даже говорила: «Иди любуйся своим Греко, а я останусь здесь с моими амфорами». Криста рассмеялась.
Она рассказывала очаровательно и удивительно наглядно. Каждая подробность пластически оживала в ее памяти. Ее гибкие руки, казалось, лепили высокие амфоры, и прекрасные картины Греко отсвечивали в сиянии ее глаз. Фабиан наслаждался звуком ее мягкого голоса и прелестью ее речи, нанизывающей слова, как драгоценные камни.
– Меня поражает, – сказал он, – что вы помните каждую мелочь.
– То, что любишь, всегда ясно помнишь, – отвечала Криста. – Вот посмотрите, – с оживлением продолжала она. – Разве это не прелесть? Три детали изящной галереи в старой Барселоне. Теперь эта галерея соединяет служебные помещения президента Каталонии. Разве это не шедевр готического искусства?
Фабиан кивнул, очарованный ее улыбкой и трепетом, слышавшимся в ее голосе. Галерея была и в самом деле великолепна.
– Просто замечательно! – воскликнул он и, чтобы не показаться ей вовсе профаном, добавил: – Легкость этих колонн, по-видимому, определена изяществом мавританской архитектуры.
Криста задумалась, и по тому, как она нахмурила свой красивый лоб, Фабиан понял, что этот вопрос серьезно занимал ее. Затем она подняла на него глаза:
– Не только по-видимому, а так оно и есть. Вот вам красноречивое доказательство того, как арабское искусство обогатило испанскую готику.
От ее похвалы Фабиан почувствовал себя счастливым.
Разглядывание фотографий и обмен мнений так увлекли их, что они позабыли обо всем на свете. Когда один недостаточно ясно выражал свою мысль, другой приходил ему на помощь, а иногда они дополняли слова жестами или улыбками.
За соседним столиком собралась компания убеленных сединами дам, которые стрекотали, как сороки. Фабиан и Криста не замечали их, так же как и двух молодых людей, которые пили кофе тут же рядом с их столиком, курили и собирались играть в шахматы.
Теперь Криста показывала снимки, большей частью сделанные ею самой с различных монастырских дворов. Эти дворы, казалось, олицетворяли собой спокойствие, тишину и нереальность какого-то иного мира. Глядя на галереи женского монастыря в Севилье, Криста сказала:
– Это выглядело так пленительно, что я даже подумала, не постричься ли мне в монахини. Посмотрите только, как все это мирно и сказочно красиво! Но мама, – прибавила она, улыбаясь, – сначала разбранила меня, а потом замечательно сказала: «Что за безумие! Я тебя родила не для того, чтобы ты стала святой, а чтобы ты была просто человеком, со всеми человеческими грехами». Вы ведь знаете маму.
Оба засмеялись.
– Вот, – обратилась она к Фабиану, – найдет же иногда такое. У вас ведь тоже было однажды желание стать священником? Помните? Вы сами мне рассказывали.
Фабиан ответил не сразу. Он смотрел на руку Кристы, лежавшую на кипе фотографий, и ему казалось, что он впервые видит эту нежную руку. Вольфганг однажды сделал слепок с нее. Это была рука с ямками на суставах, как у детей. «В первый раз я вижу, как женственно хороша ее рука», – подумал он и, тут только вспомнив об ее вопросе, ответил, слегка краснея:
– Да, правда. Тогда это было моей idée fixe, ничего не поделаешь – молодость. Я уже говорил вам, что одно время учился в духовной семинарии.
Криста скользнула взглядом по его лицу с впалыми щеками и женственным ртом и подумала: «А ведь правда, из него получился бы отличный священник». И вдруг покраснела. Лицо Фабиана напомнило ей монаха, брата Лоренцо, у которого она брала уроки испанского языка. Брат Лоренцо, высокообразованный человек, дважды исключался из монастыря за свое легкомысленное поведение. У него был такой лее женственный рот.
– Как долго вы проучились в духовной семинарии? – спросила она.
Фабиан не любил распространяться об этом периоде своей жизни.
– Довольно долго, – отвечал он. – Меня уже готовили к первому посвящению.
– А почему вы вдруг передумали? – допытывалась Криста, с ободряющей улыбкой глядя на него.
Фабиан смутился.
– Я стал старше и понял, что не создан для этого.
– Не созданы?
– Нет. Я слишком мирской человек. Мне недостает того самоотречения, которое должно быть у священника.
– Хорошо, что вы своевременно пришли к этому заключению, – улыбаясь, заметила Криста. – «Только на правде и душевной чистоте можно строить жизнь», – говорит мама.
Пожилые дамы за столиком вдруг зашумели, стали кого-то звать. В кафе вошла вычурно одетая особа с белыми, как снег, волосами и старомодным ридикюлем в руках. Даже игроки в шахматы, склонившиеся над доской, оглянулись на нее.
Криста снова занялась фотографиями.
– Вот, – вернулась она к прерванному разговору, указывая на пачку фотографий одинакового размера, – снимки, которые я сделала прошлой зимой в Пальме на Майорке. В знаменитом тамошнем соборе я испытала сильнейшее впечатление в своей жизни. Сейчас расскажу! Мы присутствовали на торжественной мессе в сочельник – мама и я. Это было незабываемо, просто незабываемо!
И Криста стала рассказывать, как в гигантском соборе горели тысячи огоньков. Пламя сотен свечей в руку толщиной освещало главный алтарь. И, несмотря на это, громадные контуры большого придела тонули во мраке. Да и вся огромная толпа молящихся казалась только толпой теней. В левом приделе, преклонив колена, молились мужчины, среди них были знакомые Кристе врачи, адвокаты, крупные чиновники. Все эти важные господа смиренно стояли на коленях, так же как и женщины в темных испанских мантильях, занимавшие правый придел. Криста с матерью тоже опустились на колени. Хоры были заполнены множеством священнослужителей в пышных одеяниях. Пока длилось богослужение, священники все время ходили вверх и вниз по ступеням алтаря. Мессу служил епископ, величавый старец, бесшумно сновали служки, в пламени свечей клубился ладан, мелодично позванивал колокольчик. Из алтаря торжественно выносили евангелие. И старая латынь небывало торжественно звучала в этот день.
Как хорошо рассказывала Криста!
– Загремел орган. Вы ведь, наверно, знаете, что Пальмский собор гордился одним из самых больших и самых замечательных органов в мире. Этот орган мог больше, чем человек, он мог шептать, вздыхать, кричать, всхлипывать, стонать, смеяться, плакать, радоваться, торжествовать, – чего только он не мог! Он умел бушевать, разражаться громом, бесноваться, проклинать и благословлять. Если бы бог обладал голосом, то он говорил бы именно так! Наверху за органом сидел монах, знаменитый францисканец Франциско, один из самых крупных и непревзойденных виртуозов-органистов не только в Испании, но и за ее пределами. Навсегда незабываемой останется его игра в этом освещенном тысячами свечей соборе. А старая латынь, звучавшая как заклинание! Право же, казалось, что все это происходит на небе! – Она остановилась.
– Я хорошо знаю эту мессу, – вполголоса сказал Фабиан и снова опустил голову, потрясенный ее рассказом.
– Все люди плакали от умиления, – закончила Криста, – даже мама, которая никогда не плачет. И я плакала, утопала в слезах, потрясенная всем виденным. – Она взглянула на Фабиана и улыбнулась.
Воспоминание о том, что она назвала сильнейшим впечатлением своей жизни, увлекло Кристу и вновь повергло в сильнейшее волнение. Стараясь побороть его, она снова нахмурила лоб, брови и ресницы ее трепетали, губы подергивались. Взволнованное лицо ее так побледнело, что сделалось почти неузнаваемым и просветленным. Фабиан никогда не видел Кристу такой, не видел человеческого лица, столь правдиво отражавшего душевное волнение.
Они долго молчали. Фабиан не смел пошевельнуться. Он смотрел в ее изменившееся, просветленное лицо.
«Я люблю эту женщину, – думал он, – Теперь я знаю, что люблю ее».
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?