Читать книгу "Между Европой и Азией. История Российского государства. Семнадцатый век"

В целом существенных изменений в европейских связях при Алексее Михайловиче не произошло, если не считать одного новшества. Если прежде контакты устанавливались по мере необходимости, а затем прерывались до следующего случая, то теперь важные для России страны завели в Москве постоянных дипломатических или торговых «резидентов». Известно, что в российской столице были представительства Речи Посполитой, Англии, Швеции и Голландии. Интересы государя на Западе представлял «комиссариус», находившийся в Нидерландах. У него было много работы: кроме политических поручений этот Иван Гебдон (John Hebdon) закупал нужные для казны товары и нанимал на русскую службу полезных людей.

На Востоке, помимо напряженных или прямо враждебных отношений с ближними соседями, Крымом и Турцией, большое значение для России по-прежнему имела Персия. Интерес был главным образом торговый – через русскую территорию проходил товарный транзит европейских и азиатских товаров. Персидские купцы беспошлинно торговали в России, а русские купцы в Персии, однако последние не имели возможности извлечь выгоду от перепродажи в Европе восточных товаров из-за отсутствия гаваней и флота.

Попытки Москвы извлечь из дружбы с шахом политические выгоды – например, получить помощь против турок – оказались так же безуспешны, как аналогичные усилия в Европе. Ни Аббас II (1642–1667), ни его преемник Солеман Софи (1667–1694) воевать с грозной Портой не желали.

Предыдущий том назывался «Между Азией и Европой», этот называется «Между Европой и Азией», потому что Россия семнадцатого века все больше поворачивалась в сторону западной цивилизации, хоть огромное тело не спешило двигаться за маленькой головой.

Интерес элиты ко всему европейскому, обозначившийся при Михаиле, еще больше усилился. Тут безусловно виден парадокс: идеология и риторика «третьего» государства прославляла «старину» и русскость, а верхушка общества жадно тянулась к новому и чужестранному. Презирая на словах иноземцев и иноземное, русские бояре и дворяне не могли не видеть, что их страна во многих отношениях уступает «басурманским». Многие говорили в открытую, что надо учиться европейским наукам, надо устраивать армию, промышленность, торговлю и образование по иностранному образцу. И чем выше было положение человека, тем лучше он сознавал отсталость своего отечества. Всех основных фаворитов Алексея Михайловича можно считать «западниками», за исключением одного лишь Никона, который, впрочем, тоже был не русофилом, а скорее эллинофилом.

Как уже говорилось, живо интересовался всем европейским и сам царь, только старался не афишировать эти свои пристрастия перед подданными. В ближнем кругу Алексей Михайлович любил развлекаться комедиями и балетом, немецкой игрой на «страментах», мог вырядиться в западное платье, любовался картинами и гравюрами. В царских покоях хватало привозной утвари и европейских технических приспособлений; двор был постоянным заказчиком и самым щедрым клиентом для мастеров Немецкой слободы. Даже на выездах государь использовал кареты и коляски нерусской работы – они были и красивее, и удобней.

Балет в Коломенском. И. Сакуров

Православный самодержец был такого высокого мнения о европейском всезнании, что ожидал от иностранной премудрости любых чудес. Пишут, что однажды он потребовал найти за границей мастеров, которые научат птиц говорить человеческим языком и представлять комедии.

В это время переводили много европейских книг, но их не печатали, а переписывали от руки, иногда персонально для царя. Властям предержащим казалось, что можно позаимствовать или купить у более развитых наций немного учености – и промышленность с торговлей начнут развиваться сами собой. До мысли о том, что технический прогресс не возникает по приказанию сверху, а является плодом социального и политического развития, в Москве пока не додумались (впрочем, не додумаются и в дальнейшем).

Немецкая слобода в Москве. А. Шоонебек

Когда не получилось купить современный флот у курляндцев, решили, что можно построить его самим. Для этого будет достаточно пригласить мастеров, которые срубят европейский корабль, нанять моряков, которые покажут, как на нем плавать, – а дальше уже сами.

Мастера охотно приехали за хорошим жалованьем. Построили на волжской воде морской пинас, получивший гордое имя «Орел». Обошлась постройка очень недешево, в девять тысяч рублей (мы видели, что весь годовой доход Великого Устюга был немногим больше). Капитан Дэвид Бутлер с командой прибыли в Астрахань. Предполагалось, что «Орел» будет плавать по Каспию, сопровождая купеческие корабли и распугивая пиратов своими 22 пушками.

Ну а дальше, как мы помним, началось восстание Степана Разина. Моряки разбежались, и разинцы, не знавшие, как обходиться с парусами сложного устройства, поступили так, как на Руси всегда поступали с непонятным: взяли да сожгли.

В любом случае целый флот таким образом создать не получилось бы. Да и зачем он был нужен в Каспийском озере?

С. Платонов пишет, что главный смысл европейских веяний, проникавших в Россию, заключался в психологической подготовке к грядущей культурной революции: «…Они несомненно влияли на русских, заставляли их присматриваться к себе все пристальнее и пристальнее и делили русское общество на два лагеря: людей старозаветных и новых. Одни отворачивались от новых веяний, как от «прелести бесовской», другие же всей душой шли навстречу образованию и культуре, мечтали «прелесть бесовскую» ввести в жизнь, думали о реформе».

Подводя итоги тридцатилетнего царствования Алексея I, историки оценивают их по-разному.

Кто-то руководствуется внешними показателями, пишет, что за эти годы Россия очень многого достигла: приобрела новые территории, вышла на международную арену, выработала собственную правовую базу, создала аппарат центрального правительства и заложила основы регионального управления. Тот же Платонов отзывается об этих достижениях: «На бедную, еще слабую средствами Русь при Алексее Михайловиче обстоятельства наложили столько государственных задач, поставили столько вопросов, требовавших немедленно ответа, что невольно удивляешься исторической содержательности царствования Алексея Михайловича… Со всеми этими задачами Москва, еще слабая, еще не готовая к их решению, однако, справлялась: государство, на долю которого приходилось столько труда, не падало, а росло и крепло, и в 1676 г. оно было совсем иным, чем в 1645 г.: оно стало гораздо крепче как в отношении политического строя, так и в отношении благосостояния».

Противоположную точку зрения категоричней всех выразил Костомаров: «Тридцатилетнее царствование Алексея Михайловича принадлежит далеко не к светлым эпохам русской истории, как по внутренним нестроениям, так и по неудачам во внешних сношениях. Между тем причиною того и другого были не какие-нибудь потрясения, наносимые государству извне, а неумение правительства впору отклонять и прекращать невзгоды и пользоваться кстати стечением обстоятельств, которые именно в эту эпоху были самыми счастливыми… И оттого царствование его представляет в истории печальный пример, когда под властью вполне хорошей личности строй государственных дел шел во всех отношениях как нельзя хуже».

Мне кажется, второе суждение больше соответствует реальности. Главное свершение эпохи, присоединение левобережной Украины, обошлось слишком дорого и повлекло за собой цепную реакцию все новых и новых проблем. Для России, вероятно, было бы во всех отношениях выгоднее иметь рядом независимую буферную страну и поддерживать ее в борьбе с Польшей, Крымом и Турцией.

Говорили мы и о том, что необдуманная и бесцеремонная реформа русской церкви, расколовшая общество, вовсе не была такой уж насущной необходимостью.

Печальнее же всего было усугубляющееся отставание России от быстро развивающейся Европы. Алексей был не тем правителем, который мог осуществить преобразования, жизненно необходимые стране. Из-за этого развитие сменилось застоем, который начинал приобретать черты общегосударственного кризиса.

Вот какое наследие оставил тишайший царь своему четырнадцатилетнему преемнику Федору.

Кризис

На последнем этапе истории «третьего» государства (1676–1689) дефекты этой политической системы привели ее к кризису, так что Россия на время вверглась в хаос и чуть ли даже не в новую Смуту, причем на сей раз исключительно по внутренним причинам, безо всякого внешнего воздействия. Кризис разразился на самом верху, непосредственно вокруг престола.

«Самодержавная власть была на самом деле малосамодержавная, – пишет Костомаров. – Всё исходило от бояр и дьяков, ставших во главе управления и в приближении к царю; царь часто делал в угоду другим то, чего не хотел, чем объясняется то явление, что при государях, несомненно честных и добродушных, народ вовсе не благоденствовал. Еще менее можно было ожидать действительной силы от особы, носившей титул самодержавного государя по смерти Алексея Михайловича. Старший сын его Федор, мальчик четырнадцати лет, был уже поражен неизлечимою болезнью и едва мог ходить. Само собою разумеется, что власть была у него в руках только по имени».

После слабого и несамостоятельного Федора у власти оказалась сильная характером, но слабая двусмысленностью своего положения царевна Софья. Стране была необходима модернизация, но на широкие реформы не хватало ни воли, ни возможностей.

Экономическое положение в это время постоянно ухудшается, социальная напряженность растет, столицу сотрясают мятежи. Общественная ситуация нестабильна, положение верховной власти неустойчиво, ее сменяют посредством переворотов.

Этот сумбурный период, когда государство не вело последовательную политику, а лишь приспосабливалось к обстоятельствам, нет смысла описывать при помощи тематических разделов. Повествование будет таким же скачущим, как сама эпоха: переходящим от личностей к явлениям, от частного к общему и обратно – в зависимости от хода событий.

Царь Федор III

Короткая и печальная жизнь этого монарха обделена вниманием историков, потому что шесть лет его малособытийного правления совершенно заслонены коллизиями предшествующей эпохи и масштабными потрясениями следующей.

Про Федора Алексеевича все пишут только одно: царь был хил и все время болел. Больше он потомкам ничем не запомнился.

В браке с Марией Милославской у Алексея Михайловича рождались замечательно здоровые девочки и очень нездоровые мальчики. Первенец Дмитрий умер годовалым; второй, Алексей Алексеевич, не дожил до шестнадцати; четвертый, Симеон, скончался в четыре года; пятый, Иван, родился слабоумным.

Третий по старшинству сын, наследник престола, тоже был болезненным, а в тринадцать лет еще и попал в «дорожно-транспортное происшествие»: упал под тяжелые сани, которые по нему проехали. После этого подростка беспрестанно мучили боли в груди и спине.

При этом Федор был хорошо образован, любил знания, обладал живым умом. Воспитывал царевича знаменитый русский просветитель Симеон Полоцкий, научивший наследника латыни, польскому и даже искусству стихосложения. Возможно, из юноши получился бы неплохой правитель, если б не постоянные проблемы со здоровьем.

Когда скоропостижно скончался отец, боярам пришлось нести наследника до трона на руках – Федора не держали ноги, распухшие от цинги.

В короткие периоды относительного здоровья юный царь выказывал и волю, и характер. О том, как решительно он разделался с давней и, казалось, неисцелимой болезнью местничества, я расскажу ниже.

Федор, в отличие от отца, не боялся и покушаться на «старину» придворных обычаев. Раньше и государь, и бояре обривали голову, так было заведено чуть ли не с татарских времен, но Федору нравилось носить длинные волосы – и он ввел их в моду. Еще большим потрясением для старомосковских людей стало пристрастие самодержца к польскому платью, которое было удобнее и, главное, легче златотканых, долгополых царских одежд, должно быть, слишком тяжелых для слабого юноши.

Женился Федор не так, как отец и дед, которым супругу подбирали другие, а по собственному вкусу. В 1680 году девятнадцатилетний царь увидел на крестном ходе девицу, которая ему очень приглянулась, и, хоть Агафья Грушецкая была очень скромного происхождения, приказал включить ее в число кандидаток на ритуальных смотринах и выбрал в жены. Это вызвало страшное неудовольствие царского родственника Ильи Милославского, пытавшегося играть первую роль в правительстве и имевшего насчет государевой невесты собственные планы, однако Федор настоял на своем, а строптивого боярина подверг опале.

Посмертная парсуна Федора III. Б. Салтанов

На следующий год молодая царица родила сына, но не пережила родов, а через несколько дней умер и младенец. Для Федора это было страшным ударом. Понимая, что государству необходим наследник, царь через полгода опять женился. Он был совсем хвор, и врачи уговаривали его не торопиться с браком, но Федор настоял на своем. Два месяца спустя, 27 апреля 1682 года, двадцатилетний монарх умер, не оставив распоряжений о преемнике.

Вот, собственно, и все жизнеописание несчастного Федора Алексеевича. Несмотря на несколько важных решений, принятых им в редкие периоды относительного здоровья, повседневно заниматься государственными делами он был не в состоянии. Страной управляли другие люди.

Правление без правителя

В первые дни по смерти Алексея Михайловича самым влиятельным лицом в правительстве был Артамон Сергеевич Матвеев, близкий друг царя и бывший воспитатель вдовствующей царицы Натальи Кирилловны. Но она принадлежала к роду Нарышкиных, а новый государь по матери был связан с кланом Милославских.

Две эти фамилии враждовали, вокруг каждой группировалась своя партия.

Несмотря на все свои заслуги и дипломатические дарования, Матвеев недолго удержался на посту оберегателя великих посольских дел и главы Аптекарского приказа. Последняя должность была особенно важна, поскольку обеспечивала постоянный «доступ к телу». Из-за этого – попечения о слабом государевом здоровье – и развернулась главная придворная интрига. Царские сестры из рода Милославских, самой активной из которых была Софья, рвались ухаживать за больным сами, а про Матвеева нашептывали, что он-де хочет государя извести, а на трон посадить нарышкинского отпрыска маленького царевича Петра. Боярина обвиняли в том, что он потчует царя лекарствами, а сам потом, вопреки инструкциям, остатков не допивает. Состряпали и донос о матвеевском чернокнижничестве.

Когда Матвеева отстранили от Аптекарского приказа, тем самым лишив возможности каждодневно общаться с царем, окончательное падение Артамона Сергеевича стало вопросом времени. Скоро его отправили на дальнее воеводство, а по дороге взяли под стражу и сослали в Пустозерск. Опале подверглись и братья царицы – Иван и Афанасий Нарышкины.

Боярин А. Матвеев. Неизв. художник

Делами стали заправлять Милославские, но Федор тяготился их опекой. Взрослея, он обзаводился собственными друзьями – из числа людей, с которыми, проводя почти все время взаперти, постоянно общался. Двое – постельничий Иван Языков и комнатный стольник Алексей Лихачев – оказались умны и честолюбивы. Особенно ловок был Языков, «глубокий проникатель дворских [придворных] обхождений». Он выдвинулся на истории с царской женитьбой: помог Федору соединиться с Агафьей Грушецкой и заодно поспособствовал опале Милославских, чинивших препятствия этому браку. Про Лихачева современники отзываются уважительней. Это был человек прекрасного образования (в свое время учительствовал при покойном царевиче Алексее Алексеевиче) и государственного мышления. Третьим наперсником царя стал князь Василий Голицын, молодой еще человек, ревностный сторонник европейских новшеств.

В последние годы Федор находился под влиянием этих своих друзей. Языков и Голицын получили боярское звание, причем первый ведал Оружейной, Золотой и Серебряной палатами, а второй возглавил Пушкарский и Владимирский судный приказы. Менее родовитый Лихачев не поднялся выше окольничего, но зато состоял при государевой особе постельничим.

Самые важные деяния царствования произошли при участии этой троицы.

Что же это были за деяния?

Конец войны

К их числу, во-первых, относится завершение войны, тяжелого наследия, доставшегося Федору после отца.

В 1676 году украинские дела находились в крайне запутанном состоянии. Правобережный гетман Дорошенко продолжал нападать на российские владения, отношения с Польшей были напряжены из-за вопроса о возвращении Киева, а самое скверное – назревала угроза нового турецкого нашествия, поскольку как раз в это время султан замирился с поляками и у него освободились войска.

Еще при Милославских проблему Киева не то чтобы решили, но добились некоторой отсрочки: продлили перемирие до 1693 года. Правда, цена получилась высокой. Пришлось вернуть несколько западнорусских уездов, да еще приплатить немалые деньги, двести тысяч рублей. Назвать такой компромисс дипломатическим успехом трудно, но в это время Москва спешно готовилась к новым боям с турками и не могла занять более жесткую позицию.

Незадолго перед тем наконец удалось справиться с Петром Дорошенко. Летом 1676 года князь Григорий Ромодановский и пророссийский гетман Самойлович захватили правобережную столицу город Чигирин и вынудили Дорошенко капитулировать. В марте 1677 года упорный враг Москвы принес царю присягу и впоследствии был отправлен воеводой в Вятку, подальше от родной Малороссии.

Но устранение Дорошенко не облегчило ситуации, потому что в низовьях Днепра началась концентрация турецких войск. Они собирались идти на гетманский Чигирин.

В августе 1677 года большая армия Ибрагим-паши, известного под грозным прозвищем «Шайтан-паша», подошла к Чигирину. Участник кампании Патрик Гордон в своем дневнике пишет, что вражеское войско состояло из 45 000 турок и 20 000 крымских татар. Русский гарнизон был невелик, а город плохо укреплен, но вовремя подоспел Ромодановский. В сражении 27–28 августа он сумел остановить турок и побудить их к отступлению.

Но к следующей кампании неприятель подготовился тщательнее.

В 1678 году к Чигирину явился сам великий визирь Кара-Мустафа. В его армии было около 100 000 человек, и еще 30 000 привел новый крымский хан Мурад-Гирей, поставленный вместо Селим-Гирея, которого в Стамбуле сочли виновником прошлогодней неудачи.

Готовились как могли и русские, но выставить такую же сильную армию у них возможности не было. 50 000 человек собрал Ромодановский и 30 000 гетман Самойлович. В самом Чигирине, к которому они шли на выручку, спешно укреплялся энергичный воевода Иван Ржевский. Он самоотверженно оборонялся, но месяц спустя был убит турецким осколочным ядром. Русские войска действовали несогласованно, и город пришлось оставить.

Падение Чигирина было тяжелой неудачей. Она означала, что Москва лишается всего Правобережья, казалось, уже приобретенного после победы над Петром Дорошенко. Боялись, что визирь пойдет дальше, на Киев, но турки потеряли под Чигириным много людей и от планов завоевания всей Украины отказались. В 1679 году война продолжалась вяло, а в 1680-м стали договариваться о мире.

Во время чигиринских походов в долгой украинской эпопее последний раз мелькает Юрий Хмельницкий, и опять довольно жалким образом.

Сыну великого Богдана выпала судьба все время быть марионеткой в чьих-то руках. С 1669 года он находился в турецком плену, где вновь вспомнил о своем монашеском постриге и тихо жил под именем брата Гедеона. Измена Дорошенко заставила турков искать нового ставленника, и Хмельницкий в очередной, уже четвертый раз, помимо собственной воли угодил в гетманы. Патриарх Константинопольский, зависимый от султана, освободил «Гедеона» от монашества. Одаренный титулом князя Сарматского, Хмельницкий сопровождал турецкую армию на войне. Громкое имя не помогло – на Украине мало кто откликнулся на призывы непопулярного Юрия вставать под его знамя. В отряде турецкого гетмана было всего несколько сотен казаков.

Заключив с Россией мир, турки немедленно утратили интерес к «князю Сарматскому». О его конце пишут разное. Согласно одной из версий, он закончил свои дни в монастыре; согласно другой, турки удавили его в Каменец-Подольске.

В начале 1681 года в Бахчисарае был подписан русско-турецкий договор о перемирии на 20 лет. Россия отказывалась от претензий на Правобережье и даже от Запорожья; взамен султан обещал не милитаризировать свою часть Украины и не покушаться на Киев. Условия для Москвы были совсем не блестящие, но по крайней мере завершилась череда разорительных войн, почти не прекращавшихся более четверти века.