Читать книгу "Между Европой и Азией. История Российского государства. Семнадцатый век"

Наконец безобразия на Волге завершились, потому что Разин повернул в сторону дома.

Зато стало неспокойно на Дону.

Вместо того чтобы распустить своих молодцов, атаман устроил на речном острове ставку и, наоборот, начал зазывать к себе новых казаков. Являлись многие, привлеченные щедрым угощением и просто желая поглазеть на знаменитого героя. За месяц лагерь разросся почти вдвое.

Было очевидно, что Степан Тимофеевич не желает возвращаться к частной жизни и отказываться от атаманства, однако пока еще не придумал, что ему делать со своей властью, славой и немалой ратью.

Так продолжалось всю зиму. В казачьей столице Черкасске это стояние вызывало большую тревогу. Атаман Корнило Яковлев писал жалобы в Москву. Там тоже волновались. Прислали на разведку жильца (царского слугу) Герасима Евдокимова с каким-то письмом к войсковому кругу.

Тут забеспокоился уже Разин. Он явился в Черкасск со своими людьми, обвинил Евдокимова в шпионстве (как если бы Москва была какой-то враждебной державой) и велел жильца убить. Старшина помешать этому не посмела. Не тронул черкасских казаков и Стенька. Он не желал портить отношения с миром, в который ему, может быть, еще предстояло вернуться.

Однако после убийства царского представителя период ожидания закончился. Разин сделал свой выбор: следующим его врагом будет правительство.

Так разбойничья эпопея переросла в войну с государством.

Разин повел своих людей обратно к Волге и скоро соединился с атаманом Василием Усом, который давно уже собирал к себе беглых крепостных и воевал с царскими воеводами. Теперь в войске насчитывалось около семи тысяч человек.

Степан хорошо понимал, что одними казаками Россию не одолеешь, и, вслед за Усом, стал звать к себе весь черный люд. Разинские посланцы отправились по соседним областям, всюду объявляя, что грядет освобождение от власти злых бояр, взявших в неволю батюшку-царя. Для пущей солидности врали, что в казачьем войске находится царевич Алексей Алексеевич (на самом деле недавно умерший), а также патриарх Никон. Про последнего в народе было известно, что он чем-то не угодил боярству, а потому наверняка пострадал за правду. Добравшись до Волги, повстанцы даже обустроили два особых судна: обитое черным бархатом для патриарха и обитое алым бархатом для царевича (последнего изображал какой-то черкесский пленник). Это было отголоском сохранившихся воспоминаний о Смуте, когда самозванство использовалось для легитимизации антиправительственных движений.

Первоначальный план Разина казался грозным и простым: взять Царицын, оседлать волжский путь, а затем двинуться по нему вглубь Руси, используя реку в качестве основной коммуникации и пополняя ряды войска за счет местного населения.

Царицын достался легко. Там сидел новый воевода, Тимофей Тургенев, который хотел биться до последнего, но царицынцы, как горожане, так и стрельцы, памятуя о недавнем веселом гостевании разинцев, распахнули ворота. Воевода заплатил за свое упрямство жизнью.

Несмотря на то что правительство давно уже ждало от Стеньки неприятностей, казачий поход все же застал власти врасплох. Первые попытки подавить бунт выглядели беспомощно: с верховьев Волги на Царицын двигался отряд Ивана Лопатина в тысячу стрельцов, а с юга князь Львов вел две с половиной тысячи астраханцев.

Разин сначала разбил меньший контингент, но те хоть оказали сопротивление, а вот астраханские стрельцы, симпатизировавшие Стеньке, все перешли на его сторону без боя. От радости атаман даже помиловал их начальника князя Львова (позднее его, правда, все равно убили).

До сего момента восстание шло от успеха к успеху, и, если бы Разин остался верен прежней стратегии, очень вероятно, что он дошел бы до Москвы и в стране началась бы новая Смута – «третье» российское государство, как мы видели, было не слишком прочным. Но атаман передумал.

Он рассердился на астраханского воеводу Прозоровского, а хорошо знакомый город представлялся легкой и богатой добычей. Вместо того чтобы идти на север, Разин повернул на юг – это решение предопределило поражение так триумфально начавшегося дела.

Астрахань-то казаки действительно захватили без труда. Крепость, с трех сторон окруженная водой и имевшая 460 пушек, была почти неприступной, но местные жители и стрельцы встретили Разина с распростертыми объятьями. Сопротивляться пытался только Прозоровский. Астраханцы привели к Стеньке раненого воеводу, и атаман лично казнил его – столкнул с башни. Победители истребили в городе дворян, детей боярских, подьячих. Монах, присутствовавший при погребении казненных, насчитал четыреста сорок одно тело.

Можно было бы объяснить поход на юг нежеланием оставлять у себя в тылу оплот правительственных сил, но и устранив эту угрозу, Стенька совершенно не торопился идти на Москву.

Его воинство долго грабило Астрахань, разгромив не только государственные учреждения, но и все богатые дома, не пощадив иностранные купечества – персидское, индийское, бухарское. Всю казенную документацию Разин велел спалить, пообещав сделать то же и на Руси.

Но атаман не только громил, он пытался наладить жизнь города согласно собственным представлениям о правильности. Всех астраханцев Разин объявил казаками, поделив на тысячи, сотни и десятки. Руководить этими административными единицами должны были выборные есаулы, сотники и десятники. Высшим органом управления становился круг, избирающий городского атамана.

Все население принесло присягу великому государю (которого Разин по-прежнему противопоставлял плохим боярам) и его подручнику Степану Тимофеевичу. Вероятно, точно таким же образом Разин, не знавший иной структуры общества кроме казацкой, собирался переустроить и всю Россию.

Впрочем, основную часть времени он тратил не на реформы, а на разгул и пьянство. Стенька разъезжал по городу, чиня расправу над теми, кто ему чем-то не нравился или на кого ябедничали местные жители. Казни и убийства происходили каждый день. Пишут, что астраханская детвора, все время наблюдая подобные зрелища, тоже повадилась играть в суд и расправу: собирали «круг», приговаривали кого-нибудь и потом били палками или подвешивали за ноги, а одного своего товарища так замучили до смерти.

Иной раз атаман вспоминал и о нравственности. Стрейс рассказывает: «Во время пребывания моего в Астрахани я видел пример его гнева против нарушителя супружеской верности. Некто соблазнил чужую жену; оскорбленный муж пожаловался. Чтобы отомстить за него, Разин приказал привести виновных и, узнавши, в чем дело, велел бросить мужчину в реку, а женщину повесить за ноги. Она, бедная, жила в таком состоянии двое суток».

А однажды Стенька вдруг вспомнил, что у казненного воеводы Прозоровского остались сыновья, и приказал немедленно их доставить. Атаману пришло в голову, что княжата могу знать, где спрятал деньги их отец. Одному было шестнадцать лет, второму восемь. Их подвесили вниз головой на целую ночь, но ничего не добились. Очевидец Дэвид Бутлер, капитан корабля «Орел», пишет: «Так как оба они были еще живы, то на следующий день младшего отвязали, а старшего сбросили с башни, с которой, за несколько дней до этого, сброшен был отец».

Походы Степана Разина. А. Журавлев

Наконец вождь восстания, нагулявшись, решил продолжить войну. Он оставил распоряжаться в Астрахани атамана Василия Уса, а сам двинулся вдоль Волги на север. Пехота плыла на двухстах стругах, две тысячи конных казаков следовали берегом – стало быть, к этому времени в войске набралось тысяч до десяти ратников.

К городу Царицыну – месту, где прервалось удачно начатое наступление, – Разин вернулся лишь в конце августа, потратив на астраханскую экспедицию и разгульный отдых почти все лето.

Впрочем, царское правительство не слишком умело воспользовалось драгоценной передышкой, даже не позаботившись об обороне ключевых волжских городов. Саратов, а затем и Самара достались разинцам без сопротивления. Там, как везде, Стенька велел перебить всех государевых людей и сжечь бумаги, а местных жителей записал в казаки.

Но с небольшим Симбирском вышла незадача. Во-первых, городом управлял решительный воевода Иван Милославский (родственник покойной царицы), который не собирался сдаваться и успел изготовиться к отпору, а во-вторых, от Казани подошел князь Юрий Барятинский с небольшим, но дисциплинированным отрядом, ядро которого составляли роты иноземного строя. Все же какие-то силы за лето Москва собрать сумела.

Произошло сражение, в котором, несмотря на пяти– или шестикратное численное преимущество, повстанцы не смогли прорвать регулярный строй. Степан Разин, лихой налетчик и удачливый пират, в настоящей битве оказался неважным командующим.

На помощь атаману, как обычно, пришли симбирские жители, впустившие казаков в город. Но воевода Милославский не капитулировал, а заперся с гарнизоном в остроге.

Весь сентябрь Разин пытался взять это небольшое укрепление. Четырежды разинцы ходили на приступ, но безуспешно. По-видимому, они умели брать лишь те крепости, которые сдавались сами. В тылу повстанческой армии все время маячил Барятинский. К князю наконец начали приходить подкрепления, неповоротливая государственная машина понемногу набирала обороты.

1 октября 1670 года у воеводы набралось достаточно сил для нападения. Разин бился с саблей в руке, но для победы одной храбрости было мало. Стрельцы и солдаты Барятинского отбили все атаки и обратили разинцев в бегство. Самого Стеньку унесли дважды раненого.

Несколько дней противники стояли друг напротив друга, готовясь к новому бою. Потом разнесся слух, что приближается главное царское войско (известие было ложное, распущенное по приказу Барятинского). И здесь Степан Разин совершил поступок, плохо сочетающийся со славой народного героя, которой наградили лихого атамана потомки.

Он собрал вокруг себя донских казаков, старых своих товарищей, и увел их прочь, а основную армию, состоявшую из поверивших в него астраханцев, царицынцев, саратовцев, самарцев и симбирцев, бросил без командования. Еще и соврал, что хочет напасть на Барятинского с тыла, сам же попросту сбежал.

Царские воеводы – Барятинский и Милославский – без труда разбили скопище мятежников, почти поголовно их истребив, а взятых в плен казнили.

Разинцы штурмуют Симбирск. А. Грошев

На этом, собственно, разинское восстание заканчивается, потому что Стенька в нем больше не участвовал. Самара и Саратов беглеца к себе не пустили. Стенька устремился дальше, на Дон, надеясь собрать новое войско, но побежденного встречают не так, как победителя. Теперь старшина была сильнее разинской голытьбы. Всю зиму Разин просидел без действия, люди от него разбегались. А весной 1671 года «домовитые» напали на тех, кто еще оставался, схватили атамана и выдали его властям.

Народный вождь из Степана Разина вышел неважный, зато умер он молодцом.

Его доставили в Москву на специальной повозке, прикованного к виселице. Сзади бежал на цепи, по-собачьи, младший брат атамана Фрол.

Обоих стали пытать в приказе. Сначала Степана. Он вынес дыбу, кнут и огонь без единого стона.

Взялись за Фрола. Тот стал кричать, а брат то укорял его за слабость, то утешал, напоминая, как долго и славно они погуляли.

Вторую пытку – на обритое темя капали ледяной водой – Степан выдержал так же стоически. Чего надеялись добиться дознаватели от братьев истязаниями, не совсем понятно. Кажется, подозревали, что те спрятали какие-то «воровские письма»: переписку с Никоном, украинским гетманом и Крымом. Так или иначе, пытка ничего не дала.

6 июня 1671 года на Болотной площади жестокому атаману устроили жестокую казнь. Ему стали рубить одну за другой конечности. От ужасного зрелища Фрол, которого через минуту ожидала такая же участь, закричал, что выдаст тайну.

Степан сказал: «Молчи, собака!» – и с этими словами умер.

Фрола увели с эшафота. Доверенные царские люди потом ездили в указанное место, но ничего там не нашли. Казнили Разина-младшего после этого или нет, доподлинно неизвестно.

Казнь Степана Разина. В. Пчелин

Но покинутое предводителем восстание осенью 1670 года не утихло. Вести о победах Степана Тимофеевича, слухи о том, как он превращает всех людей в вольных казаков, разинские воззвания распространялись со скоростью степного пожара.

Мятеж перекинулся на исконно крестьянские области – Нижегородскую, Пензенскую, Тамбовскую, Воронежскую, Рязанскую. Идея о добром, но слабом царе, которого нужно освободить от злых бояр и жадных дьяков, была близка и понятна народному сознанию. В сохранившемся «прелестном письме» Разина читаем: «Пишет вам Степан Тимофеевич, всей черни. Хто хочет Богу да государю послужити, да и великому войску, да и Степану Тимофеевичу, и я выслал казаков, и вам заодно бы изменников вывадить и мирских кравапивцов вывадить. И мои казаки како промысь станут чинить и вам бы итить к ним в совет, и кабальныя и опальныя шли бы в полк к моим казакам».

Мужики охотно откликались на зов. Убивали помещиков и приказчиков, собирались в отряды, иногда многочисленные, но всегда неорганизованные и плохо вооруженные.

Однако восстание, не имевшее единого руководства, было обречено. Оно распространялось очагами – и так же, костер за костром, гасилось.

Когда главный враг был уже разгромлен, в Поволжье наконец прибыло большое войско под командованием князя Юрия Долгорукого, одного из ведущих российских полководцев.

В одном сражении Долгорукому пришлось иметь дело с крестьянским скопищем чуть ли не в пятнадцать тысяч человек. Половина из них легла на месте, очень многих переловили и предали суду. Эта формальность неуклонно соблюдалась, хотя приговоры почти всегда были обвинительными: в лучшем случае отсечение руки, поднявшей оружие против закона, а чаще всего – виселица, топор или мучительная смерть на коле.

Всю позднюю осень и зиму 1670–1671 годов в арзамасском лагере правительственных войск шло непрерывное судилище. Безымянный автор англоязычного «Известия о бунте Стеньки Разина», побывавший там, пишет: «На это место было страшно смотреть: оно походило на преддверие ада. Кругом стояли виселицы; на каждой из них висело человек сорок – пятьдесят. В другом месте валялось множество обезглавленных, плавающих в крови. В разных местах находились посаженные на кол, из коих немало оставалось живыми до трех суток, и слышны были их голоса. В три месяца от рук палачей погибло, по судебному приговору, по выслушании свидетельских показаний, одиннадцать тысяч человек».

Победитель Разина князь Барятинский тоже разбил большое крестьянское войско – восточнее, под Алатырем, – но этот воевода зверствовал меньше. Он казнил лишь зачинщиков, а рядовых повстанцев, приводя к присяге, отпускал.

Нестройные толпы осадили даже Нижний Новгород, самый большой из волжских городов, но взять его не сумели и, узнав о приближении карателей, рассеялись.

В городке Темников (современная Мордовия) произошло уникальное для русской истории событие: тамошних мятежников возглавила женщина, некая старица Алена. Это была крестьянская дочь и крестьянская же вдова из Арзамаса, принявшая монашество. Она носила мужское платье, храбро билась и начальствовала над несколькими тысячами человек.

Устрашившись вести о подходе Долгорукого, темниковцы вышли встречать князя с иконами, а свою предводительницу выдали. Атаман-женщина была явлением настолько диковинным, что эту русскую Жанну д’Арк судили как колдунью и тоже отправили на костер. «Она осталась совершенно спокойной и не выказала ни малейшего страха смерти, когда ей объявили приговор о сожжении ее живою, – рассказывает упоминавшийся выше англичанин. – Перед самой смертью она выразила желание, чтобы побольше лиц вели себя подобно ей и дрались бы так же храбро, как она; что тогда бы князь Юрий нашел самое верное спасение – в бегстве. Готовясь теперь умереть, она по русскому обычаю осенила крестом себе лоб и грудь, спокойно легла на костер и была обращена в пепел».

К концу января 1671 года Долгорукий и Барятинский погасили пожар по всему среднему Поволжью и в прилегающих к нему областях, но еще оставалось покорить Астрахань, а сделать это было непросто. Крепкие стены, сильная артиллерия и, главное, отдаленность позволили последнему оплоту восстания долго держаться. Утихли крестьянские волнения, палач изрубил на куски Разина, а каспийская твердыня всё стояла.

Желая избежать трудного, дорогостоящего похода, власти попытались привести город к покорности уговорами – слали увещевательные грамоты через астраханского митрополита Иосифа, которого разинцы с их показным почтением к авторитету церкви не тронули во время прошлогодних избиений. Владыка начал говорить народу, что государь милостив и всех простит. Тогда атаман Ус, боясь шатания в умах, велел схватить митрополита. Старика сначала подвергли пытке, а потом скинули с башни – прежде так обходиться с высокими церковными иерархами себе позволял только Иван Грозный.

Казнь митрополита. И. Сакуров

Мало того, что астраханцы отказывались сдаваться и подняли руку на митрополита, они еще и попытались перейти в наступление. Их новый предводитель Федька Шелудяк, сменивший Василия Уса, умершего от какой-то «червивой болезни», пошел с войском вверх по Волге и в июне 1671 года достиг самого Симбирска, но потерпел там поражение от воеводы Петра Шереметева, после чего повернул обратно.

Теперь стало окончательно ясно, что без карательной экспедиции Астрахань не усмирится.

Поход возглавил Иван Милославский, героический защитник симбирского острога от разинской армии. В конце лета он спустился к Астрахани, но взять ее боем не смог – не хватило сил. Атаман Шелудяк бился с воеводой и остановил его.

Тогда Милославский поступил умно. Встав лагерем, он начал слать в город письма с обещанием амнистии. В блокированной Астрахани, целиком зависевшей от подвоза припасов с севера, начинался голод. Некоторые жители стали уходить к Милославскому, и он всех принимал по-доброму. Однако когда на переговоры явился Шелудяк, его не отпустили, а задержали, оставив город без вожака.

На исходе ноября 1671 года Астрахань капитулировала. Только теперь восстание можно было считать закончившимся.

Милославский, как ни странно, сдержал свое слово: никого не казнил и не посадил в тюрьму. Даже Федька Шелудяк и убийцы митрополита Иосифа (они все были известны) остались на свободе.

Но подобная либеральность была не в традициях московского государства. По-видимому, Милославский проявил ее по собственной инициативе, либо же, не имея достаточно войск, поосторожничал, чтобы не вызвать в Астрахани новых беспорядков. Через некоторое время прибыл с подкреплениями воевода рангом повыше, князь Яков Одоевский, и исправил упущение. Всех, кого положено, схватили и казнили.

Жизнь страны при Алексее I

Итак, наиболее памятными событиями царствования «тишайшего» Алексея были разорительное и кровавое присоединение левобережной Украины, тяжелые войны со всеми соседями, раскол русской церкви и восстания измученного народа.

Однако самое главное в жизни страны, как всегда, происходило не на поверхности, а на глубинном уровне. Там разворачивались масштабные социальные, экономические и культурные процессы, готовились перевороты национального сознания – одним словом, вершились те постепенные метаморфозы, которые в конечном итоге и определяют судьбу государства: его состоятельность или несостоятельность, продолжительность его жизни, его историческое место и значение.

Как уже говорилось, главным отличием «третьего» государства от предшествующей и последующей конструкций был временный отход от тотального единовластия. Эта новация, окончательно оформившаяся при Алексее Михайловиче, не была закреплена законодательно, а возникла «явочным порядком»: сначала как объективное следствие Смуты, приведшей к ослаблению царской власти и некоторому потускнению ее священного нимба, а затем по причине субъективной – из-за слабохарактерности первых Романовых.

В семнадцатом веке русский царь хоть по-прежнему назывался самодержцем, но «держал» власть не вполне «сам». Он опирался на сильных временщиков, действовал с оглядкой на Боярскую думу, а в самых важных случаях считал необходимым заручиться поддержкой Земского собора.

Однако, несколько ослабев в самом верхнем своем эшелоне, «ордынская» модель в основных признаках все же не изменилась. Россия осталась жестко централизованной «казенной» державой, в которой все подданные считались слугами государства и были обязаны беспрекословно исполнять любые распоряжения вышестоящего начальства, чья воля и чей произвол не ограничивались законом. Точнее всего эту ситуацию определил внимательный наблюдатель Олеарий: «Если иметь в виду, что общее отличие закономерного правления от тиранического заключается в том, что в первом из них соблюдается благополучие подданных, а во втором личная выгода государя, то русское управление должно считаться находящимся в близком родстве с тираническим».

Первые Романовы могли добровольно или по необходимости ограничивать свою самодержавность, но в стране тем не менее существовала строгая вертикальная иерархия, при которой всё придумывалось и решалось только в столице. Эта система была неповоротлива и медлительна, источена злоупотреблениями, изобиловала разнообразными дефектами – и все же она работала, не раз доказывая свою прочность. Соловьев пишет: «…Иностранцы удивлялись, как могло Московское государство так скоро оправляться после поражений, подобных конотопскому, чудновскому? Дело объяснялось сосредоточенностью власти, единством, правильностию, непрерывностию в распоряжениях. Медлили, уклонялись от исполнения, не умели что-нибудь исполнить; но жалоба на эту медленность, уклонение и неуменье шла в Москву, и отсюда повторялся указ великого государя однолично сделать не измотчав; отвечали, что негде взять чего-нибудь: шел указ искать там и там; опять медлили – шел указ с угрозою опалы и жестокого наказанья, и дело наконец делалось». Доказательством того, что подобная конструкция лучше всякой другой, для русских людей являлся печальный пример единственной чужой страны, которую они тогда хорошо знали – Речи Посполитой, где «горизонталь» была много сильнее «вертикали».

Структура центрального правительства, которого фактически не существовало при «втором» государстве и которое начало появляться при Михаиле Федоровиче, окончательно определилась при втором Романове.

В дополнение к Боярской думе и Земскому собору (с очень большой натяжкой их можно уподобить верхней и нижней палатам парламента) в середине столетия развернулась сложная система министерств и департаментов – все они назывались «приказами».

Возникали они по мере необходимости. Появится потребность заниматься каким-то делом – создается приказ, ведать им поручается боярину, окольничему или дьяку (в зависимости от важности и престижности), а для пополнения бюджета к ведомству приписываются какие-то местности или разряды податей. В этом, на современный взгляд, странном принципе финансирования сказывалось традиционное отношение к казенной службе как к способу «кормления» – этот анахронизм «третье» государство унаследовало от «второго».

Мы не увидим в приказной системе министерств, обычных для почти всякого правительства: ни финансового, ни военного, ни внутренних дел. Каждая из этих сфер была слишком обширна и потому делилась на несколько приказов. Финансами ведали и Приказ Большого дворца (собирал доходы с личных царских владений), и Приказ Казенного двора (распоряжался придворными расходами), и Приказ Большого прихода (торговые сборы и таможенные пошлины), и Счетный приказ (примерный аналог современной Счетной палаты), и региональные приказы, управлявшие ключевыми областями – Казанской, Сибирской, Новгородской, Владимирской и т. п. Общая сумма доходов, собираемых всеми этими приказами (не считая Сибирского, учитывавшегося отдельно) составляла в 1670-е годы около одного миллиона трехсот тысяч рублей в год.

Приказ в Москве. А. Янов

Военными делами занимались Стрелецкий, Рейтарский, Пушкарский и Иноземный приказы (последний вообще курировал всех служилых иностранцев).

За правоохрану в центральном правительстве отвечали Разбойный приказ (прообраз уголовной полиции) и два юридических ведомства: Владимирский приказ для суда над более знатными лицами и Московский приказ для суда над людьми попроще.

Легче всего соотнести с современными представлениями о правительственной специализации Посольский приказ – тогдашнее министерство иностранных дел, но это потому, что долгое время внешние сношения считались заботой не большой важности. Когда возникала потребность, государь снаряжал посольство или приказывал кому-то организовать встречу иноземного посланника, а в обычное время хватало обычной канцелярии, где сидел дьяк с несколькими подьячими. Важность Посольский приказ обрел только с присоединением Украины, когда Россия оказалась на сцене большой международной политики. Главный царский советник Ордин-Нащокин сам руководил работой приказа, называл его «оком России» и возвел на должную высоту. В те времена важность ведомства определялась приписанными к нему территориями – и возвеличенный Посольский приказ кроме дипломатии ведал еще всей Малороссией и некоторыми другими областями. Пожалуй, министерством иностранных дел его все же назвать трудно.

Большое значение имели традиционно влиятельные Поместный приказ (он раздавал дворянам поместья) и Разрядный приказ (что-то вроде главного управления кадров).

На конечном этапе в «третьем» государстве насчитывалось более сорока приказов, среди которых имелись довольно экзотические вроде Аптекарского (это действительно была царская аптека вкупе со штатом из нескольких медиков-иностранцев) и Панафидного (панихидного), занимавшегося поминовением покойников царской фамилии.

Наглядным примером нестройности и дезорганизованности, характерных для правительственной системы, являлся Приказ тайных дел. Несмотря на зловещее название, это была не секретная полиция, а нечто вроде личной канцелярии Алексея Михайловича. Этот царский секретариат, в котором служили дьяк с малым количеством подьячих, использовался для чего угодно.

Например, он отвечал за содержание охотничьих соколов и ястребов, а также за особый двор, где жило сто тысяч голубей, покупал заграничных попугаев и отечественных чижов – лишь потому, что государь любил птиц. Алексей Михайлович любил еще и собак – приказ руководил псарней. Пристрастие его величества к сладким наливкам побудило «тайное» ведомство заняться ликерным заводом. Одним словом, оно занималось всем, что представляло личный интерес для царя. Но считать Приказ тайных дел только «департаментом высочайших удовольствий» нельзя, потому что дьяк с подьячими вели и переписку по делам государственной важности, а также ведали артиллерией, которой царь придавал сугубое значение. Неопределенность функций самого близкого к высшей власти органа безусловно была отголоском прежних времен, когда московские цари управляли страной как собственной вотчиной.

Обычно – если не возникало какой-то особой надобности – государю докладывали приказные дела поочередно. Каждый день недели (разумеется, кроме молитвенных) был закреплен за несколькими ведомствами. Эти заседания назывались «сиденьем великого государя с боярами о делах», потому что царь все решал не один, а с приближенными. Для важного заседания привлекался широкий круг советников, которые рассаживались в соответствии с «местом». Так же, по породе, они высказывали свои суждения. Породистые, но недалекие умом сановники просто сидели, «брады свои уставя», и помалкивали. Думным дьякам (чиновникам высшего ранга, но при этом худого родословия) садиться без особого разрешения не полагалось.

Повседневная государственная работа, конечно, происходила не на «сидениях» и не на созывавшихся по большим случаям земских соборах, а на уровне приказной бюрократии.

К этому времени относится учреждение чиновничьей номенклатуры и первое ее кадровое ранжирование.

Подьячие делились на три категории: «молодые» (младшие), «середние» и «старые». Разница в окладах была очень большой – от одного рубля до шестидесяти пяти, причем подьячему большого приказа, состоявшему на ответственной должности, могли пожаловать и поместье. Помимо платного штата имелись неоплачиваемые («неверстанные») сотрудники. Известно, что в Разрядном приказе таких была почти треть. Это означает, что главным доходом для бюрократии по-прежнему являлось не жалование, а «кормление» от просителей.