Читать книгу "Евразийская империя. История Российского государства. Эпоха цариц (адаптирована под iPad)"

Часть третья
Великое время

Власть

Чтобы период национальной истории оказался великим, то есть сопровождался бы грандиозным рывком в развитии, необходимы два условия: во-первых, готовность и даже насущная потребность страны к подобному прорыву и, во-вторых, наличие лидера или лидеров, способных возглавить и направить это движение.

Первое условие к началу 1760-х годов в России вполне созрело, а, пожалуй, что и перезрело. Бывшее московское царство превратилось в империю уже несколько десятилетий назад, и за это время новая государственная система, изжив петровские эксцессы и залечив травмы, вполне утвердилась. Империя немного пошаталась, но в конце концов твердо встала на ноги и теперь могла шагать дальше. Если марш не состоялся, то лишь из-за того что вторая нога хромала: русские самодержцы, а вернее самодержицы, по масштабу личности мало соответствовали потенциям великой державы, раскинувшейся от Балтики до Берингова пролива и окруженной либо слабыми соседями, либо весьма условными границами.

Изменение произошло, когда во главе государства наконец оказалась правительница пускай не петровской энергии, но зато гораздо большего здравомыслия, главное же – чей ум был устремлен не на мелкое, как у Анны или Елизаветы, а на грандиозное. Екатерина II хотела быть великой, и ее амбиции совпали с вектором, на который была нацелена модернизированная евразийская империя.

Эта женщина не обладала ни выдающимися талантами, ни предвидением, ее планы сплошь и рядом оказывались непродуманными, но она высоко целила и умела, промахнувшись, скорректировать прицел – этих качеств для величия оказалось достаточно.

Следует лишь оговориться, что применительно к стране величие вовсе не означает счастья и благополучия жителей. Во всяком случае не в России. Исторически это всегда была довольно странная великая держава, в которой обогащение государства вполне могло сопровождаться обнищанием населения, а громкие военные победы не сопровождались материальными выгодами. Екатерининское величие продемонстрировало эту грустную истину не менее наглядно, чем величие петровское, и привело к огромному народному восстанию, настоящей крестьянской войне.

Верно и другое: в «великие времена» тяжело жить, но про них интересно рассказывать.

Повесть о том, как дочь мелкого немецкого князька стала великой государыней великой империи, – это очередная волшебная сказка, на которые так щедра русская история XVIII столетия. Судьба второй Екатерины по-своему не менее удивительна, чем судьба первой. Та, конечно, начинала совсем уж из ничтожества, зато вторая взлетела на куда бóльшую высоту и оставила неизмеримо более глубокий след в истории.

Фортуна вела с Софией-Августой-Фредерикой Ангальт-Цербстской (так звали принцессу) какие-то очень непростые игры. Ее отец, владетель карликового северогерманского княжества площадью в тысячу квадратных километров, был небольшим начальником в армии тогда еще очень скромного королевства Пруссия. Эта отцовская служба и стала первопричиной последующих событий.

В начале 1740-х годов антипрусская «система» Бестужева-Рюмина в российской политике еще не утвердилась, и Елизавета Петровна подумывала женить своего юного наследника Петра Федоровича на сестре нового прусского короля Фридриха II. Но, по выражению С. Соловьева, «Фридриху жаль было расходовать свою сестру на русских варваров», и взамен он предложил прислать в Петербург дочь одного из своих генералов, фюрста Ангальт-Цербстского. Помогло то, что девочка были племянницей несостоявшегося мужа Елизаветы, Карла Гольштейн-Готторпского, умершего накануне свадьбы – для сентиментальной императрицы это имело значение. Она согласилась взглянуть на захудалую принцессу, и София-Августа-Фредерика в сопровождении матери отправилась за тридевять земель на смотрины. Вот и всё, что сделала для четырнадцатилетней немки Фортуна. Дальнейшее – заслуга самой девушки.

В то время как мать настроила против себя царицу и двор своей сварливостью и мелочностью, юная Фикхен (уменьшительное от Фредерики) совершенно очаровала Елизавету, и прежде всего тем, что всячески демонстрировала истовое желание перестать быть иностранкой и сделаться русской. То ли по природной сметливости, то ли в силу врожденного такта девочка выбрала самый правильный для тогдашнего Петербурга стиль поведения. Она старательно учила язык и молитвы, а когда тяжело заболела и ее хотели причастить, попросила позвать православного священника и тем окончательно завоевала сердце государыни. Ее такая невеста вполне устраивала, а жениха никто не спрашивал.

Интересно, что уже в этом возрасте Екатерина Алексеевна (так принцессу стали звать после перемены религии) мечтала не о романтической любви, а совсем о другом. «В ожидании брака сердце не обещало мне много счастья. Одно честолюбие меня поддерживало; у меня в глубине сердца было что-то такое, что никогда не давало мне ни на минуту сомневаться, что рано или поздно я сделаюсь самодержавной повелительницей России», – рассказывает она в своих «Записках». Так всё и будет: мало счастья, но много величия.

Портрет юной Екатерины в охотничьем костюме. Г.-Х. Гроот

Семнадцатилетнего жениха и шестнадцатилетнюю невесту обвенчали в августе 1745 года. Принц, доставшийся ангальтской Золушке, оказался совсем не сказочным.

Бывший Карл-Петер-Ульрих, а ныне Петр Федорович может считаться классической жертвой антипедагогического воспитания, в котором все было перепутано: в годы, когда ребенку требуются любовь и ласка, мальчика держали в ежовых рукавицах и всячески унижали, а начиная с переходного возраста, когда нужна дисциплина, его окружили раболепным почтением и вконец испортили.

В одиннадцать лет он остался круглым сиротой и попал под опеку грубого, неумного воспитателя голштинского обер-гофмаршала Отто Брюммера. Тот при малейшей провинности бил своего подопечного по щекам, лупил хлыстом, ставил коленями на горох, прицеплял ослиные уши и так далее. В то время никто не помышлял, что Карл-Петер может унаследовать российский престол, поэтому учили его не русскому языку, а шведскому – принц ведь считался претендентом на шведскую корону. Но и она ему не светила. Маленькое, бедное, ополовиненное Данией голштинское княжество – вот все, на что он мог рассчитывать.

Когда же четырнадцати лет отрок вдруг был объявлен наследником великой империи и переселился в Петербург, всё переменилось. Петр словно кинулся наверстывать свое непрожитое детство, да так в этом состоянии и зафиксировался. По меткому выражению В. Ключевского, «на серьезные вещи он смотрел детским взглядом, а к детским затеям относился с серьезностью зрелого мужа».

Попытки приобщить наследника к российским государственным делам были тщетными. В восемнадцать лет он был введен в состав Конференции, высшего правительственного органа, но скучал в нем – зато с большим увлечением, дважды в неделю, заседал с министрами своего крошечного герцогства, которым управлял с расстояния в 2000 километров.

Имея возможность командовать настоящими армейскими соединениями, Петр предпочитал муштровать на прусский манер свою карманную голштинскую воинскую команду, а еще лучше – играть в солдатики с дворцовыми лакеями. Он обожал всякие мелкие шалости и проказы, в церкви передразнивал священников, скакал по дворцу на одной ножке, эпатировал своими выходками придворных дам, а однажды провертел в стене дырку, чтобы подглядывать за императрицей. Та, рассказывают, горько плакала, видя, каков у нее наследник.

Впрочем безжалостные оценки Петра Федоровича, каковых сохранилось великое множество, не следует воспринимать с абсолютным доверием. Почти все они относятся уже к времени Екатерины, которой было выгодно изображать свергнутого супруга ничтожеством и идиотом. Как мы увидим, действия Петра III в качестве императора не соответствуют этому установившемуся образу. И все же нужно сильно постараться, чтобы выудить из воспоминаний современников что-то положительное об этом царе-неудачнике. Князь Щербатов пишет, что Петр был «одарен добрым сердцем»; еще он отличался хорошей памятью и мог без запинки перечислить всех русских государей, начиная с Рюрика; знал несколько языков (хоть по-русски изъяснялся неважно); не любя отвлеченные науки, охотно изучал дисциплины практические вроде фортификации или баллистики, в чем был очень похож на своего великого деда. Вот, пожалуй, и все достоинства мужа, который достался Екатерине.

Сначала он пытался превратить жену в соучастницу своих ребяческих забав: учил делать манипуляции с ружьем, стоять на карауле, играл с нею в карты и в солдатики. Если бы целью Екатерины было супружеское счастье, она, вероятно, отнеслась бы ко всему этому с умилением, но, как мы помним, целью честолюбивой девушки являлась не любовь, а величие. Инфантилизм мужа вызывал у великой княгини только презрение. Меж ними возникло отчуждение, постепенно перешедшее во враждебность. Понадобилось чуть ли не десять лет, чтобы этот брак выполнил свою династическую задачу – произвел наследника. В 1754 году родился мальчик (ходили и до сих пор ходят слухи, что настоящим отцом был камергер Салтыков). Императрица велела назвать младенца Павлом и забрала его к себе. Екатерине разрешалось видеться с сыном редко, в присутствии государыни. Таким образом, ни настоящей жены, ни настоящей матери из молодой женщины не получилось. Рождение сына не улучшило, а ухудшило ее положение. Теперь она исполнила свою функцию и стала никому не нужна. Третируемая мужем и царицей, окруженная наушниками и ябедниками, она вела печальное, полное унижений существование – и так длилось целых 18 лет.

Единственным утешением Екатерины (пока она не научилась заводить любовников) было чтение книг, питавшее ее ум и стимулировавшее, казалось, несбыточные мечты о великих деяниях. Начинала она с романов, потом перешла к чтению серьезному, сформировавшему ее взгляды. Это были в первую очередь сочинения французских просветителей: Вольтера, Монтескье, Руссо, Дидро, Д’Аламбера. «Никогда без книги и никогда без горя», – так описывала она свою уединенную жизнь.

Вела себя при этом великая княгиня очень умно – старалась со всеми ладить, была скромна и тактична, скрытна, осторожна, демонстративно набожна и патриотична. Сама она пишет об этом следующим образом: «Я не обнаруживала предпочтения ни в какую сторону, ни во что не мешалась, показывала всегда ясный вид, много предупредительности, внимания и учтивости ко всем, и так как я от природы была очень веселого нрава, то с удовольствием видела, что день ото дня приобретала более привязанности в публике, которая смотрела на меня как на интересную и неглупую молодую особу. Я оказывала большое почтение к моей матери, беспредельную покорность императрице, глубокое уважение к великому князю и прилагала величайшее старание снискать любовь публики».

Неудивительно, что со временем у супруги наследника появились серьезные союзники, рассчитывавшие ее использовать в политических целях. Царица постоянно болела, и большие люди тревожились за свое будущее. Шуваловы делали ставку на Петра; враждовавшие с ними Разумовские стали ориентироваться на Екатерину. Уже тогда, во второй половине 1750-х, многим приходило в голову, что она больше пригодна для роли монарха, чем легкомысленный голштинец. Бестужев-Рюмин, зная о пропрусских симпатиях наследника, развернул целую интригу в пользу Екатерины, что, как уже рассказывалось, закончилось для хитроумного канцлера политическим крахом. Попала в немилость и великая княгиня, чуть было не высланная из России. Свое положение Екатерина сохранила лишь благодаря ловкости и присутствию духа, но с тех пор постоянно находилась под подозрением и надзором. От своих честолюбивых планов она, впрочем, не отказалась и стала заводить новых сторонников, о которых речь впереди. Была надежда на то, что Елизавета, очень недовольная своим беспутным наследником, передаст корону маленькому Павлу Петровичу, а Екатерина станет регентшей.

Возможно этим бы и закончилось, но царица умерла раньше, и на престол без каких-либо осложнений взошел давно утвержденный преемник.

Со смертью Елизаветы Петровны болезненная династия Романовых, ни один мужчина которой не дожил до старости, пресеклась окончательно (из десяти монархов двое, Екатерина I и Иоанн VI, строго говоря, не были Романовыми). На русском престоле утвердился Гольштейн-Готторпский дом, который во имя преемственности взял себе прежнее имя. Отныне и до самого конца империи страной правили самодержцы, доля русской крови у которых постоянно уменьшалась. Последний царь Николай II будет русским на полтора процента (что, впрочем, не сильно отличалось от ситуации с другими европейскими династиями, где было принято женить наследников на иностранных принцессах).

Репутация пустоголового ничтожества настолько приросла к супругу Екатерины, что, непредвзято рассматривая его действия в качестве самодержца, испытываешь некоторое удивление. За шесть месяцев своего правления Петр III успел не так уж мало, причем его решения и указы выглядят совсем не глупо.

Начнем с единодушно осуждаемого отечественными историками замирения с Фридрихом II. Принято считать, что из-за одного ребяческого преклонения перед великим полководцем новый русский император свел на нет все жертвы и траты четырех лет войны, отказавшись от территориальных приобретений и избавив Пруссию от неминуемого разгрома. Однако тут возникают вопросы. Курляндия, которую желала присоединить Елизавета Петровна, и без того находилась в зоне российского влияния (впоследствии она войдет в состав империи безо всякого кровопролития). Что же касается Пруссии, то ее силы и так уже были подорваны, опасности это королевство более не представляло, а вот окончательное его уничтожение чрезмерно возвысило бы Австрию и изменило баланс европейских сил. Вряд ли это было бы на пользу Российской империи. Самым убедительным доказательством разумности выхода русских из конфликта является то, что, захватив власть, Екатерина и не подумала возобновить боевые действия, хотя европейская война еще не завершилась.

Таким образом, Петр III дал своей державе мир и обеспечил ей на будущее очень выгодные позиции в Европе: ближайшие соседи, Австрия и Пруссия, во-первых, обе теперь находились в неплохих отношениях с Россией, а во-вторых, гораздо больше ослабленные войной, должны были относиться к ней как к старшему партнеру (чем вскоре и воспользуется Екатерина при разделе Польши). Чем же тогда, даже с имперской точки зрения, была дурна мирная инициатива Петра Федоровича?

Начал он свое правление еще и с того, что помиловал многих, кого репрессировали при Елизавете, то есть оказался милосерднее своей восхваляемой за доброту предшественницы. Вернулись из заточения и ссылки Бирон и Миних, изломанный на пытке Лесток, лишенные языка светские сплетницы Наталья Лопухина с Анной Бестужевой, равно как и многие другие. Единственный, кто не был прощен, – интриговавший против Петра Федоровича бывший канцлер Бестужев, но никаким новым гонениям его не подвергли. Опал вообще не было. Фаворит скончавшейся царицы Алексей Разумовский, враждебный Петру Федоровичу, просто переселился в свой дворец; его брат Кирилл остался при всех своих должностях.

В правительстве было несколько дельных людей: Иван Шувалов, Михаил Воронцов, тайный секретарь Дмитрий Волков. Последнего считают автором изданных в это время постановлений, среди которых не было ни одного вздорного, а несколько представляются почти революционными.

Одним из первых указов император отменил высокие цены на соль, установленные по инициативе прожектера Петра Шувалова, что сильно облегчило жизнь народа. Затем была упразднена зловещая Тайная канцелярия, причем в документе говорилось: «Ненавистное выражение, а именно “слово и дело”, не долженствует отныне значить ничего, и мы запрещаем: не употреблять оного никому». Поистине эпохальное событие! Отменялись преследования против старообрядцев, которым дозволялось беспрепятственно следовать своей вере и обычаям, а тем, кто эмигрировал, дозволялось вернуться на родину. Был учрежден Государственный банк, которому поручалось напечатать бумажные деньги «яко самое лучшее и многими в Европе примерами изведанное средство» – важная веха в истории российского финансового дела.

Император Петр III. Неизвестный художник. XVIII в.

Главное же – были приняты два закона, имевшие огромное историческое значение: о дворянской вольности («Дворянам службу продолжать по своей воле, сколько и где пожелают») и о секуляризации церковных земель, отчуждавшихся в пользу государства. Эти меры были подхвачены и реализованы уже при Екатерине, которая всю заслугу забрала себе, поэтому подробнее мы остановимся на них позднее.

Н. Павленко пишет, что за полгода этого царствования новых законов было обнародовано едва ли не больше, чем за двадцатилетнее правление Елизаветы. Когда же обрадованное предоставленной вольностью дворянство выразило желание собрать деньги на золотую статую благодетелю, Петр ответил: «Сенат может дать золоту лучшее назначение, а я своим царствованием надеюсь воздвигнуть более долговечный памятник в сердцах моих подданных».

Нет, этот человек в государственных делах определенно не был тем беззаботным дурачком, каким его изображают. Если же он не сумел воздвигнуть себе «долговечного памятника», то причина здесь состояла в беззаботности иного рода – неумении удержать на голове корону.

В качестве чуть ли не основной причины непопулярности Петра III поминают подготовку войны с Данией за чуждые русскому солдату голштинские интересы, но можно подумать, солдаты понимали, ради чего они прежде воевали с Пруссией. Ради того, чтобы Австрия вернула себе Силезию? К тому же до сражений дело скорее всего не дошло бы. Дания очень испугалась противостояния с Российской империей, которой к тому же обещал поддержку Фридрих, и выразила готовность участвовать в «негоциях» по голштинскому вопросу.

Причина краха заключалась в ином: Петр недооценил опасность своей жены и размеры ее честолюбия.

В записках Екатерины много написано про то, как ее унижал отвратительный супруг, заведший себе любовницу (племянницу канцлера Воронцова) и публично оскорблявший свою жену, кроткую овечку. И всё это правда. Но правда и то, что кроткая овечка, во-первых, тоже имела любовника, а во-вторых и в главных, замышляла свергнуть своего мужа. Вокруг нее возник заговор – даже два заговора. В первом участвовали большие персоны: граф Кирилл Разумовский и Никита Панин, видный дипломат, воспитатель наследника. Они ждали момента, когда царь отправится в датский поход, чтобы возвести на престол маленького Павла Петровича. Скорее всего, из этого плана ничего не вышло бы, поскольку возглавляли его персоны неторопливые и очень осторожные. Но существовал и другой кружок, состоявший из людей несановных, обычных офицеров, зато решительности у них было в избытке, а опыт прежних гвардейских переворотов показывал, что горстка смельчаков вполне может захватить власть, если объединится вокруг хорошего претендента. Во главе тайного общества стояли братья Орловы, очень популярные в офицерской среде – прежде всего Григорий, возлюбленный Екатерины, и Алексей, самый предприимчивый и активный из всего этого напористого семейства. Они готовили свое отчаянное предприятие и все время расширяли круг сторонников, так что к концу заговорщиков набралось сорок человек и даже возникло нечто вроде правильной структуры из четырех «отделов».

Принято считать, что столь обширная организация осталась нераскрытой из-за беспечности Петра, очень некстати распустившего Тайную канцелярию, но вряд ли это так. Основной функцией упраздненного учреждения было внушать подданным трепет перед властью, а не защищать ее от покушений. С настоящими угрозами этот орган справлялся плохо. Напомню, что в 1741 году Тайная канцелярия не обнаружила еще более неряшливый заговор Елизаветы Петровны против тогдашнего правительства.

Петр III ускорил назревавший конфликт тем, что не скрывал своего намерения так или иначе отделаться от опостылевшей супруги. До Екатерины доходили тревожные слухи, что царь собирается не то посадить ее в крепость, не то упечь в монастырь – одним словом, развестись. Эти разговоры побуждали молодую женщину к действию. Как и в случае с Елизаветой, главной причиной переворота стал страх за будущее.

Молодые офицеры тоже торопили события. Петр неосторожно себя вел не только с женой, но и с гвардией, которой совершенно справедливо не доверял, называл ее «янычарством» и вслух сетовал, что она держит правительство в заложниках. Поговаривали, что император собирается вовсе отменить эти привилегированные части. Гвардейская среда была сильно раздражена – не в последнюю очередь еще и тем, что государь отдавал явное предпочтение чужакам, голштинским выходцам. Если уж Петр хотел провести реформирование гвардии, надо было делать это быстро и твердо, а так получилась лишь игра со спичками.

Огонь вспыхнул неожиданно, в незапланированный момент. Столь широкий заговор, в котором участвовало множество не привычных к конспирации молодых людей, рано или поздно должен был по какой-нибудь случайности обнаружиться даже и без тайной полиции. Это и произошло 27 июня (8 июля), когда капитан Пассек, руководитель одного из четырех «отделов», вдруг был арестован. О заговоре начальство пока не знало, но кто-то сболтнул лишнее, и возникли подозрения.

Остальные офицеры пришли в страшное возбуждение, и Орловы взялись за дело, не спрашивая Екатерину – по сути дела поставили ее перед фактом.

События завертелись с невероятной скоростью.

В это время супруги жили порознь: Петр – в любимом загородном дворце Ораниенбаум, с фавориткой и своими любимыми голштинцами, Екатерина – в Петергофе. Туда рано утром следующего дня примчался Алексей Орлов, сержант-семеновец, и разбудил императрицу, сказав, что Пассек арестован и что «всё готово», надо ехать. Следует отдать Екатерине должное – в этот роковой миг она не отступилась, да и поздно было отступаться.

«Всё готово» означало лишь, что в Петербурге, в одной из гвардейских казарм, собралось два десятка заговорщиков. Они сначала подняли Измайловский полк, ничего толком солдатам не объяснив, а лишь заставив их кричать «Да здравствует императрица!». Отправились в следующий полк, Преображенский, где возникла было заминка – нашлись офицеры, не желавшие участвовать в бунте, но они оказались в меньшинстве, общее недовольство Петром возобладало.

Дальше пошло легче. Восстание росло, как снежный ком. Гвардейские части присоединялись к нему одна за другой, и к полудню Екатерина стала хозяйкой положения в столице. Она устроила нечто вроде сбора близ Казанского собора, куда явились уже и некоторые вельможи – в том числе гетман Разумовский и Никита Панин. Наскоро призванное духовенство отслужило молебен, Екатерину тут же провозгласили самодержавной императрицей. Сразу после этого в Зимний дворец истребовали всех наличных сенаторов и членов Синода, стали приводить их к присяге.

И всё же до победы пока было далеко. Поднялся лишь Петербург, а вооруженные силы заговорщиков ограничивались четырьмя гвардейскими полками. Законный император находился в безопасности, в окружении верной ему голштинской охраны, вся огромная империя и вся армия по-прежнему повиновались его воле. Прояви Петр твердость, и большинство сторонников Екатерины немедленно ее покинули бы.

Однако император сначала ничего не знал о происходящем, а когда узнал – растерялся. Он стал отправлять к супруге придворных с увещеваниями. Вельможи, прибыв в столицу и осмотревшись, немедленно перебегали в другой лагерь.

Тогда царь придумал отправиться в крепость Кронштадт, базу военного флота, но пока он метался и колебался, первыми туда добрались посланцы Екатерины, и Петру высадиться на острове не позволили.

Окончательно пав духом, он вернулся в Ораниенбаум. Предложил Екатерине править вместе, но вместо ответа прибыл отряд заговорщиков, и Петр без сопротивления сдался. Так же покорно он подписал отречение от престола: «…Помыслив, я сам в себе беспристрастно и непринужденно чрез сие объявляю не только всему Российскому государству, но и целому свету торжественно, что я от правительства Российском государством на весь век мой отрицаюся». С момента, когда Алексей Орлов разбудил Екатерину страшным известием, до финала прошло ровно 24 часа.

Переворот 1762 года. Неизвестный художник. XVIII в.

Отрекшегося императора поместили под караул в имении Ропша. Долго оставлять в живых такого пленника было нельзя – ведь он был законный государь и внук Петра Первого.

Екатерине не пришлось отягощать свою совесть злодейскими распоряжениями. Достаточно было назначить начальником охраны понятливого и не склонного к чистоплюйству Алексея Орлова. Он всё и устроил.

Через несколько дней царица получила от своего распорядительного помощника такую записку: «Матушка, милосердная государыня, как мне изъяснить, описать, что случилось: не поверишь верному своему рабу, но как перед Богом скажу истину. Матушка, готов идти на смерть, но сам не знаю, как эта беда случилась. Погибли мы, когда ты не помилуешь. Матушка, его нет на свете, но никто сего не думал, и как нам задумать поднять руки на государя! Но, государыня, совершилась беда. Он заспорил за столом с князем Федором; не успели мы разнять, а его уже и не стало. Сами не помним, что делали, но все до единого виноваты. Помилуй меня, хоть для брата. Повинную тебе принес – и разыскивать нечего. Прости или прикажи скорее окончить. Свет не мил: прогневили тебя и погубили души навек».[2]2
  Подлинность этой записки впоследствии подвергалась сомнению, возможно справедливому, но на мой писательский взгляд стилистически текст выглядит достоверным.


[Закрыть]

Кто именно убил пленника – двадцатилетний князь Федор Барятинский (впоследствии обер-гофмаршал) или кто-то еще – неизвестно, да и неважно. Датский дипломат Андреас Шумахер писал, что императора задушили ружейным ремнем. Наверное, так и было, потому что лицо покойника опухло и почернело, как бывает при удушении. Для похорон понадобилась косметическая обработка, потому что в официальном сообщении объявлялось (еще одно, уже посмертное глумление), что Петр умер от геморроидальной колики.

Судьба жестоко обошлась с так и не повзрослевшим любителем играть в солдатики. Не пожалела его и память потомков. Даже кумир бедного Петра Федоровича, облагодетельствованный им Фридрих проводил убитого презрительной ремаркой: «Он позволил свергнуть себя с престола, как ребенок, которого отсылают спать».

Легкость, с которой Петр лишился короны, а Екатерина ее обрела, в сущности, объясняется очень просто. Екатерина поставила всё на карту – и победила. Ее муж испугался – и заплатил не только престолом, но и жизнью. Таков уж был русский восемнадцатый век: сильным полом в ту эпоху были женщины.