Читать книгу "Евразийская империя. История Российского государства. Эпоха цариц (адаптирована под iPad)"

Значит ли это, что Потемкин был всего лишь показушником? Нет. Он действительно многого добился.

Пустые степи, безопасные после разгрома крымского ханства, в самом деле активно заселялись – население там увеличилось вчетверо. Появились новые города: Екатеринослав, Херсон, Николаев, Никополь, Павлоград. Был основан Севастополь, будущая база Черноморского флота. Да и сам флот, пускай далеко не совершенный, возник из ничего и в следующей войне неплохо себя проявит.

Немало сделал Потемкин и для колонизации присоединенного Крыма, почти опустевшего, так как татары массово оттуда уезжали. Во-первых, светлейший остановил эмиграцию, запретив обижать местных жителей, и добился включения татарской знати в число российского дворянства. Он давал землю и кров переселенцам из России и отставным солдатам, привечал старообрядцев и беглых крестьян, даже завозил невест, чтобы появлялись семьи.

При этом у Потемкина еще и хватило времени на проведение армейской реформы, хотя в столице он бывал редко и в Военной коллегии президентствовал дистанционно. Без этих нововведений, о которых еще будет рассказ, не было бы громких побед Суворова (кстати говоря, потемкинского протеже и выдвиженца).

Когда светлейший князь, подорвав здоровье беспорядочным и распутным образом жизни, скончался, Екатерина была безутешна. Ее секретарь Храповицкий в дневнике пишет:

«12 [октября 1791 года]. Курьер к 5 часам пополудни, что Потемкин повезен из Ясс и, не переехав сорока верст, умер на дороге 5-го октября, прежде полудня… Слезы и отчаяние. В 8 часов пустили кровь, в 10 часов легли в постель.

13. Проснулись в огорчении и слезах. Жаловались, что не успевают приготовить людей. Теперь не на кого опереться».

Здесь, конечно, примечательнее всего, что Екатерина скорбит не об утрате любимого человека, а о потере ценного помощника. Собственно, о себе самой: не на кого опереться.

Скоро, впрочем, царица нашла, на кого опереться, и выбор этот был жалок, да и весь последний, постпотемкинский период царствования Екатерины, связанный с новым временщиком, выглядит тускло.

Вообще-то фаворит был не таким уж и новым. Молоденький конногвардеец Платон Зубов к тому времени уже года два как пользовался особой милостью государыни, но Потемкина побаивался и вел себя тихо. Царица писала светлейшему: «Твой корнет непрерывно продолжает свое похвальное поведение, и я ему должна отдать истинную справедливость, что привязанностью его чистосердечной ко мне и прочими приятными качествами он всякой похвалы достоин». И еще так: «Это очень милое дитя, имеющее искреннее желание сделать добро и вести себя хорошо. Он не глуп, сердце доброе, и я надеюсь, он не избалуется».

Григорий Потемкин. Неизвестный художник. XVIII в.

С исчезновением Потемкина милое дитя, конечно, быстро избаловалось и стало претендовать на участие в управлении – а стареющая Екатерина только умилялась и считала пустого мальчишку выдающимся талантом.

Все мемуаристы отзываются о Зубове самым уничижительным образом. Он был неумен, вздорен, невежествен, капризен и относился к той породе людей, которые чувствуют свою значительность, лишь унижая окружающих. В желающих поунижаться недостатка не было, ведь от всемогущего фаворита зависели карьера и всяческие блага. «Всё ползало у ног Зубова, он один стоял и потому считал себя великим. Каждое утро многочисленные толпы льстецов осаждали его двери, наполняя его прихожие и приемные», – пишет Шарль Массон, в то время секретарь будущего царя Александра. Посетители, в том числе крупнейшие сановники, смиренно, иногда несколько часов, дожидались, пока Платон соизволит к ним выйти в халате. Подойти к временщику с просьбой можно было, только пока его причесывали и напудривали – да и то лишь если подзовут.

Платон Зубов. И.-Б. Лампи-Старший

Хуже всего было то, что ничтожный молодой человек лез во все государственные дела – внутренние, внешние, военные, а старая императрица ему потакала. И продолжалось это целых пять лет, вплоть до смерти Екатерины. Платон Зубов стал графом и князем, генерал-фельдцейхмейстером, сменил Потемкина на посту Новороссийского наместника, даже возглавил Черноморский флот – всё не покидая дворцовых покоев.

Под конец Зубов втянул Екатерину в совершеннейшую авантюру с походом в Персию, чтобы оттуда через всю Малую Азию идти на Константинополь. Армию, посланную на Кавказ, возглавил брат фаворита Валериан, ради такого случая произведенный в генерал-аншефы несмотря на свои 25 лет. Сразу после кончины Екатерины эту затею пришлось срочно сворачивать.

Последнюю главу любовных приключений великой государыни можно было бы по-водевильному назвать «Беда от нежного сердца», когда б эта нежность не стала бедой для всей России.

Таким образом, среди фаворитов императрицы была только одна значительная личность – Потемкин. Удивительно, однако, другое. Эта великая эпоха вообще оказывается скудна на крупных государственных деятелей. Мы видим вокруг Екатерины, во всяком случае, во второй половине ее царствования, лишь скромных помощников. Обстоятельного рассказа почти никто из них не заслуживает. Причина заключается в том, что, укрепившись на престоле, Екатерина желала править сама и нуждалась не в соратниках, а в исполнителях. При обилии ярких людей на периферии (в армии, в провинции, во флоте) непосредственно около престола таковых не наблюдалось.

Исключением являлся разве что граф Никита Иванович Панин (1718–1783), позволявший себе отстаивать собственную линию и перечить императрице, но Екатерина терпела это лишь до поры до времени, и чем дальше, тем меньше.

Почти случайно захватив власть, она совершенно растерялась, не зная, как управлять империей. Будучи женщиной умной, Екатерина, конечно же, понимала, что ее друзья-гвардейцы для этого непригодны. Она щедро их наградила, но в правительство не позвала. Деятелям прежней эпохи – Бестужеву, Воронцову, Шуваловым – она не доверяла. Единственным зрелым, знающим и притом «своим» человеком для нее был Панин, опытный дипломат, а в последние два года главный воспитатель наследника.

Долгое время прожив в Европе, Никита Иванович проникся идеями Просвещения, что делало его единомышленником Екатерины (чуть ли не единственным в тогдашней России). Как и она, он верил в полезность правового государства, в свободу торговли, любил порассуждать о вреде крепостного права. Человек это был достойный, с принципами и обладал эксцентричной для своей среды чертой – неалчностью. Когда царица пожаловала Панину девять с половиной тысяч крестьян, тот почти половину передарил своим подчиненным, что невероятно поразило современников.

Недостатком Никиты Ивановича были леность и сибаритство. Французский автор Жан-Шарль Лаво, один из первых описателей екатериниской эпохи, рассказывает про графа: «Он очень любил еду, женщин и игру; от постоянной еды и сна его тело представляло одну массу жира. Он вставал в полдень; его приближенные рассказывали ему смешные вещи до часу; тогда он пил шоколад и принимался за туалет, продолжавшийся до трех часов. Около половины четвертого подавался обед, затягивавшийся до пяти часов. В шесть министр ложился отдохнуть и спал до восьми. Его лакеям стоило большого труда разбудить его, поднять и заставить держаться на ногах. По окончании второго туалета начиналась игра, оканчивавшаяся около одиннадцати. За игрой следовал ужин, а после ужина опять начиналась игра». Пишут, что государственными делами Панин занимался не более часа в день.

И тем не менее в течение двух десятилетий Никита Иванович вполне успешно руководил российской дипломатией, а также довольно активно – по крайней мере вначале – пытался влиять на внутреннюю политику империи. Это он уберег Екатерину от рискованного шага – брака с Григорием Орловым. Когда вопрос обсуждался на Государственном Совете и никто не решился перечить царице, Панин сказал: «Императрица может поступать, как ей угодно, но госпожа Орлова никогда не будет императрицей российской». И Екатерина послушалась: совет был мудр.

Но вскоре Панин стал убеждать ее учредить новый правительственный орган, Императорский совет, в который входили бы несколько «статс-секретарей», полномочных министров. Екатерина сначала подписала указ, однако, поразмыслив, его разорвала, сказав, что такой кабинет «со временем поднимется до значения соправителя, слишком приблизит подданного к государю и может породить желание поделить с ним власть» (чего, несомненно, и добивался Панин). Его вера в верховенство закона и формальных установлений противоречила принципу самодержавия, и Екатерина с ее осторожностью всё дальше расходилась с былым единомышленником. «Когда хочешь рассуждений и хороших общих принципов, – писала она, – нужно советоваться с Паниным, но отнюдь не в делах частных, ибо тут он начинает увлекаться и так как он очень упрям, то он только введет вас в заблуждение. Его доля – дела иностранные».

Никита Панин. В. Боровиковский

Но со временем и в иностранных делах меж царицей и ее ментором стали обнаруживаться разногласия. Панин был убежденным сторонником союза с Пруссией, Екатерина же с 1780 года (пообщавшись с австрийским императором Иосифом, который, как уже говорилось, сумел найти ключ к ее сердцу), предпочитала ориентироваться на Вену. К этому времени Панин давно уже ее раздражал, и она была уверена, что понимает европейскую политику гораздо лучше. К тому же Екатерину тревожило, что Никита Иванович близок к наследнику: не замыслит ли старый интриган привести давно уже совершеннолетнего Павла к власти?

В 1781 году граф «испросил себе отпуск» (эвфемизм для отставки) и удалился в свое поместье, а вскоре после этого умер.

В восьмидесятые и девяностые годы Панина заменил деятель совсем иного калибра и свойства, более соответствовавший требованиям зрелой, уверенной в себе правительницы. Это был человек одаренный, огромной работоспособности и аккуратности, но лишь исполнявший приказы государыни и не помышлявший о самостоятельности.

Александр Андреевич Безбородко (1747–1799), родом украинец, попал к императрице в личные секретари около 1775 года и поразил ее двумя ценными качествами: феноменальной памятью и даром быстро составлять любые официальные бумаги, вплоть до самых сложных.

Это был идеальный для Екатерины помощник: он умел коротко и ясно излагать суть дела, схватывал на лету сказанное императрицей и затем придавал этой мысли чеканные формулировки.

Рассказывают, что однажды его истребовали во дворец с указом, который Безбородко обещался составить. На беду секретарь запил (была у Александра Андреевича эта неоригинальная слабость) и документа не приготовил. Он кое-как протрезвился, окатившись ледяной водой и пустив себе кровь, нарядился, понесся к царице. Та спросила, готов ли указ. Безбородко с поклоном достал бумагу и прочитал вслух текст, вызвавший у Екатерины полное одобрение. Но когда она велела дать ей бумагу, чтобы взглянуть еще раз глазами, оказалось, что лист пуст. Секретарь импровизировал.

Поначалу Безбородко был только секретарем, затем докладчиком, а после отставки Панина стал главной фигурой дипломатического ведомства. Екатерина рассудила, что ей там нужен не генератор идей, а добросовестный чиновник.

И, тем не менее, не следует считать Александра Андреевича всего лишь безвольной тенью императрицы. Безбородко был человеком весьма непростодушным, сильно отличаясь этим от знаменитого петровского кабинет-секретаря Макарова.

Во всякой единовластной системе истинное влияние чиновника определяется теснотой общения с властителем, а тут с Безбородко не мог соперничать никакой фаворит. Другая истина состоит в том, что лицо, подбирающее для правителя рабочую повестку и докладывающее о насущных делах, часто становится хвостом, который вертит собакой. Нет сведений о том, что Безбородко проводил ту или иную политическую линию, но он, безусловно, использовал «близость к телу» для укрепления своего положения и во времена Потемкина считался второй по важности персоной империи. Взяток Безбородко не брал, да в установленной Екатериной системе стимулирования, в том и не было необходимости. Будь мил государыне – и получишь больше, чем наворовал бы. Поэтому Александр Андреевич имел и чины, и графский титул, и десятки тысяч крепостных, и огромное богатство – всё было обретено самым что ни на есть легальным образом.

А. Безбородко. И.-Б. Лампи-Старший

Однако в последние годы положение Безбородко сильно пошатнулось, потому что фаворит Зубов не желал терпеть подле матушки-царицы других конфидантов, а Екатерина своему любимому «резвуше» ни в чем не отказывала. Осторожный украинец не стал открыто конфликтовать с временщиком, а принялся ждать своего часа. И час этот со временем пришел.

Алексей Орлов. Неизвестный художник. XVIII в.

Наконец, перечисляя соратников Екатерины, нельзя пропустить Алексея Орлова, тем более что этот энергичный честолюбец очень стремился вершить государственные дела. Императрица его ценила, но не слишком приближала. Во-первых, несколько побаивалась (Алексей Григорьевич действительно был человек опасный), а во-вторых, видимо, самый его вид навевал на ее величество неприятное воспоминание об убитом муже.

Заслуги этого Орлова перед царицей были велики. Он более всех способствовал успеху переворота; расчистил для нее престол, не убоявшись злодейства; позднее с той же нещепетильностью избавил Екатерину от самозванки Таракановой. Но всё это были подвиги закулисные, которые пристойная власть предпочитает публично не превозносить.

Однако во время первой турецкой войны на долю Алексея Орлова нечаянно выпала большая слава. Граф выпросил себе у государыни очередное трудное задание: поднять в Греции антитурецкое восстание. По своему положению он был назначен номинальным командующим русской эскадры, отправившейся в Средиземное море, чтобы тревожить врага с тыла, притом что кораблями Орлов командовать не умел и, кажется, вообще на море до того не бывал. С восстанием у графа ничего не вышло, но по счастливому стечению обстоятельств русский флот (которым на самом деле руководили два боевых адмирала – Спиридов и Эльфинстон) одержал блестящую победу при Чесме. Вся заслуга досталась Алексею Григорьевичу. Он получил имя Орлова-Чесменского и на время сделался главным героем империи. Французский дипломат Сабатье де Кабр в то время писал: «Граф Алексей Орлов – самое важное лицо в России… Екатерина его почитает, любит и боится… В нем можно видеть властителя России».

Но удачливости и напора в этом человеке было больше, чем ума. Понаблюдавший за ним император Иосиф счел графа «нахрапистым, прямолинейным и ограниченным». Скоро чесменский герой утомил царицу своими претензиями, и она сочла за благо держать его подальше от двора, так что «властителем России» он не стал.

Вот, собственно, и вся екатерининская плеяда главных государственных деятелей. У Петра соратники были и многочисленней, и ярче. Вероятно, дело в том, что тому государю не приходило в голову считаться с кем-то величием и славой, а тщеславная Екатерина желала сиять одна.

Дела внутренние

Еще не придя к власти, а лишь мечтая о ней, молодая Екатерина собиралась перевернуть горы. «Я желаю, я хочу лишь добра стране, куда бог меня привел; слава страны – моя собственная слава; вот мой принцип; была бы очень счастлива, если бы мои идеи могли этому способствовать. Я хочу, чтобы страна и подданные были богаты, – вот принцип, от которого я отправляюсь. Власть без народного доверия ничего не значит для того, кто хочет быть любимым и славным; этого легко достигнуть: примите за правило ваших действий, ваших уставов благо народа и справедливость, неразлучные друг с другом, – свобода, душа всех вещей, без тебя все мертво. Я хочу, чтоб повиновались законам, а не рабов; хочу общей цели сделать людей счастливыми, а не каприза, не странностей, не жестокости». В сущности, история этой правительницы, исполненной самых лучших намерений, трагична, ибо представляет собою цепь сплошных разочарований и полный отказ от всех идеалов. Деяния Екатерины, направленные не на величие империи (о котором в вышеприведенной сентенции ни слова), а на «благо народа и справедливость», были немногочисленны и, в общем, малозначительны. Гора родила мышь.

А между тем огромная, бедная, плохо устроенная страна очень нуждалась в переустройстве. В ней ничто нормально не работало. Порядка и стройности в этом государстве было меньше, чем в империи Чингисхана, которую когда-то брал за образец для подражания Иван Третий. Даже высшая власть, главный и единственный стержень этой рыхлой конструкции, не имела ясных полномочий и правила страной в «ручном режиме», часто хватаясь за второстепенные дела и упуская важные.

Центрального правительства как такового не существовало. Исполнительная и законодательная функции не были толком разделены, не имелось и единой системы законов. Суды работали плохо, не справляясь с потоком дел. В начале екатерининского царствования Юстиц-коллегия докладывала, что нерассмотренных дел накопилось за шесть тысяч, причем некоторые «висели» уже более полувека.

Еще хуже было на периферии, где царили произвол и беспорядок. А ведь держава была обширной и подавляющее большинство населения жили под властью местного начальства, почти не контролируемого сверху.

Военно-бюрократическая империя, созданная Петром Великим, сильно хромала на вторую ногу: была недостаточно и бестолково бюрократической.

Таким образом, неотложными задачами для России – даже если оставить в стороне «общую цель сделать людей счастливыми» – были реформы в области центральной власти, местной администрации и правовой системы.

Екатерина очень хорошо это сознавала и в первом же своем манифесте – о восшествии на престол – торжественно заявила, что установит «законы к соблюдению добраго во всем порядка».

Я уже коротко упоминал об административном проекте Никиты Панина, разработанном вскоре после переворота. Граф Никита Иванович справедливо указывал, что монарх не может справляться со всем объемом работы по управлению империей, и предложил реорганизовать правительство по шведскому образцу, который хорошо изучил, будучи послом в Стокгольме.

Идея состояла в том, чтобы учредить Императорский Совет, «верховное место», где заседали бы отраслевые министры (само слово тогда еще не вошло в обиход и этих высших чиновников именовали «статскими секретарями» либо «императорскими советниками»). Второй ветвью высшей власти являлся бы Сенат, который сконцентрировался бы на законодательной деятельности и тоже был бы разделен на профильные департаменты.

Если бы проект осуществился, Россия все равно осталась бы неограниченной монархией, но государственные решения разрабатывались бы не царицей с очередным временщиком, за закрытыми дверями, а уполномоченными на то лицами. Панин деликатно называл это мерой «оградить самодержавную власть от скрытых иногда похитителей оныя».

Однако подобного «ограждения» Екатерина как раз и не хотела. В главной своей части, касавшейся Императорского Совета, проект был похоронен, и осуществилось только разделение Сената на шесть департаментов, притом довольно странное. Главное значение приобрели первый департамент, ведавший всеми политическими делами, и четвертый, занимавшийся армией и флотом. Идея о сугубо законотворческой функции Сената не была реализована, и этот орган остался чем-то промежуточным. Реальной властью он не обладал, и со временем императрица почти перестала в нем появляться.

Этим, собственно, вся реформа центрального управления и ограничилась. Нормально работающее правительство с отраслевыми министерствами появится в России уже после Екатерины.

Очень возможно, что одной из причин неуспеха панинской затеи было честолюбие молодой царицы, которой не хотелось ни с кем делиться славой великого реформатора. Дело в том, что у Екатерины возник гораздо более грандиозный план преобразований, но он требовал осторожности и долгой подготовки. И осмотрительности, и трудолюбия, и терпения у императрицы хватало. Она не торопилась.

Как уже говорилось, первые несколько лет у нее ушли на то, чтобы попрочнее усесться на престоле. Наконец, уверившись, что опасности нет, Екатерина взялась за работу и сделала это со всей своей немецкой обстоятельностью.

Не приводить в логическую взаимосвязь старые законы, а разработать новое законодательство, построенное на принципах гуманизма и европеизма, – вот в чем состояла идея, действительно величественная.

Екатерина собственноручно, втайне от всех, написала программу, которую назвала «Наказом». Имелось в виду, что монархиня даст будущим законодателям свой наказ: какого взгляда придерживаться, а те уже разработают кодекс.

«Россия есть европейская держава, – писала ученица Вольтера и Монтескье, – Петр I, вводя нравы и обычаи европейские в европейском народе, нашел тогда такие удобности, каких он и сам не ожидал». Из этого делался вывод, что рецепт благоденствия для России – стать европейской державой не только по одежде, но и по сути. Обширный документ был проникнут духом либерализма и вольномыслия.

Впрочем, революционность «Наказа» начала усыхать еще до его опубликования. Всегдашняя осторожность побудила царицу проверить свое сочинение, как мы выразились бы теперь, на «референтной группе» из числа людей, с чьим мнением она считалась. Всем было дозволено высказывать критические замечания без опаски. И здесь выяснилось, что русские рецензенты многих положений «Наказа» не разделяют и не поддерживают. Екатерина приняла это к сведению и, по ее собственным словам, больше половины пунктов убрала, но на этом не остановилась и вскоре подвергла текст еще одной проверке, собрав группу других, «вельми разномыслящих» рецензентов. Программа сократилась еще вдвое. Но и в окончательной редакции «Наказ», состоявший из двадцати двух разделов, производит сильное впечатление. Когда он был напечатан, о нем заговорила вся просвещенная Европа, а на родине великих философов, во Франции, эту брошюру даже запретили.

Императрица высказывала пожелание, чтобы все граждане были равны перед законом. (Правовое государство!).

Предлагала отменить уголовную ответственность за высказываемые суждения: «Слова не вменяются никогда во преступление, разве оные приуготовляют, или соединяются, или последуют действию беззаконному». (Свобода слова!).

О религии писала: «В толь великом государстве, распространяющем свое владение над толь многими разными народами, весьма бы вредный для спокойства и безопасности своих граждан был порок – запрещение или недозволение их различных вер». (Свобода совести!).

Автор «Наказа» высказывался против пыток и против смертной казни, ибо «при спокойном царствовании законов и под образом правления, соединенными всего народа желаниями утвержденным, в государстве… не может в том быть никакой нужды, чтоб отнимати жизнь у гражданина».

Об отмене крепостного права в тексте ничего не говорилось, но в качестве первого шага к выводу крестьян из рабского состояния Екатерина требовала уважения к их труду. «Не худо было бы давать награждение земледельцам, поля свои в лучшее пред прочими приведшим состояние». Пассажи на эту тему даже трогательны: «В Китае богдохан ежегодно уведомляется о хлебопашце, превозшедшем всех прочих во своем искусстве, и делает его членом осьмого чина в государстве. Сей Государь всякий год с великолепными обрядами начинает сам пахати землю сохой своими руками». Здесь вам и модная «шинуазери», и немножко Жан-Жака Руссо – одним словом, прекрасный литературный текст.

Я даю выдержки из великого плана Екатерины мелким шрифтом, потому что эти достохвальные прожекты остались только на бумаге. Но даже и в документе все свободомыслие программы сразу перечеркивается декларацией о незыблемости самодержавной власти с логическим обоснованием этого принципа: «…Никакая другая, как только соединенная в его [монарха] особе власть, не может действовати сходно со пространством столь великого государства. Пространное государство предполагает самодержавную власть в той особе, которая оным правит. Надлежит, чтобы скорость в решении дел, из дальних стран присылаемых, награждала медление, отдаленностию мест причиняемое. Всякое другое правление не только было бы России вредно, но и вконец разорительно. Другая причина та, что лучше повиноваться законам под одним господином, нежели угождать многим».

Оставив в стороне сомнительность этой аргументации, замечу лишь, что Екатерина, как многие последующие российские либеральные реформаторы, явно не понимала, что введение каких бы то ни было элементов правового государства и личных свобод ставит под угрозу самое «ордынскую» государственность, подрывая ее несущие опоры, и грозит стране потрясениями. Тут или одно или другое. Вместе – и удерживать всю полноту власти, и либеральничать – не получится. Российские государи-реформаторы следующего столетия убедятся в этом на горьком опыте, а освободивший крестьян Александр II даже поплатится жизнью.

В самом конце 1766 года Екатерина издала указ, приведший в изумление всю умевшую читать Россию: велела прислать в древнюю столицу Москву со всей страны депутатов (новое для русских слово), «для того, дабы лучше нам узнать было можно нужды и чувствительные недостатки нашего народа». После этого общественные представители должны были принять свод справедливых законов «понеже наше первое желание есть видеть наш народ столь счастливым и довольным, сколь далеко человеческое счастье и довольствие могут на сей земле простираться». Еще одно поразительное новшество состояло в том, что депутатов предписывалось избирать, да не только из числа привилегированных сословий, но и из государственных (то есть лично свободных) крестьян, казаков, мещан, даже инородцев. Чтоб депутаты не страшились говорить смело и обладали материальной независимостью, им предоставлялась пожизненная неприкосновенность и щедрое жалованье.

По спущенной сверху квоте выходило, что дворян и чиновников в составе созываемой Комиссии окажется непропорционально много (больше трети), но и это было очень умеренно для страны, которой доселе безраздельно управлял лишь один класс – помещичий.

31 июля следующего 1767 года избранные депутаты, 460 человек, торжественно приступили к работе, предварительно ознакомившись с «Наказом» императрицы.

Из громкого, монументального начинания ничего не вышло, да и не могло выйти.

Первая причина заключалась в том, что из-за отсутствия практического опыта организации подобных форумов деятельность Комиссии сразу же оказалась парализована. Согласно желанию императрицы, депутаты привезли с собой встречные наказы от своих избирателей. Представлялось логичным сначала ознакомиться с этими петициями и предложениями. Слушали их всем собранием. Каждое выступление вызывало вопросы и дискуссии, а всего наказов имелось около тысячи… На московском съезде успели обсудить двенадцать, а продолжили лишь в следующем году, уже в Петербурге.

Но главная проблема заключалась даже не в логистике – в конце концов, рано или поздно научились бы, приспособились. Хуже было другое.

Встреча лучших людей страны обнаружила, что русское общество середины XVIII века совершенно не готово к свободам и не хочет их. В Англии семнадцатого века королевский эксперимент с созывом парламента закончился революцией. То же произойдет в 1789 году, когда Людовик на свою голову соберет во Франции Генеральные Штаты. Когда народу позволяют открыто обсуждать проблемы абсолютной власти, для нее это обычно плохо заканчивается.

Аллегория, изображающая дарование «Наказа». П.-Ф. Шоффар

В России же екатерининский «протопарламент» начал с того, что всеподданнейше попросил государыню принять титул Великой и Премудрой Матери отечества. Екатерина от такого раболепства даже разгневалась: «Я им велела сделать Российской империи законы, а они делают апологии моим качествам».

В стране, где отсутствовали средний класс и буржуазия, где горожане составляли только 3 % населения, где ни одно из сословий, даже дворянское, еще толком не сформировалось, идея общественного участия в управлении государством (хотя бы на уровне законотворчества) пока была утопией.

Екатерина, не решившаяся затронуть тему крепостного права, надеялась, что депутаты поднимут этот вопрос на заседаниях – хотя бы в качестве отдаленной перспективы. И это действительно произошло, но совсем не так, как мечталось царице. Дискуссия о крепостничестве получилась весьма бурной. Однако депутаты спорили не о том, как и когда освободить крестьян, а о том, как их еще больше закрепостить. Недворянские сословия – купцы, священники, казаки – обижались, что лишены права тоже владеть «душами».

Никакого свода законов все эти люди, рассматривавшие съезд как площадку для отстаивания своих узких интересов, не выработали. Единственная польза от великой екатерининской инициативы состояла в том, что из депутатских наказов императрица узнала о многих местных проблемах. А еще – о том, что Россия пока совсем не Европа и править здесь надобно по-другому. «Комиссия Уложения, быв в собрании, подала мне свет и сведение о всей империи, с кем дело имеем…», – напишет она впоследствии.

Разочаровавшись в Комиссии, царица стала ею тяготиться и воспользовалась начавшейся турецкой войной, чтобы прекратить съезды «доколе от нас паки созваны будут». «Паки» так никогда и не наступило.

После этого неудачного эксперимента матушка-государыня правила и издавала законы по-старинному, по-самодержавному, избегая резких перемен.

Основные реформы были осуществлены в семидесятые и восьмидесятые годы, в относительно тихий период между двумя большими войнами. Эти преобразования были лишь бледной тенью первоначальных великих замыслов, да и к таким, весьма умеренным шагам императрицу подтолкнуло кровавое народное восстание, показавшее, что оставаться в прежнем виде государство более не может.

Самым слабым местом империи была периферийная власть, оказавшаяся беспомощной перед пугачевщиной. В несколько этапов, очень не быстро, Екатерина произвела существенную перестройку всех нижних этажей административной пирамиды.

Прежде всего было упорядочено и перебалансировано территориальное разделение империи. Ранее губернии очень сильно различались по населению (самая большая была в пять раз больше самой маленькой). Теперь же все области стали примерно равны, в каждой по 300–400 тысяч жителей. Московская губерния, например, разделилась на шесть самостоятельных частей. Всего же к концу царствования Екатерины таких административных округов насчитывалось пятьдесят один. Губернии делились на уезды – тоже примерно одинакового размера.