Читать книгу "Евразийская империя. История Российского государства. Эпоха цариц (адаптирована под iPad)"

Затем настал черед личных друзей покойной императрицы. Зубовы, Екатерина Дашкова и многие другие получили указание сидеть по своим имениям и в столицах не показываться.

Всё это произошло неожиданно, без какого-либо повода. Так высшее сословие познакомилось с главной чертой Павла – переменчивостью настроений, а государство – с бесконечной кадровой чехардой, очень ослаблявшей и дезориентировавшей аппарат. Однажды, рассердившись на Сенат, царь враз отправил в отставку треть его членов. В другой раз, получив доклад о злоупотреблениях в Вятской губернии, повелел уволить всех тамошних чиновников, оставив край вообще без администрации.

Можно предположить, что кажущаяся абсурдность многих павловских решений была вполне сознательной. Тем самым император демонстрировал абсолютность монаршей власти: воля царя священна, даже если она абсурдна. «Государь ни с кем не разговаривает ни о себе, ни о своих делах; он не выносит, чтобы ему о них говорили, – писал близкий к царю Ростопчин. – Он приказывает и требует беспрекословного исполнения». То же сообщает и лейб-медик Роджерсон: «Когда он что-нибудь хочет, спорить с ним не решается никто, ибо возражения он считает бунтом».

В пользу версии о «рассчитанной вздорности» Павла говорит то обстоятельство, что в самых важных государственных решениях он ее не допускал. Император чудил лишь в делах второстепенных и третьестепенных, которые производили впечатление на двор и столичных жителей, но большого ущерба стране не приносили. Из-за этого перечень павловских эксцессов, охотно пересказываемых современниками и историками, выглядит не столько списком злодейств, сколько собранием колоритных анекдотов.

Вот некоторые из этих многочисленных чудачеств.

Как-то раз государь услышал вдали звон явно не церковного колокола и потребовал выяснить, в чем дело. Ему доложили, что в доме графини Строгановой звонят к обеду. Павел заметил, что в три часа пополудни обедать поздно и отправил к графине полицейского с приказом впредь трапезничать в час дня.

Очень заботясь о благопристойности и в особенности о нравственности подрастающего поколения, Павел приказал, чтобы воспитанники Кадетского корпуса, проходя мимо расположенного неподалеку дворца царской фаворитки Анны Лопухиной, отворачивали лицо, дабы случайно не увидеть, как входит или выходит его величество.

Однако во всех других случаях не заметить императора почиталось преступлением. Пешеходы при виде самодержца должны были сдергивать шляпы, проезжающие – проворно выскакивать из экипажей и низко кланяться. Замешкавшихся, даже дам, в наказание сажали на гауптвахту. Пишут, что во время прогулок Павла, всегда происходивших в одно и то же время, улицы Петербурга пустели.

Как и мать, император очень нервно относился к французской революционной заразе, доходя в этой обсессии до совершенной неадекватности. В 1800 году для защиты от «разврата веры» и в обережение «гражданского закона и благонравия» Павел прекратил ввоз из-за границы вообще всякой печатной продукции, а заодно почему-то запретил любую иностранную музыку. Особую опасность государь видел во французской моде, следуя которой щеголи носили круглые шляпы и жилеты. За такую фронду полагался арест. Мужчинам не разрешалось отращивать бакенбарды, женщинам – специальным указом – воспрещалось наряжаться в «синие сюртуки с кроеным воротником и белой юбкой», а также в башмаки с лентами. Зато особым царским указом предписывалось иметь платье «с одинаким стоячим воротником, шириною не более как в три четверти вершка; а обшлага иметь того же цвету, как и воротники».

Из тех же соображений Павел распорядился удалить из русского языка все слова, «опороченные» революционными событиями. Особыми указами предписывалось вместо существительного «гражданин» использовать только «мещанин», вместо «общество» – «собрание», вместо «отечество» – «государство». Некоторые табу вообще не поддаются логическому объяснению. Например, царю не нравился глагол «обозреть» – можно было говорить только «осмотреть», вместо «врач» – «лекарь», а вместо «выполнить» – «исполнить» и никак не иначе.

Рассказывают, что статс-секретарь Нелединский-Мелецкий, сопровождая императора в загородной поездке, указал на зеленеющий вдали бор и возвышенно провозгласил (он был поэт): «Вот первые представители лесов, кои простираются за Урал». За это любитель природы был немедленно высажен на обочину, поскольку слово «представитель», напоминавшее о французских «народных представителях», находилось под запретом.

Жестокие репрессии – вспомним Ивана Грозного – могут подавить в обществе всякую волю к сопротивлению; мелкие и, в общем, не очень страшные сумасбродства (за все это царствование не было ни одного смертного приговора) лишь вызывают раздражение.

Павел желал придать ореолу монархии еще более священный блеск, но достиг противоположного результата. Царя не любили, его добрых качеств не замечали, а дурные преувеличивали. В конце концов, все от него устали, с ностальгией вспоминая добрую старую екатерининскую эпоху с ее вольготностью и предсказуемостью.

Личные дефекты правителя не так заметны и важны, если он собирает вокруг себя сильную команду помощников, но к числу роковых недостатков Павла относилось и катастрофическое неумение разбираться в людях.

Одни конфиденты были мало на что годны, другие привели его к гибели.

Ближе всего к Павлу, естественно, была семья. Он слыл верным супругом и долгое время жил с женой в почти идиллическом согласии. После 1796 года, правда, ситуация изменилась. Оказалось, что прежнее целомудрие цесаревича объяснялось его незавидным положением – дамы им мало интересовались.

В гатчинской жизни у великого князя было две сердечные подруги: идеальная жена Мария Федоровна, почти все время беременная, и фрейлина Екатерина Нелидова, к которой он испытывал платоническую, рыцарственную любовь.

С воцарением Павла обе стали очень значительными персонами. Они не вмешивались в государственные дела (ревниво оберегавший свою власть император этого бы не потерпел), но в придворном мире все знали, что никакой ответственный пост не может быть занят человеком, которого невзлюбят жена и подруга государя. Последняя имела еще больше влияния, потому что пользовалась полным доверием императора. «Век женщин» продолжался, хотя на троне теперь находился мужчина.

Екатерина Нелидова, которой в 1796 году исполнилось уже сорок лет, не была хороша собой, но умом, тактом и приятным обхождением сумела завоевать всеобщее уважение. Воспитанница Смольного института, она принадлежала к первому поколению тех самых русских женщин новой породы, которую взрастила Екатерина. Бескорыстная, искренне заботившаяся о благе Павла, Нелидова слыла его «добрым ангелом». Она единственная умела смягчать приступы царского гнева и многих от него уберегла.

Но самодержцу, каждое желание которого должно было осуществляться, платонической возлюбленной скоро стало недостаточно. Царедворцы из числа недоброжелателей Нелидовой угадали это и осуществили интригу, в результате которой у Павла на пятом десятке наконец завелась настоящая любовница – та самая Анна Лопухина, от дворца которой следовало отворачиваться кадетам.

Это была тоже очень добрая, но совсем не умная девица, которая больше всего любила танцевать. В государственном смысле она совсем ничего не значила. В конце концов Лопухина влюбилась в молодого офицера, и царь с присущей ему рыцарственностью сам устроил их брак.

Жена, подруга и любовница Павла Первого. (И.-Б. Лампи-Старший, неизвестный художник, Ж.-Л. Вуаль)

Но из-за фавора Лопухиной император лишился своего «ангела-хранителя». Нелидова отдалилась от двора, и через некоторое время близ Павла оказались люди, составившие против него заговор.

Помимо женского окружения у царя было несколько гатчинцев, имевших к нему постоянный доступ и пользовавшихся его расположением.

Первым из них, ближайшим в самом буквальном смысле, считался Иван Кутайсов, когда-то личный брадобрей молодого Павла, а впоследствии его постоянный наперсник, отлично знавший характер своего господина. Происхождением он был не то турок, не то грузин из Кутаиси, еще мальчиком попал в русский плен и удачно пристроился при «молодом дворе». Человек он был очень ловкий и оборотистый, но больше интересовался собственными прибытками, нежели вопросами управления, потому очень быстро разбогател и приобрел огромный вес при дворе, однако важных государственных постов не занимал и, уже сделавшись графом, продолжал лично брить императора. Кутайсов всегда умел потрафить своему вздорному покровителю и оставался в фаворе вплоть до самого конца. Следа в политике он не оставил.

Иное дело Федор Ростопчин, личность не менее колоритная. Этот тоже обладал изворотливым умом и любовью к интриганству, но ему мешал чересчур непоседливый нрав. В юности он много путешествовал по Европе, храбро воевал с турками, в Англии учился боксу, обладал литературным даром, был неистощим на всякие выдумки, за что Екатерина прозвала его «сумасшедшим Федькой». Приставленный ею к «молодому двору», Ростопчин совершенно очаровал Павла и в день смерти императрицы активно помогал цесаревичу захватить власть.

На старости лет, подводя итоги своей бурной жизни, граф Федор Васильевич напишет о себе так: «В 1765 году 12 марта я вышел из тьмы и появился на Божий свет. Меня смерили, взвесили, окрестили. Я родился, не ведая зачем, а мои родители благодарили Бога, не зная за что. Меня учили всевозможным вещам и языкам. Будучи нахалом и шарлатаном, мне удавалось иногда прослыть за ученого. Моя голова обратилась в разрозненную библиотеку, от которой у меня сохранился ключ. Меня мучили учителя, шившие мне узкое платье, женщины, честолюбие, бесполезные сожаления, государи и воспоминания… В тридцать лет я отказался от танцев, в сорок перестал нравиться прекрасному полу, в пятьдесят – общественному мнению, в шестьдесят перестал думать и обратился в истинного мудреца или эгоиста, что одно и то же… Никогда не обладая умением владеть своим лицом, я давал волю языку и усвоил дурную привычку думать вслух. Это доставило мне несколько приятных минут и много врагов».

Ф. Ростопчин в павловские времена. С. Тонци

«Нахальство», «язык» и «дурная привычка» мешали этому предприимчивому деятелю занять прочное положение при дворе. Довольно скоро после первоначального взлета он угодил в опалу, вызвав гнев императора. Потом Павел без него соскучился и вернул обратно, поручив Ростопчину почтовое министерство, а затем и ведение иностранных дел. Граф стал инициатором и архитектором резкой смены политического курса, который в последний год жизни Павла рассорил Россию с Британией и чуть было не привел к союзу с республиканской Францией. Однако за три недели до убийства императора фавор Ростопчина опять закончился. Интригуя против одного из своих соперников, вице-канцлера Никиты Петровича Панина, Ростопчин несколько заигрался и в феврале 1801 года возмущенный Павел выслал самого дельного своего соратника из столицы. Если б граф остался в Петербурге, очень вероятно, что заговор провалился бы.

В историю Федор Ростопчин, впрочем, войдет не в качестве павловского министра, а как человек, которому молва приписывала сожжение в 1812 году Москвы, где граф состоял генерал-губернатором.

Другой видный деятель эпохи, Алексей Андреевич Аракчеев, являлся фигурой совсем иного рода. Если Ростопчин был близок чудаковатому царю своей эксцентричностью, то педант и служака Аракчеев совпадал с Павлом маниакальной любовью к прусскому порядку.

Этот отпрыск бедного дворянского рода, лишенный шансов на хорошую карьеру в екатерининской армии, нашел себе пристанище близ цесаревича. Он возглавлял маленькую гатчинскую артиллерию и довел ее до образцового состояния.

Свое дело он знал превосходно, отличался исполнительностью и дотошностью, а главное, был по-собачьи предан господину. Заняв престол, Павел осыпал Аракчеева милостями. Сделал его сначала бароном, потом графом, генерал-инспектором всей артиллерии. Артиллерия от этого сильно выиграла, но в целом репутация у графа Алексея Андреевича была ужасная. Временщика ненавидели за тяжелый характер и грубость, которой Аракчеев еще и бравировал (его девиз был «Предан без лести»). Враги дважды воспользовались оплошностями фаворита, чтобы опорочить его в глазах царя. Первый раз (в 1798 году) опала длилась недолго, но осенью следующего года он был вновь отставлен от службы и выслан. Этого верного соратника в момент заговора около царя тоже не окажется.

Во время гатчинского прозябания близ Павла почти не было представителей большой знати. Вероятно поэтому братья князья Куракины, старший из которых, Александр Борисович, рос вместе с цесаревичем и даже называл его «Павлушей», после 1796 года оказались на высших постах, хотя государственными талантами не обладали. Обоим к тому же покровительствовала фаворитка Нелидова.

Александр стал вице-канцлером, но приносил столь мало пользы в иностранных делах, что, когда однажды запросился в отставку, Павел удивился: «Зачем же ему покидать место? Ведь он, и оставаясь на нем, ничто».

Второй, Алексей, был генерал-прокурором и тоже ничем не проявил себя на этой важнейшей должности.

Из-за явной неспособности Куракиных царь сильно охладел к старым приятелям и после ухода в 1798 году их благодетельницы Нелидовой снял обоих с занимаемых постов.

Таким образом, накануне рокового финала император остался без лично преданных ему людей. Их место занял новый фаворит Пален, заслуживающий более подробного рассказа из-за той роли, которую он сыграл в российской истории.

Барон Петр Алексеевич (вообще-то Петер-Людвиг) фон дер Пален был из курляндских немцев, только с 1795 года ставших царскими подданными, однако дворяне марионеточного герцогства давно уже служили в русской армии. Не был исключением и Пален. Еще в ранней юности он поступил в Конногвардейский полк, с отличием участвовал в турецких войнах и ко времени воцарения Павла, после 36 лет службы, занимал должность курляндского генерал-губернатора, удаленную от столицы, а стало быть от настоящей власти.

Алексей Аракчеев. И.-Б. Лампи-Старший

Поздним взлетом своей карьеры барон был обязан случайности – поначалу вроде бы несчастливой. В декабре 1796 года он готовился у себя в Риге торжественно встретить бывшего польского короля Станислава-Августа, но в это время в город въехал опальный Платон Зубов, следовавший за границу, и почетный караул по ошибке отсалютовал пышному кортежу, а генерал-губернатор повел себя с бывшим временщиком слишком вежливо. Об этой учтивости донесли императору, еще ее и преувеличив. Павел взбесился, назвал обращение Палена с Зубовым «подлостью» (это слово тогда означало раболепство) и уволил провинциального администратора с должности. Однако Павел, очень кичась своей справедливостью, довольно часто признавал свои ошибки и, бывало, вознаграждал несправедливо наказанных сверх всякой меры. То же случилось и с Паленом. Он сумел завоевать расположение Нелидовой и Кутайсова, те замолвили словечко – и в начале 1798 года пожилой отставной генерал вдруг становится инспектором кавалерии и командиром Конногвардейского полка, что позволяет ему постоянно общаться с государем.

«Чудный старик» Петр фон дер Пален. Г. Фон Кюгельген

Пален был очень умен, хладнокровен, неизменно весел, со всеми обходителен. Отец десяти детей, само прямодушие и преданность, он без труда вошел в доверие и к императору, и к императрице, которая говорила: «Невозможно, зная этого чудного старика, не любить его». Помимо приятности Петр Алексеевич еще и отличался исключительной распорядительностью, так что со временем сделался для Павла просто незаменим. Его влияние и количество занимаемых им постов все время росли, а его соперники исчезали один за другим. К зиме 1801 года Пален, уже не барон, а граф, возглавлял шесть армейских инспекций, заседал в Иностранной коллегии, был столичным губернатором и главным директором почт. Последние две должности особенно пригодились ему при подготовке заговора, так как губернатор командовал петербургским гарнизоном, а почт-директор мог перлюстрировать письма.

Почему этот обласканный Павлом, почти всемогущий человек решил свергнуть своего благодетеля? Причин было две. Во-первых, при таком вздорном государе никто не чувствовал себя в безопасности, и беспричинный гнев Павла мог в один миг лишить фаворита всех его приобретений. Сам граф Петр Алексеевич, объясняя впоследствии свои резоны, упоминает и этот, хоть больше напирает на общественное благо: «Состоя в высоких чинах и облеченный важными и щекотливыми должностями, я принадлежал к числу тех, кому более всего угрожала опасность, и мне настолько же желательно было избавиться от нее для себя, сколько избавить Россию, а быть может, и всю Европу от кровавой и неизбежной смуты».

Но была и вторая причина, не менее существенная. Глава заговора рассчитывал, что возведя на престол мягкого, бесхарактерного наследника, он станет не временщиком, а истинным правителем государства.

Смелости и решительности у Палена было не меньше, чем в свое время у Миниха, а ума и ловкости значительно больше.

Дворяне, во всяком случае столичные, от царского самодурства устали, в гвардии многие, обиженные Павлом, его ненавидели, а настоящего страха перед вспыльчивым, но не жестоким императором не было. Помогала и память об успешных переворотах недавнего прошлого.

Дело шло к развязке.

В монархическом государстве переворот возможен, только если у заговорщиков имеется собственный кандидат на престол, готовый участвовать в деле. С этим у руководителей комплота имелись трудности.

Первоначально во главе предприятия стоял вице-канцлер Никита Петрович Панин, убежденный сторонник союза с Англией и заклятый враг французов, то есть идейный противник Ростопчина, склонявшего Павла к сближению с Бонапартом. Таким образом, Панин, в отличие от Палена, намеревался свергнуть царя не из личных, а из идейных соображений. Скорее всего, в разработке опасного плана участвовал и английский посол Уитворт, весьма заинтересованный в подобной смене власти, но прямых доказательств «британского следа» в последующих событиях не выявлено, и к самому убийству посол точно отношения не имел – его отозвали в Лондон десятью месяцами ранее.

Граф Панин замышлял объявить Павла душевно больным и сделать цесаревича регентом. Всё могло получиться очень пристойно, по-европейски, так как имелся свежий прецедент: английский король Георг III периодически впадал в помрачение рассудка, и в такие периоды страной правил наследник.

Именно Панин первым стал вести тайные беседы на эту тему с Александром Павловичем, находившимся с отцом в очень натянутых отношениях.

Как мы помним, шестого ноября 1796 года юноша, которого Екатерина прочила в преемники, никак не участвовал в борьбе за престол, но вскоре, по-видимому, об этом пожалел. По своему воспитанию и либеральным взглядам он с отвращением относился к деспотическим повадкам Павла, считал его политику глубоко ошибочной и был преисполнен великих замыслов, которые мог бы осуществить, заняв престол. Любви к родителю он не испытывал, так как, выросший при бабке, в детстве его почти не знал, однако мысль о перевороте молодого человека пугала. Он выслушивал довольно туманные речи Панина, но дальше дело не шло.

Осенью 1800 года граф Никита Петрович угодил в опалу и был вынужден покинуть столицу. Тогда главой заговора стал Пален, который от разговоров сразу перешел к действию. О том, как развивались события, известно из собственноручных записок Петра Алексеевича.

Он взялся за великого князя всерьез. «Я зондировал его на этот счет сперва слегка, намеками, кинув лишь несколько слов об опасном характере его отца. Александр слушал, вздыхал и не отвечал ни слова. Но мне не этого было нужно; я решился наконец пробить лед и высказать ему открыто, прямодушно то, что мне казалось необходимым сделать. Сперва Александр был, видимо, возмущен моим замыслом; он сказал мне, что вполне сознает опасности, которым подвергается империя, а также опасности, угрожающие ему лично, но что он готов все выстрадать и решился ничего не предпринимать против отца. Я не унывал, однако, и так часто повторял мои настояния, так старался дать ему почувствовать настоятельную необходимость переворота, возраставшую с каждым новым безумством, так льстил ему или пугал его насчет его собственной будущности, представляя ему на выбор – или престол, или же темницу и даже смерть, что мне наконец удалось пошатнуть его сыновнюю привязанность…»

Обеспечив если не соучастие, то, по крайней мере, молчаливое согласие будущего монарха, Пален перешел к следующему этапу: стал подбирать сообщников, чьими руками можно было бы осуществить переворот. Недовольных Павлом среди гвардейского офицерства было предостаточно, но Палену, по его словам, «хотелось заручиться помощью людей более солидных, чем вся эта ватага вертопрахов». Воспользовавшись минутой, когда Павел находился в благодушном настроении, фаворит уговорил царя простить братьев Зубовых. Все они вернулись в Петербург. Платон и Валериан возглавили Первый и Второй кадетские корпуса, Николай – гусарский полк. Должности по сравнению с прежними были скромные, но главное, что заклятые враги императора оказались в столице. Вряд ли Пален так уж нуждался в помощи мало на что способных Зубовых. Вероятнее всего, ему требовались козлы отпущения, на которых можно будет свалить вину в случае провала.

На роль же исполнителя у графа был намечен другой человек, хорошо ему известный своей хладнокровной решительностью, – генерал Леонтий Беннигсен. Это был ганноверский офицер, более четверти века назад переведшийся в русскую армию и сделавший при Екатерине неплохую карьеру. Павла он ненавидел, потому что два с лишним года назад безо всякой вины был выгнан со службы. В самом конце 1800 года Пален сумел вызвать в столицу и Беннигсена.

Павел и Пален. И. Сакуров

Другими ключевыми фигурами заговора являлись командиры двух гвардейских полков, Преображенского и Кавалергардского, чья поддержка была необходима для успеха. Более мелкие участники никаких подробностей не знали, Пален собирался подключить их к делу в последнюю минуту, что было мудро. И всё же слухи о том, что затевается нечто грозное, витали в воздухе.

Нанести удар планировалось в конце марта 1801 года, но Палену пришлось ускорить события. Во время очередного доклада о положении дел в столице, царь вдруг объявил губернатору, что некие злоумышленники собираются «повторить 1762 год» (когда свергли Петра III). Не растерявшись, Пален отвечал, что отлично об этом знает и даже участвует в заговоре, чтобы выявить «все нити». Он с самого начала вел дело так, что действительно мог в любой момент кардинально изменить свою роль и свалить вину на других. Павел этим объяснением удовлетворился. Проницательность не была его сильной стороной.

Однако Палену сделалось ясно, что времени терять нельзя. Он кинулся к Александру, пугая того страшными последствиями разоблачения. Великий князь потребовал только одного: клятвенного обещания, что Павел не пострадает. Пален с легкостью поклялся, хоть наверняка отлично понимал, что с таким подбором исполнителей у царя нет шансов уцелеть. К тому же свергнутый, но живой монарх – всегда проблема.

В ночь на одиннадцатое марта Зубовы и Беннигсен собрали ударную группу из офицеров. Их было около полусотни, причем многие были вовлечены «втемную», случайно, и потом по дороге сбежали.

Но много людей и не требовалось. Месяцем ранее царь переехал в новый Михайловский замок, действительно похожий на средневековую крепость. С верной охраной там можно было чувствовать себя в безопасности, однако при измене личной стражи дворец превращался в капкан.

Измена же была повсюду. Заговорщиков провел через караулы офицер, имевший личный доступ к Павлу и хорошо известный солдатам. Сопротивления почти не было, но все же у самых дверей спальни возникла потасовка. Павел проснулся и успел спрятаться.

Увидев, что царя нет, заговорщики (до конечного пункта добралось не более десятка) запаниковали, но невозмутимый Беннигсен потрогал теплую постель, посмотрел вокруг и показал пальцем на ширму, присовокупив по-французски: «Вон он». После этого, отлично зная, что последует дальше, генерал вышел в прихожую, оставив Павла наедине с убийцами. Сам Беннигсен пишет: «В эту минуту я услыхал, что один офицер, по фамилии Бибиков, вместе с пикетом гвардии вошел в смежную комнату, по которой мы проходили. Я иду туда, чтобы объяснить ему, в чем будет состоять его обязанность, и, конечно, это заняло не более нескольких минут. Вернувшись, я вижу императора, распростертаго на полу. Кто-то из офицеров сказал мне: «С ним покончили!»

Относительно того, как произошло убийство, существует несколько версий.

Пушкину говорили, что императора задушили шарфом измайловского офицера Скарятина.

Полковник Саблуков в своих «Записках» рассказывает (правда, с чужих слов): «Граф Николай Зубов, человек громадного роста и необыкновенной силы, будучи совершенно пьян, ударил Павла по руке и сказал:

Убийство Павла Первого. Гравюра. XIX в.

– Что ты так кричишь!

При этом оскорблении император с негодованием оттолкнул левую руку Зубова, на что последний, сжимая в кулаке массивную золотую табакерку, со всего размаху нанес правою рукою удар в левый висок императора, вследствие чего тот без чувств повалился на пол».

По еще одному свидетельству, первый удар нанес подполковник князь Яшвиль, в свое время жестоко оскорбленный царем.

Так или иначе, на упавшего Павла накинулись все. Лейб-медик Грив потом обнаружит на трупе царя множество кровоподтеков, а на шее следы удушения.

Во время убийства Пален держался на отдалении, чтобы – по словам того же Саблукова – «глядя по обстоятельствам, или явиться на подмогу к императору, или послужить для провозглашения его преемника». Когда граф узнал, что дело сделано, он немедленно оказался в центре событий.

Вокруг дворца уже выстроились преображенцы, приведенные их командиром Талызиным. Он и Зубовы кричали: «Да здравствует император Александр!». Солдаты, ничего не понимая, молчали. Прибыли и семеновцы. Нужно было скорее предъявить гвардейцам нового государя, но великий князь, потрясенный ужасным известием о смерти отца, рыдал и отказывался. Тогда Пален сурово приказал ему, очевидно, готовясь к роли будущего правителя державы: «Довольно ребячиться, государь. Ступайте царствовать и покажитесь гвардии!».

Александр Павлович послушался: перестал ребячиться, показался гвардии и стал царствовать, но ни этого оскорбления, ни цареубийства Палену он не простит. На всякого мудреца довольно простоты. Великий манипулятор ошибся в молодом цесаревиче, который при всей мягкости отнюдь не был бесхарактерен.

Петербургское дворянство встретило весть о гибели «тирана» ликованием. Из свидетельств современников создается впечатление, что столица праздновала расставание с прежним веком и приход нового – даже соответствующим образом переоделась: «Немедленно же появились прически à la Titus [то есть короткие и без пудры], исчезли косы, обрезались букли и панталоны; круглые шляпы и сапоги с отворотами наполнили улицы». Мужчины поголовно принялись отращивать запрещенные ранее бакенбарды, без которых александровское поколение теперь не представить.

Со смертью Павла Первого восемнадцатый век в России действительно закончился.