Читать книгу "Евразийская империя. История Российского государства. Эпоха цариц (адаптирована под iPad)"

Павел желал править в мире – и словно притягивал к себе войны; не собирался присоединять новых земель – а они присоединялись сами. Ничего случайного в этом не было. Империя жила по своим природным правилам, она не могла не воевать и не расширяться, иначе она перестала бы быть империей.

За это короткое царствование Россия приросла еще двумя важными владениями, причем оба были взяты не силой оружия (хоть совсем без оружия тоже не обошлось).

В учебниках по истории можно прочитать, что в 1801 году Россия присоединила Грузию. Это не совсем верно. Присоединена была лишь восточная часть Грузии, так называемое Картлийско-Кахетинское царство.

Грузинское государство, когда-то, в Средние века, довольно крупное и культурно развитое, давно пришло в упадок и распалось на несколько мелких царств и княжеств, вечно враждовавших друг с другом. Положение этой исторической области, находившейся между двумя большими, агрессивными державами, Турцией и Персией, было очень тяжелым. Местным властителям приходилось постоянно маневрировать, отстаивая свое право если не на полную независимость, то хотя бы на автономию. Естественным союзником для грузинов стало Московское царство, хоть и отдаленное географически, но близкое по принадлежности к той же ветви христианства, православию.

Еще с конца XVI века грузинские монархи пытались заручиться покровительством Москвы и даже иногда получали от нее помощь, но периоды сотрудничества сменялись периодами отчуждения, когда царям становилось не до единоверцев. И тогда грузины оказывались во власти могущественных мусульманских соседей.

Последний раз подобный поворот произошел совсем недавно, с трагическими для Грузии последствиями.

В 1783 году самая большая из грузинских стран, Картлийско-Кахетинское царство со столицей в Тбилиси, подписало с русским правительством Георгиевский трактат. Россия брала на себя оборону этой территории от врагов, а за это царь Ираклий II отказывался от проведения собственной внешней политики. То есть Картли-Кахетия превращалась в российский протекторат.

Военный контингент, два армейских полка, были расквартированы в Закавказье. Содержать их обязывалось местное население, ему пришлось платить особый налог «сарусо» («на русских») – 30 тысяч рублей. Для маленькой, бедной страны нагрузка была нелегкой, но безопасность того стоила.

Ради удобства сообщения и переброски подкреплений было начато строительство Военно-Грузинской дороги через Кавказ. Появилась и цепочка оберегавших эту магистраль крепостей, у главной из которых было название «Владикавказ», простодушно объяснявшее смысл петербургского великодушия.

Однако покровительство, пусть небескорыстное, продлилось недолго. В том же году Россия присоединила область, которая занимала ее гораздо больше: Крым. Отношения с Константинополем обострились до предела, снова воевать не хотелось, а тут возникло еще одно яблоко раздора – Грузия.

В 1787 году, чтобы сделать султану приятное, Екатерина велела полки из Закавказья вывести. Как мы знаем, войны с Османской империей это не предотвратило, но Георгиевский трактат был нарушен. Несчастные грузины остались в одиночестве. Турок им пока можно было не опасаться – те еле отбивались от русских с австрийцами, но приближалась другая гроза, еще более страшная.

В соседней Персии, давно раздираемой внутренними распрями, появился сильный военный вождь Ага Мохаммед-хан, основатель новой династии. Это был энергичный полководец и невероятно жестокий правитель, настоящее чудовище. Он казнил целые города. Например, захватив в 1794 году Керман (в юго-восточной Персии), приказал выколоть глаза всем тамошним мужчинам.

И вот летом 1795 года этот новый Тамерлан во главе семидесятитысячной армии вторгся в Картли-Кахетию, раздавил ее маленькое войско и устроил бойню в Тбилиси. Двадцать тысяч человек там были убиты, еще больше угнаны в рабство. Страна лежала в развалинах.

Царь Ираклий обратился за помощью все к той же Екатерине, больше подмоги ждать было неоткуда. Тогда-то и состоялся злополучный Персидский поход, затеянный не столько ради спасения Грузии, сколько для отличия Зубовых. Русские войска под командованием графа Валериана Зубова вошли на территорию будущего Азербайджана, немного там повоевали, но тут воцарился Павел, и корпус был возвращен обратно.

Ага Мохаммед, готовившийся к новому вторжению, был убит собственными слугами, однако оставаться один на один с враждебной Персией восточная Грузия не могла. Лучше уж было иметь такого ненадежного покровителя, как Россия. Новый царь Георгий XII решился на крайнее средство: стать не протекторатом, а частью могущественной империи. Уж свою-то территорию она в обиду не даст?

Переговоры о присоединении начались в 1799 году. Больше всего трений возникло из-за статуса и прав картли-кахетинской династии: останутся они хотя бы номинальными монархами или нет? Но в декабре 1800 года Георгий умер, его наследника Павел не утвердил, а вместо этого в феврале 1801 года выпустил манифест, гласивший, что берет Картли-Кахетию во владение. Споры и переговоры закончились.

Так несколько грузинских областей с населением в 200 тысяч человек вошли в состав России. Отсюда в следующем веке империя начнет покорение всего Кавказа, потратив на эту неподъемную задачу несколько десятилетий и огромные средства.

Второе приобретение произошло за много тысяч километров, на тогдашнем краю света – за Тихим океаном. Места там были пустынные, населенные не имевшими государственности племенами и потому точный размер занятых территорий подсчитать трудно. В любом случае, русских интересовали не сами земли, а их природные богатства: пушнина, «рыбий зуб», китобойный промысел. Эта экспансия была сугубо экономической и осуществлялась на средства частного капитала.

Но и неостановимое движение предприимчивых, алчных, бесстрашных охотников за прибылью всё дальше и дальше на восток тоже было естественным ростом империи.

Российская колонизация Нового Света стала приобретать черты, свойственные давно уже сложившейся европейской практике. Еще со времен великих географических открытий там стали появляться мощные торговые корпорации – Вест-Индские и Ост-Индские компании. Самые крупные из них, в особенности британская Ост-Индская компания, в восемнадцатом веке представляли собой настоящие государства в государстве с собственным флотом и вооруженными силами. Эти торговые предприятия сами завоевывали новые колонии и сами же ими управляли. При этом происходило сращение с государством, так что подчас трудно было определить, где одна инстанция и где другая. Правительство участвовало в управлении компанией, а руководители компании, в свою очередь, оказывали серьезное влияние на решения правительства.

В России это выглядело так.

Сначала нашелся исключительно деятельный и удачливый делец: купец Григорий Шелехов (1747–1795), который, собирая в Сибири пушнину, добрался до океанского берега, не остановился перед этим препятствием и отправился дальше. Он бил котиков, песцов и морских бобров на Камчатке, на Алеутских островах, в конце концов доплыл и до Аляски. На острове Кадьяк поставил факторию, в 1791 году основал на паях Северо-Восточную компанию.

После смерти основателя во главе предприятия встал человек еще более напористый и оборотистый, тоже из купцов – Александр Баранов (1746–1819). Он развернулся шире и построил на острове Ситка, у самого берега Аляски, настоящий форт Новоархангельск, ставший базой русской колонизации Америки.

Это могло произойти, потому что император Павел дал компании особый статус – по примеру европейских. Она стала называться «Под Высочайшим Его Императорского Величества покровительством Российской Американской компанией» и получила монополию на освоение новых земель с предоставлением многочисленных льгот и привилегий. Вскоре штаб полугосударственной компании был переведен в Петербург, и она из сугубо торгового общества превратилась в правительственного администратора, который управлял огромной колонией, разбросанной по краям Тихого океана. В дальнейшем сеть представительств, факторий и фортов «Российской американской компании» распространится на всю Аляску, дойдет до Калифорнии и в один момент даже достигнет Гавайского архипелага.

Тут империя размахнулась шире своих возможностей, но это станет очевидно уже в следующем веке.

Заключение. Итоги и уроки восемнадцатого века

Успехи и неудачи империи следует оценивать в имперской же системе координат, и с этой позиции итоги описываемого периода выглядят впечатляюще.

С 1725 года количество российских подданных увеличилось почти втрое, бюджет – вчетверо, границы распространились от Пруссии и Австрии до Америки.

Обе нерешенные Петром внешние задачи были выполнены.

На юге наконец стало доступно Черное море. Весь его северный берег и Крымский полуостров перешли к России. Началась активная колонизация плодородных земель, которые со временем станут житницей страны. Появились новые, быстро развивающиеся города. Создание севастопольского флота и строительство крепостей давало возможность строить еще более грандиозные планы: о распространении влияния на Балканы и Грецию, о захвате Константинополя, о выходе из черноморского «пруда» на средиземноморские просторы.

На западе осуществилась и даже перевыполнилась другая давняя мечта русских царей – они стали не номинальными, а подлинными государями «Малыя и Белыя Руси», то есть объединили под своим скипетром все восточноевропейские народы, уничтожив Польшу.

На всем столетии лежит тень Петра Великого и его замыслов, но главной фигурой эпохи стала женщина, Екатерина Великая, историческое значение которой никак не меньше.

Петр превратил Россию в империю, заложив основу этой мощной, но дорогостоящей государственной машины. Екатерина не могла избавиться от гандикапов этой конструкции, но научилась пользоваться ее плюсами. «В ее царствование, – пишет французский посол де Сегюр, – Россия стала державой европейской. Петербург занял видное место между столицами образованного мира, и царский престол возвысился на чреду престолов самых могущественных и значительных».

Но важнейшим вкладом Екатерины в имперское строительство было не увеличение размеров державы, а ее укрепление. Царица существенно реформатировала внутренний механизм державы, для чего пришлось отойти от классической «ордынской» модели, пошатнувшейся в семнадцатом веке и бескомпромиссно восстановленной Петром.

Первый император убрал «подпорки», которыми по слабости пользовались первые Романовы: боярскую думу и патриархию. С восемнадцатого века все функции управления опять сосредотачиваются в руках самодержца – совсем как во «втором» русском государстве, разрушенном Смутой. При Петре ни одно государственное решение, даже самое мелкое вроде того, кому как одеваться или как устраивать похороны, не могло быть принято без государя.

Дальнейшие события показали, что в современном мире подобное «ручное управление» может работать – и то неважно – лишь при феноменально деятельном монархе вроде Петра. При менее активных государях жизнь страны разлаживается, а то и парализуется.

Выход из ситуации нашла Екатерина II. Петр европеизировал лишь фасад азиатской постройки; Екатерина осуществила настоящую модернизацию, приспособив здание российской государственности к новым условиям. Она поделилась властью с высшим сословием и тем обеспечила державе ресурс помощников, объединенных с монархом общностью интересов.

Увеличение российской территории в XVIII веке. М. Романова

При этом, поиграв с идеей более широких либеральных реформ, императрица воздержалась от них – устрашилась последствий. Опасения эти были небезосновательны. Необдуманный демонтаж «ордынской» вертикали чреват кризисом, а то и распадом всей системы. Извечный резон, который будет звучать и в дальнейшем, вплоть до сегодняшнего дня, состоял в том, что столь обширная и разнородная страна без «твердой руки» неминуемо впадет в хаос.

А страна делалась всё обширней и разнородней. В семнадцатом веке администратор, назначенный воеводой в самую восточную область, скажем в Якутск, добирался из Москвы года три. А в 1801 году гонцу с царским указом приходилось ехать уже из Петербурга, да не в Якутск, а много дальше, на Аляску. Иное решение: перестроить государство по другому принципу, предоставив регионам автономию, никем не рассматривалось, поскольку оно в принципе противоречило идее жестко централизованной «ордынской вертикали».

Восемнадцатый век преподал самодержавной монархии несколько важных, дорого давшихся уроков.

Выяснилось, что власть и даже жизнь государя зависят прежде всего от ближнего, столичного круга дворянства. И здесь есть два способа удерживать ситуацию: жесткий, через запугивание, и мягкий, через выгоду, причем второй действенней. Это ноу-хау открыли женщины: сначала Елизавета, потом вторая Екатерина. Если высшая власть – не пугало, а нечто вроде лотереи, которая дает шанс разбогатеть и возвыситься, слуги сильнее стараются и достигают большего. «По-матерински» править и безопаснее, и эффективнее. Печальный же пример Павла I показал, что диктатор, который нерасчетливо награждает и недостаточно пугает, плохо заканчивает.

Участь Павла дала еще один урок: не следует понимать принцип самодержавия слишком буквально. Пределы монаршей воли и самостоятельности не столь велики, как кажется. Даже ничем не ограниченный правитель может удержаться, лишь если подчиняет свои личные идеи и желания общему настроению, объективным обстоятельствам, генеральной логике событий – иными словами, если он понимает или хотя бы чувствует ход истории. Попытки дуть против ветра приводят к тому, что помазанника божия самого сдувает пылинкой с лица земли.

В первый год девятнадцатого века, было, в общем, уже ясно, по какому пути пойдет Россия в новом столетии и с какими там столкнется проблемами.

Империя настолько разрослась и усилилась, что ей неминуемо предстояло перейти на следующий этап: бороться уже не за равенство с другими великими державами, а за первенство среди них. На рубеже девятнадцатого века Россия – самое населенное, самое крупное и менее всего пострадавшее от послереволюционных войн государство континента.

Определился и главный соперник: Франция, тоже очень усилившаяся благодаря революционному обновлению, а с приходом к власти Бонапарта нацелившаяся на мировую гегемонию.

Если на западном направлении России предстояло сдерживать сильного и агрессивного противника, то на юге и востоке ее соседи были слабы, а это означало, что расширение империи по этим векторам неизбежно. Простор для экспансии там был огромен, на сто лет вперед.

Предопределены были и хронические болезни, которыми будет страдать евразийская империя.

Первый «букет болезней» был эндемичным для «ордынского» государства и являлся платой за его монолитность, за прочность царской власти. Этот режим мешал развиваться частной инициативе и капитализму, а значит, замедлял рост промышленности, техники, торговли. Не меньшим тормозом было крепостничество. Из-за него при огромном богатстве земельных угодий сельское хозяйство оставалось самым непроизводительным в Европе, а личная несвобода трудящегося класса очень сужала рынок рабочей силы, что шло во вред индустриальному развитию – в ту самую эпоху, когда ведущие страны стремительно модернизировались.

Другая группа «внутренних болезней» еще лишь обозначилась, но процесс уже начался. Речь идет о расщеплении национального сознания – умственном и нравственном движении, которое стартовало, едва лишь Екатерина изменила статус дворянского сословия. Из подневольного слуги самодержавия оно превратилось в соправителя, обрело некие личные права и перестало органично вписываться в строгую «ордынскую» систему беспрекословного подчинения. Павел I попробовал отыграть обратно – и поплатился за это жизнью.

На рубеже XIX столетия о правах, свободах, человеческом достоинстве задумываются и тем более говорят вслух единицы, но этот процесс, стартовав, уже не останавливается. В наступающем веке внутренний идейно-социальный конфликт будет постепенно отодвигать на второй план проблемы внешнеполитические, сугубо имперские.

Но в 1801 году симптомы смертельной болезни почти не угадываются. Империя сильна, ее главный взлет еще впереди.