Читать книгу "Планета Вода (сборник)"

Некто Цукерчек

По зимней дороге, белесой от еще не оттаявшего с ночи инея, мчались на бешеной скорости, звякая намотанными на колеса цепями. Подполковник всё пытался записать в блокнот текст экстренной телеграммы, но машину заносило на поворотах, и карандаш плясал по бумаге кривыми зигзагамии.

– Вот! Отправлю на станции Загнаньская, Скаржисская, Радомская и далее до самой Варшавы! – повысил голос Павлов, чтобы заглушить рев мощного четырехцилиндрового мотора. – Со всеми приметами! Невысокий, маленькая бородка, левша, серое пальто, серый котелок, белые гамаши, заплечная сумка с лямками. Еще какие-нибудь приметы?

– Легкое заикание, маленькие руки, вероятно, с маникюром, – начал диктовать Фандорин, – брюнет, очень белая кожа, глаза, сколько мне помнится, к-карие, под левой скулой приметная родинка…

Павлов перестал писать, захлопал глазами.

– Откуда вы всё это взяли?!

– Из памяти, Сергей Кириллович. Хороший сыщик должен знать приметы и биографии уголовной аристократии всей Российской империи и сопредельных государств. По-настоящему опасных преступников не так уж много. На Россию, Европу и Америку меньше трехсот. Если быть точным, на сегодняшний день двести девяносто семь. Ограбление почтового вагона проведено мастерски. Во всей России на такое способны только трое. Если считать Казаряна Тифлисского – четверо, но Казарян недавно женился и отошел от дел. Характеристики нашего фигуранта соответствуют только одному человеку. Кстати, добавлю к перечисленным вами еще две: Болеслав Ружевич абсолютно безжалостен и маниакально чистоплотен. Когда я поднял перчатку, запачканную крошечной капелькой крови, сразу подумал, что это он. Окончательно убедился, увидев, что левша.

– Ружевич? – Подполковник потер лоб. – Что-то такое припоминаю… – И вскрикнул: – «Виленский велосипедист»?!

– В польской уголовной среде Ружевича называют… – Эраст Петрович пощелкал пальцами. – …Какое-то смешное слово, означает «конфетка»… Цукéрчек? Да, Цукерчек. Потому что маленький, сладкоречивый и обожает нарядные обертки. «Виленским велосипедистом» – кличка, совершенно невозможная для бандита, – его прозвали газетчики после той шумной истории в Вильне.

– Ее я помню! Тройное убийство в ювелирной лавке. Репортеров поразило, что преступник взял из сейфа лишь гранатовую брошь, а остальные драгоценности, в том числе более дорогие, не тронул. На допросе сказал, что они были слишком вульгарны. А попался только из-за того, что велосипед проколол шину. И этот тоже на велосипеде! – перебил сам себя Павлов. – Неужто в самом деле Ружевич? Но погодите, это невозможно! Ружевич получил пожизненная каторгу и находится в Сибири!

– Значит, сбежал, – пожал плечами Фандорин.

– Такой опасный преступник был бы объявлен во всеимперский розыск!

«Паккард» уже прыгал по булыжной мостовой губернского города, сбросив скорость до сорока.

Беседа прервалась. Жандарм осмыслял услышанное и качал головой. Фандорин, никогда прежде не бывавший в Кельцах, с любопытством оглядывался по сторонам.

Ничего особенно интересного он не увидел. Обычный западно-российский город среднего размера: двухэтажные каменные дома с вывесками на польском, русском и идише; костелы, церкви, синагоги; на окраине преобладали мастеровые и евреи, ближе к центру появилась «чистая публика».

– Наша базарная площадь. Самая большая в Малой Польше, – с гордостью показал подполковник на, по-видимому, единственную местную достопримечательность. – …А вот и вокзал. Мое хозяйство в левом крыле наверху.

Вокзал в Кельцах был хорош: монументальное классическое здание, какие строили в предыдущее царствование во всех западных губернских городах, чтобы произвести впечатление на прибывающих из Европы путешественников.

– Сначала отправьте з-запрос по Ружевичу. Прямо в Главное тюремное управление, на имя главного инспектора генерал-лейтенанта Лукьянова. В начале поставьте «Дорогой Николай Иванович», в конце подпишите «Ваш Фандорин». Быстрее выйдет, чем просто с пометой «сверхсрочно», – сказал Эраст Петрович, когда они оказались у телеграфного аппарата. – …П-прекрасно. Теперь разошлите приметы по дистанции. Только не по северной, а по южной. На варшавский поезд преступник, разумеется, не сел. Он едет к австрийской границе.

– Ага! – вскричал Павлов. – Я же говорил, что Коркин направляет нас по ложному следу! Это сообщник!

– Нет, не сообщник. Но что убийца промахнулся нарочно, сомнений не вызывает. Цукерчек (если это он) не промазал бы. Насколько я помню досье, он в юности работал в цирке: номер «Вильгельм Телль с револьвером» или «Робин Худ с пистолетом» – что-то такое. Это стрелок от бога. Вернее, от дьявола… И чертовски расчетлив. Он с самого начала решил, что одного свидетеля оставит в живых. Для этого была устроена интермедия с несуществующим кавказцем и будто бы случайно обронена реплика про «варшавский». Зачем удачливому грабителю ехать в Варшаву? Ясно же, что будет облава по всей империи. Нет, с таким кушем он наверняка собирается улизнуть за границу. Там, на границе, мы его и возьмем. Как скоро поезд достигнет последней станции? И как она н-называется?

– Так и называется – Граница. Краковский поезд будет там через два с половиной часа…

Сергей Кириллович стоял над телеграфистом со своим блокнотом в руках и имел вид нерешительный. Все-таки сомневался в фандоринской дедукции.

– Одно лишь меня смущает… – задумчиво произнес Эраст Петрович. – Преступление весьма дерзкое и исполнено безукоризненно – это на Цукерчека похоже. Но вот объект нападения… Ружевич никогда не гнался за большим кушем, он этакий грабитель-эстет. История с виленским ювелирным магазином для него типична. Я хорошо знаю этот тип криминальной личности. Таких привлекает не прибыль, а эффектность. И чистота исполнения. В Вильне он попался случайно – из-за проколотой шины. Все прочие свершения Цукерчека не доказаны, хотя о них в польской уголовной среде ходят легенды. Убийство коллекционера Войцеховского из-за картины Брейгеля осталось нераскрытым. Дело о екатерининском перстне тоже повисло. Помните, как застрелили графиню Корф с шофером, причем у ее сиятельства срезали палец вместе с кольцом, а бумажник не взяли?

– Что-то такое было. Я впрочем, больше осведомлен по линии железнодорожных преступлений. Отрезал графине палец?

– Да. Ходили слухи, что это работа Цукерчека. В нашем же случае куш огромный, но с точки зрения Цукерчека, слишком прозаический. На него не похоже.

– Вот видите. Тем более что Ружевич в Сибири. Нет, это не он.

Здесь ожил аппарат. Затарахтел, из него полезла узкая белая лента.

– Ваше высокоблагородие, из министерства юстиции. Господину Фандорину.

Павлов потянул телеграмму, едва не обрывая ее от нетерпения.

– Черт, вы правы! Болеслав Ружевич сбежал месяц назад! Вдвоем с молодым воришкой. Оба находятся в Камчатском областном розыске. Там нет железных дорог, поэтому и не проходило по нашей линии…

– Почему в областном розыске, а не во всероссийском?

– От каторги до моря и до ближайшей железной дороги сотни верст. Зимой добраться невозможно – беглые умерли бы от голода. Обычно прячутся до весны, где-нибудь на заимке или в туземном стойбище. Там и разыскивают.

– Ну, с пищей у Цукерчека в дороге, я полагаю, затруднений не было, – поморщился Фандорин. – И второго преступника из розыска можно убрать. Съеден. Представляю, как страдал чистюля Ружевич, когда освежевывал труп. Наверное, весь перепачкался…

Подполковник передернулся. Однако спорить и сомневаться уже не думал.

– Что будем делать, Эраст Петрович? Посылаю описание по всей южной дистанции?

– По всей не нужно… Какой-нибудь вояка захочет выслужиться и наломает дров. Толковый офицер у вас там есть?

– Есть. Поручик Зуев. Его участок – как раз вокруг станции Граница.

Фандорин подошел к карте губернии.

– Какая п-предпоследняя станция? Стржемпешицы? Прикажите Зуеву с нарядом мчаться туда и на перегоне перед Границей обойти все вагоны. Пусть объясняет пассажирам, что ищут грабителей поезда, двоих, один из которых кавказец. Пошлите поручику описание Цукерчека. Когда увидит – ни в коем случае не б-брать. Откроет стрельбу, будут жертвы. Зуев не должен проявить к Цукерчеку никакого интереса – тот ведь едет один, без кавказца. Но пусть поручик непременно скажет, что у пограничной стражи предписание тщательно проверять всех без исключения и досматривать даже ручную кладь.

– Зачем это нужно?

– Чтобы Цукерчек сошел на последней станции. Там приставить к нему негласное наблюдение и ждать нашего п-прибытия. Если вы не в-возражаете, я поучаствую в задержании.

Подполковник не только не возражал, но трижды энтузиастически кивнул.

– Насколько я помню, Сергей Кириллович, губернскому управлению полагается скоростная мотодрезина «Бенц»?

– Так точно. Дает восемьдесят верст в час.

– Отлично. Значит, Цукерчек прибудет на станцию Граница всего на час-полтора раньше нас… Вызывайте Зуева на прямой провод. И прикажите пока подготовить д-дрезину.

Эраст Петрович любовно погладил на карте линию железной дороги и, безбожно фальшивя, замурлыкал популярный самоновейший марш «Прощание славянки», сочиненный по случаю нынешней Балканской войны.

Фандорин уж и не помнил, когда последний раз находился в столь безмятежном расположении духа.

Станция Граница

Дрезина у Келецкого управления железнодорожной жандармерии была превосходная – с теплой кабиной, большим столом и удобными креслами. До Границы домчали с ветерком, быстро сокращая отставание от пассажирского поезда, который ехал в полтора раза медленнее, да еще делал остановки.

До последнего населенного пункта Российской империи добрались в начале третьего пополудни. Здесь, в ста двадцати верстах южнее, снег, кажется, не выпадал вовсе. Сквозь рыхлые облака сочился унылый зимний свет, окрашивая крыши, деревья и голую землю всего в три цвета: серый, светло-серый и темно-серый. Только лента реки с обманчивым названием Бяла Пржемша, обрамлявшая пейзаж, была черной.

На подъезде к станции, у стрелки, возникло яркое пятно. Там стоял человек в синей шинели и энергично махал оранжевым флажком.

– Вот и Зуев, – сказал Сергей Кириллович. – Нас поджидает. Тормози-ка, братец.

Скуластый немолодой поручик с маленьким носом и большими усами откозырял начальству, но, услышав фамилию «Фандорин», на подполковника больше не глядел и обращался прямо к Эрасту Петровичу.

«Умный, опытный, спокойный, цену себе знает, цену Павлову тоже, – по привычке мысленно выводил Фандорин. – Выслужился из нижних чинов. В железнодорожной жандармерии состоит по меньшей мере с войны – потому и знает, кто я такой. С поручиком, кажется, повезло».

Зуев оказался еще и немногословен. Доложил обо всем коротко и точно.

– Сели на краковский в Стржемпешицах, согласно полученной инструкции. – Трудное название станции офицер выговорил на польский лад – стало быть, знал язык. – Объект был обнаружен в купе первого класса. Документов у него не проверял, согласно полученной инструкции. Вообще на него не смотрел. Разговаривал с соседом по купе. Согласно полученной инструкции, сообщил, что главная проверка будет на самой границе. Делал вид, что тороплюсь. Только убедился, что Ружевич в поезде, выполнил предписание полученной инструкции и вышел.

– Молодцом, п-поручик. Только перестаньте посекундно поминать инструкцию. Скажите лучше, какое впечатление на вас произвел Цукерчек?

Зуев встал свободнее, заговорил без официальности, и в речи сразу проступил северно-русский говор – пожалуй, онежский.

– Так серьезный господин. Я всегда за руками [у поручика получилось «за рукама»] слежу, привычка. Этот левую из кармана не вынимал. Известно – левша… Собой культурный, интеллигентный. Одет с иголочки. Бороденка волосок к волоску, еще и маслом смазана – блестит. Голос мягкий, тихий. Пожалуйте, говорит, прошу входить, вы нисколько нас не обеспокоили. Вежливый. А глаза, как у гадюки. Впиваются и не мигают. Я, Эраст Петрович, по правде сказать, перетрусил даже – вот какие глаза.

Поручик сконфуженно улыбнулся, а Фандорин сделал дополнение к психологическому портрету: храбрый. Только очень храбрые люди не стесняются признаться, что чего-то испугались.

– Как вы д-действовали дальше?

– Никак. – Зуев пожал плечами. – За мундирным нарядом двое агентов в штатском шли. Хорошие ребята, дело знают. Они остались, а я что? Отправился по другим купе, а в Границе вылез. Объект тоже сошел. Из багажа у него только ранец. Желтый, кожаный. Как у гимназистов, но на одном ремне, косом таком.

– Где он? Где Ружевич сейчас? – не выдержал Сергей Кириллович. – Ваши агенты его не упустят?

Поручик оглянулся на здание станции, до которого было метров полтораста.

– Он всё там же, господин подполковник. В ресторане. Если б ушел, мой человек вон в том окне штору бы задвинул. А упустить мы его никак можем. У меня на участке такого не случается.

– Пойдемте, посмотрим, – сказал Фандорин. – Остальное по дороге доложите. Что он делает в ресторане?

– Десять минут назад собирался кофей пить с пирожными. На перроне переговорил с Косяткой – и сел ждать. Косятко – это пограничный маклер, – пояснил поручик, не дожидаясь вопроса. – Господин подполковник знает, как оно у нас тут. Для местных, у кого родственники на той стороне, упрощенный режим пересечения. Выдается краткосрочный пропуск, если попросту – «полупасок». Пограничные маклеры зарабатывают тем, что продают «полупаски», у кого родни за австрийской границей нет.

– И вы так спокойно об этом рассказываете? – удивился Фандорин. – Маклеры у вас клиентов прямо на п-перроне ждут?

На вопрос ответил начальник управления:

– Эраст Петрович, контролировать границу всё равно невозможно. Мелкая контрабанда неистребима. Вреда от нее мало, поэтому есть негласное распоряжение смотреть сквозь пальцы. Но маклеры сотрудничают с нами или с особым отделением пограничной стражи. Уговор такой: обо всех, кто похож на шпиона, немедленно сообщать. Австрийцы в последнее время обнаглели, так и шлют агентов, так и шлют. Благодаря маклерам многих выявляем. Ну, и наших людей, конечно, при необходимости маклеры переправляют на ту сторону.

– Ясно, – вздохнул Эраст Петрович. – Россия-матушка. Рука руку. Поручик, вы поговорили с этим Косятко?

– А как же. Клиент заказал ему не только «полупасок», но и «картéчку». Это такая особым образом вырезанная картонка, условный знак на случай, если остановит патруль. Чтоб не досматривали.

– Ну да, – развел руками Павлов в ответ на красноречивый взгляд. – Есть вода, то бишь деньги, – будет и ржавчина. Такова человеческая природа. Все по земле ходят, ангелов на свете мало.

– С этой философией я з-знаком… Скажите, поручик, а кормят у вас в ресторане п-прилично? Ужасно есть хочется.

– Лучше, чем на вокзале в Кельцах, не в обиду господину подполковнику будь сказано. Станция приграничная, много взыскательных пассажиров. Таких фляков, которые делает наш повар, ближе Варшавы не отведаете.

– Фляки так фляки, – пробормотал Эраст Петрович. Они уже подходили к зданию. – Откуда бы незаметно внутрь заглянуть?

Маленький, аккуратненький мужчина с безупречным пробором и лоснящейся бородкой сидел (разумеется, спиной к стене) за столиком между буфетной стойкой и дверью, которая, очевидно, вела на кухню. Постреливал туда-сюда острым взглядом, по которому всегда можно распознать существо из иного, ночного мира, только прикидывающееся обычным человеком. Желтый ранец стоял на полу, возле стула.

– В зале будем брать? – спросил в ухо Павлов, зачем-то перейдя на шепот, хотя наблюдали через окно. – Тогда надо поставить кого-то с той стороны кухонной двери. На случай если кинется бежать.

– Не нужно. П-побежит – догоню. Но возьмем мы его не в ресторане, где могут пострадать люди, а снаружи. Как только выйдет… Зуев, вы оставайтесь в коридоре. Незачем ему вас видеть во второй раз. Появится маклер – дайте знак, я к вам выйду и объясню, как действовать дальше.

– Слушаюсь, Эраст Петрович.

Завидев синий мундир Павлова, Цукерчек так и впился в жандарма глазами. Левая рука нырнула в карман пиджака.

Но подполковник держался отменно – со смехом рассказывал анекдот, вовсе не глядя в сторону буфета, а сел через три стола, спиной к преступнику. Тот некоторое время посверлил взглядом Эраста Петровича и, успокоенный элегантностью дорогого пальто с бобровым воротником, руку из кармана вынул. Агенты так богато не одеваются.

Не глядя на объект, посредством одного лишь периферийного зрения (этот способ наблюдения требовал специальной тренировки), Фандорин изучал того, кто несколько часов назад хладнокровно убил восемь человек.

Ничего «гадючьего» во взгляде Болеслава Ружевича с такого расстояния не усматривалось. Безобидный франтик, с изящными умеренными движениями и приятной улыбкой. Сделал умильную гримасу очаровательной златокудрой малышке, которая сидела за соседним столиком между папой и мамой. Девочка – ей было года три – засмотрелась на красивого дядю. Он подмигнул. Маленькая кокетка закрыла личико ладошкой. Подглядела между пальцев. Цукерчек высунул язык. Девочка захихикала. Симпатичнейшая сценка, прямо прелесть.

– Зуев, – тихо сказал подполковник, задание которого было наблюдать за входом – не подаст ли знак поручик. – Зовет. Объект не заметил?

– Нет. Он в ту сторону не смотрит. – Фандорин поднялся, сдернув салфетку. – Эй, любезный, где тут у вас клозет?

Прошел за официантом к выходу.

Зуев стоял в коридоре. С ним еще трое: двое крепких мужчин в одинаковых коричневых пальто и переминающийся с ноги на ногу субъект в кепи с наушниками.

– Мои ребята, – кивнул поручик на коричневых. – А это Косятко.

– По-ихнему, по-польски, значит «котенок», – хмыкнул один из агентов, мордатый. – Кис-кис, Котятка.

Маклер нервно улыбнулся, а поручик цыкнул на весельчака:

– Роток на замок, Шипенко! Это господин Фандорин. Тот самый.

Агент уставился на Эраста Петровича, будто на коронованную особу. Второй шумно сглотнул.

– Цо мне делать, пан начальник? – спросил маклер, мешая русские и польские слова.

– Подхóдите, даёте пропуск и к-картонку. Берете деньги. Уходите. Вот и всё, – объяснил Фандорин. – Вы, поручик, с агентами спрячьтесь куда-нибудь. Понадобитесь потом, когда я его уже возьму.

Снова заговорил Косятко – теперь по-польски, сильно волнуясь. Эраст Петрович разобрал только два слова: «złodziej» и «pociąg» («поезд»).

– Спрашивает, не один ли это из грабителей, перебивших охрану почтового вагона, – перевел поручик. – У маклеров свой «телеграф». Знают уже.

– Нет, – сказал Фандорин поляку. – Это просто австрийский шпион. Ничего опасного.

– Так, – кивнул тот, но, кажется, не поверил. Рука, дотронувшаяся до ворота, дрожала.

– Вот что, поручик. Я возвращаюсь в зал, а вы дайте ему успокоиться и запускайте.

Сел на место, не глядя на Цукерчека. Объяснил Павлову, что маклер нехорош, что нужно подождать.

– Пусть объект выйдет в коридор. Возьму, как м-миленького. Вы только проследите, чтобы кто-нибудь случайно под пулю не сунулся.

– Я помню, как вы тогда, в Твери на вокзале, брали японского агента, – с восхищением шепнул подполковник. – Я даже не разглядел, что именно вы сделали, а он, голубчик, уже лежит и только глазами хлопает… Как же мне повезло, что вы проезжали через Кельцы! Признаться, я уж думал – всё, моей службе конец. Так и вышло бы. Стал бы трясти этого несчастного Коркина, а он ни сном ни духом. Теперь же получится, что преступление раскрыто в тот же день и грабитель задержан. Я, конечно, доложу генералу и в министерство, что это стало возможно лишь благодаря вам, Эраст Петрович.

– Ну и г-глупо, – покривился Фандорин, одновременно наблюдая за Цукерчеком и – по отражению в лезвии столового ножа – за дверью. – Мне это совершенно ни к чему, а вам карьеру делать.

Почему бы не помочь приличному человеку и неплохому офицеру в продвижении по службе? В будущем может оказаться полезно.

– Что вы такое говорите! Мне чужие заслуги приписывать… – горячо начал возражать подполковник, но Эраст Петрович двинул бровями: внимание!

В ресторан вошел Косятко, и вид его Фандорину совсем не понравился.

Маклер уже не трясся, как давеча, но вжимал голову в плечи и чаще нужного моргал.

– Черт, глазки бегают, – пробормотал Эраст Петрович. – Будем надеяться, что сойдет за естественную для противозаконной сделки нервозность…

На всякий случай отодвинулся подальше от стола, чтобы, оттолкнув стул, сразу кинуться на преступника.

Ружевич, однако, глядел на приближающегося маклера безо всякой тревоги и улыбался, хотя левая рука снова сползла в карман.

Косятко наклонился, о чем-то пошептались. Произошел обмен – конверт на конверт.

– Загляни. Пересчитай деньги, – беззвучно подсказал Фандорин.

Но чертов маклер сунул конверт за пазуху, не раскрыв, и быстро, слишком быстро зашагал к выходу. Еще и вытер рукавом лоб.

– Нехорошо, – шепнул Эраст Петрович приподнимаясь.

А Цукерчек уже был на ногах. Правой рукой подхватил ранец. Точеное лицо исказилось бешеной гримасой, в левой руке будто сам собою появился «кольт».

– Judasz![9]9
  Иуда! (польск.)


[Закрыть] – крикнул убийца тонким голосом вслед маклеру.

Грохот выстрела. Плевок пламени. Дым.

Косятко дернулся вперед, словно кто-то со всей силы ударил его по затылку, и повалился лицом в пол.

Фандорин уже бежал к кухонной двери, чтобы отсечь преступнику путь отхода. Если кинется в коридор – там его примут поручик с агентами.

Но Ружевич метнулся к соседнему столу, где застыло от ужаса идиллическое семейство.

Сдернул со стула золотоволосую девчушку, перебросил через плечо и попятился к кухне, быстро двигая стволом револьвера вправо-влево. В зале многие повскакивали со стульев, и разобрать, кто тут жандарм, преступник не мог – лишь поэтому и не стрелял. Малышка пищала, сучила ножками.

– Не двигаться! – крикнул Фандорин подполковнику и сунувшемуся в дверь Зуеву. – Пусть уходит!

Цукерчек толкнул спиной створку, исчез на кухне. С той стороны грянул выстрел.

Эраст Петрович был уже у двери. Толкнул – подалась, но плохо. Что-то мешало ей открыться. Навалились Зуев и один из агентов, отворили.

Под ногами, на полу, лежал кто-то грузный, в белой куртке и поварском колпаке.

– Не будет больше фляков! – охнул поручик. – Ну, гадина…

И побежал через пар и чад кухонного отсека, опередив Фандорина.

Тот на миг склонился над лежащим.

Мертв. Выстрел в упор. Между глаз.

Ай да Цукерчек. Прикрылся ребенком. Убил человека, просто чтобы подпереть им дверь.

Стиснув зубы, Фандорин бросился вдогонку за остальными.

На перроне, слава богу, пассажиров не было – попрятались. Однако, ситуация выглядела паршиво.

Преступник не успел далеко оторваться и бежал не особенно быстро, но оба офицера и агенты не решались к нему приблизиться. Девочка уже не кричала и не двигалась, должно быть, лишившись чувств, однако стрелять было рискованно – не дай бог, заденешь. Если б иметь при себе оружие, можно было бы прострелить убийце ногу, но вооружиться Эраст Петрович не позаботился, уверенный, что легко возьмет субтильного Цукерчека.

– Не соваться! Я сам! – крикнул Фандорин, быстро догнав жандармов.

Ружевич вскинул руку с револьвером, быстро выстрелив четыре раза: в Эраста Петровича, в поручика, в одного агента, во второго. Запыхавшийся подполковник отстал и под пулю не попал.

Фандорин-то от выстрела увернулся; горячая волна лишь щекотнула висок и ухо, но трое остальных полетели с ног, будто кегли в кегельбане.

Теперь барабан «кольта» был пуст, и Эраст Петрович уже безо всяких зигзагов рванулся вперед.

Но меткий стрелок отшвырнул бесполезный револьвер, выдернул из-за пояса другой – семизарядный «наган», и пришлось перейти в партер. На этот раз пуля шевельнула Фандорину волосы на макушке.

Пришлось немного отстать, чтобы был люфт для маневра.

Следующие несколько секунд напоминали странный танец под аккомпанемент ударных. Цукерчек, семеня, отступал вдоль кромки перрона, оборачивался, стрелял. Эраст Петрович прыгал из стороны в сторону, приседал, раз даже перекатился по бетонному настилу. И считал выстрелы.

Второй. Третий. Четвертый. Пятый.

И тут влез подполковник Павлов.

– В сторону! – закричал он. – Эраст Петрович, в сторону!

Фандорин обернулся и увидел, что Сергей Кириллович припал на колено, оперся локтем и целит преступнику в ноги. Сообразил, наконец.

Увидел это и Цукерчек. Потратил предпоследнюю пулю на жандармского начальника. Расстояние было изрядное, шагов сорок, но снайпер не промахнулся – Павлов со стоном выронил оружие и схватился за бок.

Последний заряд Ружевич берег, наводя на Фандорина ствол, но не стреляя. Расстояние сокращалось, но меньше, чем на десять метров, с таким ловким стрелком приближаться было нельзя – не хватит самой молниеносной реакции.

На станционный путь въехал товарняк, извещая гудком, что следует без остановки и не снижает скорости. Когда паровоз поравнялся с началом платформы, то есть оказался уже совсем рядом, Цукерчек сделал нечто невообразимое: швырнул свою живую ношу вниз, на рельсы, а сам припустил по перрону со всех ног, придерживая прыгающий ранец.

Еще прежде чем сработала мысль, рефлекторно, Эраст Петрович спрыгнул вниз, быстрым движением подхватил маленькое тельце – и едва успел откатиться под настил.

С грохотом и лязгом, почти неразличимые одно от другого, мимо проносились вагонные колеса; с них летела пыль, комки грязи, мелкие брызги мазута.

Фандорин прикрывал собой ребенка и ждал. Пока не пронесется поезд, выбраться из-под перрона было невозможно.

Девочка лежала неподвижно. Личико было прозрачно и спокойно. Эраст Петрович попробовал пристроить головку поудобнее – и она без усилия обвисла. Как бутон на переломленном стебельке.

Девочка не дышала!

– Катастрофа, Эраст Петрович! Полная катастрофа! – Голый по пояс подполковник охал и морщился – ему бинтовали простреленный бок. – Зуев убит! Шипенко убит! Зайонц убит! А этот ушел, и теперь его не найти!

– Это я виноват, – мрачно сказал Фандорин. – Недооценил чутье и безжалостность выродка. Но я найду его. Дело п-принципа.

– Да как вы его найдете? Как? – надрывался Павлов. – Черт, доктор, полегче! С пропуском он перейдет границу где угодно! Пока запрос австрийцам, пока то, пока сё! Ищи-свищи!

– Я ч-частное лицо и формальностями не связан. Австрийская виза в паспорте есть. Найду.

– Да тут Краков близко, шерсть верст от границы! Это как иголку в стоге сена! …Господи, какое чудовище! Двести тысяч – черт с ними! Но тринадцать… нет, четырнадцать убитых! Ребенка не пожалел! … Нет, это невыносимо! Уймет ее кто-нибудь наконец? Доктор, оставьте вы меня, дайте лучше ей валериановых капель!

Собеседники еле слышали друг друга. В соседней комнате истошным бабьим воем заходилась мать погибшей девочки, приличная городская дама.