Читать книгу "Планета Вода (сборник)"

Повернулся и вышел. Не успел дойти до середины двора, как сзади послышались быстрые шаги. Это догоняла Аннушкина, бледная, с горящими глазами.

– Вы не посмеете его тронуть! – крикнула она, пытаясь перекрыть дорогу. – Я не позволю!

Схватила за руку. Она сейчас была похожа на птицу, защищающую от кошки выпавшего из гнезда птенца.

Фандорин отодвинул Людмилу Сократовну, словно она была неодушевленным предметом, и зашагал дальше.

Внутри постройки было нечто вроде прихожей, откуда вело три двери. От центральной тянуло морозом – там несомненно находился ледник. Слева, вероятно, была кладовка или подсобка – снаружи висел замок. А вот от правой тянуло ароматом дорогого табака.

– Господин Ольшевский! – позвал Эраст Петрович и постучал в створку. – Я к вам!

Сзади скрипнула ступенька. Фандорин оглянулся – и едва успел увернуться от скальпеля, целившего ему прямо в горло. За первым ударом последовал второй, третий, четвертый. Ощеренное, искаженное яростью лицо докторши было ужасно, движения быстры и точны.

– Убью! Убью, …! – выкрикивала Аннушкина, присовокупляя короткие, совершенно непечатные словечки. И где она только их набралась? Не в Швейцарии же? – Здесь, …, в морге, ты и останешься!

Какая энергичная дама, думал Эраст Петрович, отступая. И очень утомительная.

Вот отступать стало некуда, и пришлось применить оглушающий удар в лоб. Людмила Сократовна уронила хирургический инструмент, отлетела к стене, сползла по ней и осталась сидеть, склонив голову на плечо.

Лишь когда в помещении стало тихо, дверь, в которую давеча постучал Фандорин, приотворилась. Выглянул щуплый молодой человек, удивительно похожий на горностая: длинное тело, короткие руки и ноги, треугольная головка с оттопыренными маленькими ушами и двухцветные волосы – сверху рыжие, а брови черные. Манера тоже была горностаевская – пугливая.

– Кто вы? – пискнул террорист жидким, дрожащим голосом. – Что вам нужно?

– Во-первых, не пугайтесь, – сказал ему Фандорин как можно миролюбивей. – Я не собираюсь вас арестовывать. В политику я не вмешиваюсь. Во-вторых, не волнуйтесь, с вашей невестой всё в порядке. Она просто п-перевозбудилась. Немного посидит и будет свежее прежнего.

Услышав, что арестовывать его не будут, молодой человек дрожать мгновенно перестал. А взволнованным по поводу невесты он не выглядел и раньше. Даже не посмотрел, что с ней.

– П-позволите?

Ольшевский посторонился, и Эраст Петрович вошел в маленькую комнатку с низким потолком.

Топчан, стол с остатками еды, полная окурков пепельница. И маленькое окно – пыльное, но с отличным обзором.

– Здесь, стало быть, три недели и сидите?

– Лучше, чем в карцере. Или в могиле, – ответил двухцветный, зорко оглядывая нежданного гостя. – Вы кто? Не похожи на полицейского.

– И тем не менее я расследую преступление. Но не ваш побег, а убийство игуменьи.

Ольшевский кивнул, уже совершенно успокоившись.

– Вот оно что. А я наблюдаю, как вы тут с этим хорьком прокурорским ходите, – он мотнул головой в сторону окошка, – и не возьму в толк: кто такой? Я-то вам зачем? Не думаете же вы, что это я курицу черноперую прикончил? Посмотрите на меня. Похож я на психа, который станет тыкать кого-то иголками? Вы ведь интеллигентный человек и не верите в страшных жидов, добывающих христианскую кровушку для мацы.

Сказано было с мягкой иронией и обаятельной улыбкой. Однако суетливый молодой человек сразу не понравился Фандорину – тем, что не проявил никакого участия по отношению к женщине, столь яростного его оберегавшей, а уж после «черноперой курицы» у господина Ольшевского и вовсе не осталось шансов вызвать у Эраста Петровича симпатию.

– Так б-безвылазно тут и сидите? Даже по ночам не выходите – размяться, п-прогуляться?

– Чтобы меня Шугай зацапал? – доверительно, как у своего, спросил Ольшевский. – Вы ведь, конечно, слышали про этого лесного Чингачгука? Нет уж, мерси за такие прогулки. Я лучше здесь посижу. Скальп целее будет.

– Но в окошко-то вы ведь смотрите, за неимением других развлечений. И многое видите. Ночь с двенадцатого на тринадцатое августа, когда произошло убийство, помните? Что-нибудь необычное з-заметили?

Беглый каторжник обрадовался вопросу.

– Простите, как ваше имя-отчество? А я Борис Ольшевский, просто Борис, очень приятно. Действительно приятно – давно не общался с культурными людьми. Знаете, Эраст Петрович, я здесь много думал об этом чудовищном злодеянии, ибо досуга у меня, как вы можете догадаться, более чем достаточно, и готов поделиться с вами своими умозаключениями. Ничего экстраординарного в ту ночь не было, я бы услышал – у меня на нервной почве очень чуткий сон. В отличие от Милочки я не верю в то, что убийство мог совершить Чингачгук. Во-первых, сложновато для дикаря. Во-вторых, как бы он, спрашивается, туда попал, на Парус?

Оратор гордо посмотрел на слушателя: оценил ли тот блестящую дедукцию.

– Кто же п-преступник, по-вашему?

– Не преступник, а преступница. Известно ли вам выражение «герметическая ситуация»? Я люблю читать зарубежные романы про сыщиков, это развивает интеллект. Когда в силу каких-то причин существует жестко ограниченный круг подозреваемых и никто иной совершить преступление не мог, это в криминалистике называется «герметическая ситуация», по имени древнего мага Гермеса Трисмегиста, который умел запечатывать стеклянный сосуд при помощи волшебного заклинания. Здесь именно такой случай. Игуменью мог прикончить лишь кто-то из обитательниц острова. Они там в своем монастыре запечатаны, как в колбе. Таким образом, подозреваемых только трое.

– Почему т-трое? Монахинь ведь четыре.

– Одна дежурила в больнице. Так заведено: кто-то из них всегда оставался на ночь.

А вот это было нечто новое. Фандорин, уже готовый к тому, что ничего кроме пустой, велеречивой болтовни не услышит, быстро спросил:

– К-кого именно не было в обители?

– Еввулы, иеромонахини. Отвратительная мымра, злющая и сварливая. Она даже на игуменью всё время порыкивала. Я их всех со своего наблюдательного пункта изучил. В принципе, убийство могла совершить каждая. Сейчас я вам их опишу. Во-первых, там есть жуткая древняя старуха, которая никогда не вылезает наружу. Чуть ли не сто лет ей. Ее я не видел, только слышал про нее. Кажется, бодрая – обшивает всю больницу, вяжет пуховые пледы, очень недурные – легкие и теплые. А чем шьют и вяжут? – Ольшевский важно поднял палец. – То-то.

– Зачем столетней даме д-драгоценное распятие? – пожал плечами Фандорин.

– В этом возрасте нередко впадают в маразм и совершают самые дикие поступки. Померещилось что-то бабе Яге, и давай иголками тыкать. Вполне возможная версия.

– Хорошо. Дальше.

– Запросто могла выкинуть такую штуку и идиотка.

– Кто?

– У них там идиотка живет. Монголоидный синдром, знаете? Поросячьи глазки, еле лепечет. Ничего не соображает. Кто кроме полоумной будет сотни раз тупо тыкать иголкой?

– Например, тот, кому очень хочется б-богатства.

– В самую точку попали! – восхитился Ольшевский. – Я сразу увидел, что имею дело с человеком острого ума. Про первые две версии я вам рассказал для полноты картины. Но лично я убежден, что убийство совершила девчонка-послушница Ия. По виду тихая такая мышка-незабудка, но в тихом омуте сами знаете кто водится. А уж в душе у юных девиц часто творится такое! Воображаю себя на месте этой Иечки. Мне восемнадцать, я заживо похоронен в монастырском склепе, а жизненный сок бродит, ужасно хочется всего-всего: свободы, удовольствий, праздника – а больше всего денег, которые всё это могут дать! – Глаза революционера засверкали. – И совсем рядом, в нескольких шагах, спрятано огромное богатство. Сто тысяч! Да на такие деньжищи можно… – Он задохнулся. – …Куда угодно, что угодно! Поневоле с ума сойдешь. Будь я Иечкой, всю голову себе сломал бы, как заполучить алмазное распятие. А вы нет? В восемнадцать-то лет? Только честно.

Эраст Петрович молчал, осмысливая услышанное.

– Вот и я о том же, – по-своему понял его молчание Ольшевский. – Главный закон бытия знаете какой? Удача приходит только к недостойным. Вроде этой дуры Февроньи. Подвалило ей счастье, а она и воспользоваться не сумела. Вот вы человек достойный, это невооруженным глазом видно. Скажите, вам хоть раз повезло в жизни? Лично мне – ни разу. Послушайте, Эраст Петрович. Я почему-то испытываю к вам инстинктивное доверие. Помогите мне выбраться отсюда! – Затворник умоляюще сложил руки. – Я с ума здесь сойду, в этом морге! Вытащите меня!

До чего несимпатичная парочка – что Людмила, что ее Руслан, подумал Фандорин. Женщина-удав, способная любить только кроликов, и мужчина-клещ, которому все равно к кому присосаться.

– Помогите себе сами, – сухо сказал Эраст Петрович. – Хоть раз в жизни. А еще лучше помогите вашей невесте. Она ведь так там и валяется. Побейте ее по щекам, дайте воды.

Во двор, где уже смеркалось, он вышел мрачный и озабоченный.

Древняя старуха, инвалидка с монголоидным синдромом и какая-то мышка-незабудка? Ничего себе герметический детектив.

Неофициальный визит

У докторского флигеля, озираясь по сторонам, топтался Клочков.

– Эраст Петрович! А я стучу, никто не отзывается…

– Людмила Сократовна показывала мне т-территорию, – не вдаваясь в подробности, сказал Фандорин. – Что-то вы быстро обернулись. Нашли Шугая?

– Он сам ко мне вышел. Я и позвать не успел. Только собирался крикнуть – вдруг сзади за плечо. Я чуть не подпрыгнул. Бррр! – Титулярный советник передернулся. – Стоит, смотрит. Он молчаливый, Шугай.

– Почему вы его не привели?

– Не захотел. Я говорю, человек от Хозяина, тебя требует. Он показал рукой вокруг, повернулся – и исчез. Это значит: «Я здесь, пусть приходит». Уверен, что он и сейчас нас разглядывает… – Сергей Тихонович нервно обернулся на опушку. – Не отложить ли до утра?

– З-зачем же? Пока не стемнело, поговорю с вашим Чингачгуком.

– Как вы его назвали? – хихикнул товарищ прокурора. – Похож. Действительно, персонаж из Фенимора Купера. Только там Кожаный Чулок, а этот Кожаный Валенок. Он в валенках ходит зимой и летом, Шугай…

Эраст Петрович уже шагал к лесу – широко и быстро, так что Клочкову пришлось догонять бегом.

Вошли по тропинке в густую тень сосен, самые верхушки которых еще отливали малиновым отсветом зашедшего солнца.

– Вот здесь мы с ним расстались, – задыхаясь, показал Сергей Тихонович на маленькую лужайку. – Эй, Шугай! Где ты? Иди сюда!

Тишина.

– Шугай! Я же знаю, ты здесь! Выйди!

Фандорин поднял палец: помолчите. Закрыл глаза, отключил слух. Обычные органы чувств в чаще помочь не могли. Если лесной человек решил поиграть в прятки, его не увидишь и не услышишь. Однако существовал еще один рецептор, называемый «чувство кожи», реагирующий на чужой взгляд, особенно если взгляд был сосредоточенным и таил в себе опасность. Развить в себе «чувство кожи» непросто, это требует долгой тренировки.

Постояв в полной неподвижности с минуту, Эраст Петрович без колебаний повернулся и направился к старой раздвоенной сосне. До нее было не более пятнадцати шагов.

От ствола, уже не таясь, отделилась невысокая плотная фигура. Человек был в меховой шапке, нагольной куртке и коротких обшитых кожей валенках.

Приблизившись, Фандорин увидел, что лицо у человека странное. Кожа глиняного цвета и глиняной же фактуры; рот безгуб, глубоко провален, и кончик загнутого носа почти встречается с острым подбородком.

На плотно стянутых ремнях заплечный мешок. Из правого валенка торчит палка – нет, не палка, а трубка. Из нее охотник, надо полагать, и стреляет иглами. К поясу прикреплен широкий нож в узорчатых ножнах.

Начинать разговор Эраст Петрович не торопился, внимательно рассматривая охотника. Шугай тоже разглядывал незнакомца. Припухшие веки были полузакрыты, в узких щелках посверкивали тусклые огоньки.

– Ну здравствуй, Шугай, – наконец произнес Фандорин. – Ты-то мне и нужен.

Молчание. И неясно – понял или нет.

– Где ты был в ночь, когда убили монахиню?

Ни слова, ни движения.

– Отвечай господину Фандорину! – прикрикнул сзади Клочков. – Это очень большой начальник! Хозяин рассердится. Где ты был той ночью? Говори!

А Эраст Петрович повторять вопрос не стал – просто смотрел Шугаю прямо в его щелки и ждал.

Через полминуты, а может быть, и через целую минуту зытяк коротко сказал:

– Тут. – И слегка качнул головой на деревья.

– Что делал?

– …Смотрел, – опять очень не сразу прозвучал ответ. Рот был беззуб, поэтому получилось «шмотрел». Снова кивок – теперь в сторону больницы.

– А на реку смотрел?

Голова в меховой шапке едва заметно качнулась.

– И на берег не ходил?

Молчит. Неохотно двинул подбородком влево, вправо.

– Сними шапку! – оглушительно гаркнул Фандорин – титулярный советник от неожиданности ойкнул. – Шапку долой, когда разговариваешь со статским советником, с-скотина!

Шугай смотрел неподвижно, глиняная морда никаких эмоций не выражала.

Бешено выругавшись, Эраст Петрович сдернул с охотника головной убор и отшвырнул. Подброшенная сильной рукой, шапка взлетела высоко и обратно не упала.

Все трое посмотрели вверх. Шапка зацепилась за ветку и покачивалась там, метрах в пяти или шести от земли.

– Сам виноват, хам, – проворчал Фандорин, кажется, уже сожалея о своей вспышке. – Остался без шапки.

Охотник развернулся. Бесшумной, слегка раскачивающейся походкой подошел к сосне и вдруг очень быстро и ловко полез вверх по совершенно гладкому стволу.

– Ну его к черту, м-могиканина этого. Идемте, Сергей Тихонович.

Титулярный советник, оглядываясь назад, сказал:

– Зачем вы так? Теперь он с вами вообще говорить не станет. И потом, он злопамятный…

– Чингачгук уже и так сообщил мне всё, что я хотел з-знать. А злопамятность вредоносна прежде всего для того, кто таит в душе зло, – назидательно ответил Эраст Петрович. – Скажите лучше, где будем ночевать. Госпожа Аннушкина вряд ли окажет нам г-гостеприимство.

– Прямо в больнице можно. Все палаты пустые.

– Вот и располагайтесь. Отдыхайте. А я п-погуляю.

Сергей Тихонович жалобно сказал:

– Я понимаю… Я вышел у вас из доверия, потому что не рассказал про Шугая. И еще эти взятки морфием… Но я очень хочу стать другим, поверьте. – Он сжал тощую руку в кулак, помогая себе жестами. Слова давались ему с трудом. – Для меня невероятно важно, чтобы вы мне поверили… Я не знаю, что бы я сделал, лишь бы заслужить ваше уважение. Как это сделать, как?

– Ну, для начала вы могли бы достать вон ту штуку, оттопыривающую правый карман ваших брюк, – жестко сказал Фандорин. – Вынимайте, вынимайте.

– Как вы…? Откуда? – пролепетал титулярный советник.

Вытащил из кармана металлическую коробочку – точь-в-точь такую же, как выброшенная в реку.

Эраст Петрович взял, открыл. Шприц, пузырек с прозрачной жидкостью.

– Очень просто. Когда я выкинул ту, вы первым делом непроизвольно схватились за к-карман.

– Выкиньте и эту! – воскликнул Сергей Тихонович. – Она меня мучает! В ней будто сидит крошечный черт и искушает меня, искушает! Но я не поддался!

– Нет. – Фандорин вернул коробочку. – Пусть искушает. Я хочу, чтобы завтра утром вы предъявили мне пузырек. По-прежнему запечатанным. В прошлый раз я был рядом и помог вам. Теперь вы должны научиться справляться в одиночку. Сейчас я покажу вам, как концентрировать и направлять энергию Ки самостоятельно, пожелаю хорошей ночи и оставлю. Увидимся утром.

– Я попробую! Нет, не попробую. – Клочков приложил ладонь к сердцу, будто давал присягу – Я клянусь!

– Вот и п-прекрасно.

* * *

Вначале ночь была беспросветно темной, будто на мир опрокинулась гигантская склянка черной туши. Однако за час до полуночи тучи раздвинулись, в прореху без интереса заглянула рыхлая луна, и ее лучи лениво нарисовали серебристую полосу реки, щетинистые лесные берега и белый прямоугольник между ними – остров действительно очень похожий на натянутый ветром грот-парус, хотя никакого ветра не было.

Если бы кто-то внимательно посмотрел на реку, то заметил бы нечто поразительное и пугающее – темный силуэт лодки, которая двигалась сама по себе: поднимались и опускались весла, с лопастей стекала посверкивающая вода, но гребца не было.

Черный облегающий костюм и черная маска с прорезями для глаз – ночной наряд клана «крадущихся», для того и существовал, чтобы мастера тайных ремесел нельзя было разглядеть и в пяти шагах.

Фандорин греб осторожно, без всплеска, стараясь к тому же держаться в тени утеса. Лодку на больничной пристани он выбрал самую легкую, уключины смазал, так что движение по воде было бесшумным.

Сначала он подплыл прямо к помосту, от которого вверх, к поднятой корзине лифта, тянулись два троса. Потрогал их – скользкие, натертые смолой. По таким не влезет и ниндзя.

Вернулся в лодку, медленно поплыл вдоль обрыва, внимательно его осматривая.

Откос был вертикальный, с гладкой поверхностью, отполированной весенними разливами. Высота метров десять-пятнадцать. «Крадущийся» при помощи особых клиньев безусловно вскарабкался бы, но откуда ему здесь взяться?

Обогнув остров и оказавшись со стороны, противоположной больнице, Эраст Петрович прошептал: «А вот это уже т-теплее».

На краю сплошной белой стены темнела выбоина – будто наполовину обломанный и сгнивший зуб. Расстояние доверху было почти вдвое меньше, и цвет камня иной.

Приблизившись, Фандорин увидел, что это вкрапление породы, отличной от основной массы утеса. Тоже известняк, но не белый, а серо-желтый, притом мягкий – бугристый и пористый.

Интересно.

В камне было множество дырок и промоин. В одну, глубокую и узкую, до половины вошло древко весла. Эраст Петрович вбил его поглубже, привязал лодку. Потом оперся ногой и стал карабкаться.

Подъем требовал некоторой сноровки, физической силы и, конечно, смелости, однако ничего особенно трудного собою не представлял. Для человека, способного влезть на сосну, – пара пустяков. Конечно, спускаться намного труднее, но ведь можно просто спрыгнуть в воду, не так уж это высоко…

Это был первый из вопросов, ради которых Фандорин затеял ночную прогулку. Поднявшись на скалу (что не заняло и десяти минут), он получил вполне удовлетворительный ответ.

Вторую цель предприятия Эраст Петрович назвал про себя «неофициальным визитом».

Если постороннему человеку, да еще мужчине, попасть в обитель Утоли-мои-печали обычным образом невозможно, есть и другие способы. Например, такой.

Наверху «обломанного зуба» оказалась площадка размером с небольшую комнату, расположенная ниже уровня основного утеса. Наверх вела высеченная в камне лестница, которая упиралась в калитку – кажется, запертую.

Фандорин вспомнил, как докторша упомянула некий Игумений Угол, куда настоятельница спускалась для уединенного моления. Несомненно, это он.

Значит в этом закутке, женщина, которую он когда-то любил, бывала каждый день, в полном одиночестве…

Эраст Петрович попытался представить ее здесь – и не получилось. Очень уж странное было место. Основная часть зачем-то огорожена металлической сеткой в мелкую клетку. Такими обносят курятники, чтобы самые маленькие цыплята не разбежались. Зачем тут ограда?

Внутри, у каменного обрыва – какая-то дощатая будка, едва различимая в густой тени. Фандорин включил электрический фонарик.

Это был киот, какие ставят для убережения икон на перекрестках или паломнических маршрутах. Луч осветил крест на миниатюрном куполе, образ в поблескивающем окладе, потухшую лампаду на цепочке.

Пол киота был приподнят, и там возвышалось нечто вроде закрытой скамейки. Во время моления на настил преклоняют колени, чтобы они не касались земли, а на скамеечку опираются локтями молитвенно сложенных рук.

Эраст Петрович долго светил туда, где игуменья Феврония год за годом молилась о чем-то своему взыскательному Господу. Нет, это была какая-то другая женщина, ничего общего не имевшая с ней. Та же – но уже не та. От этой мысли почему-то стало немного легче, и слава богу, а то очень уж сжималось сердце.

Фандорин хотел выключить фонарик, как вдруг на земле, под настилом, что-то шевельнулось. Направил свет ниже – и обмер.

Из-под киота, посверкивая чешуей, выползала змея. За ней вторая. Третья. Четвертая. И еще. И еще.

Уж на что Эраст Петрович был человеком маловпечатлительным, но поневоле попятился – еще шаг, и опрокинулся бы с обрыва. Взмахнул руками, еле удержал равновесие. Свет погас.

Что за наваждение?

Он заставил себя вернуться к ограде и снова нажал кнопку, почти уверенный, что галлюцинация рассеется.

Но нет, по ту сторону сетки, извиваясь, копошились змеи. Это были гадюки, штук восемь или десять. Одна, ослепленная светом, свирепо прыгнула вперед, куснула проволоку острыми зубами. За нею, шипя, преграду атаковали еще две рептилии.

Фандорин знал, что змеи легко впадают в ярость при виде всего необычного. Но все же в неистовстве, с которым гадюки одна за другой кидались на сетку, разевая пасти, было нечто мистическое. Маленькие глазки злобно блестели, длинные жала трепетали от злости.

Спокойно, сказал себе Эраст Петрович. Это всего лишь гадюки обыкновенные. А «жало мудрыя змеи» – двойная чепуха. Во-первых, раздвоенный язык не жало, а во-вторых, змеи чрезвычайно глупы. Так и будут грызть железку, пока не отойдешь.

Зачем ограда – ясно. Но это единственное, что здесь понятно…

Всё еще не оправившись от потрясения, то и дело оглядываясь на серпентарий, он стал подниматься по ступенькам.

Калитка, в которую уперлась лестница, действительно оказалась заперта, но это препятствие Фандорина надолго не задержало – он подтянулся на руках и перемахнул на другую сторону.

Пружинисто, бесшумно приземлился на корточки – и слишком поздно, уже в прыжке, заметил, что прямо перед ним, в двух шагах, стоит, раскинув руки и запрокинув лицо к сияющей луне, девушка в белом, с распущенными светлыми волосами. С такого расстояния не заметить Эраста Петровича, пускай даже в черном костюме «крадущихся», она не могла. И всё же, казалось, не заметила. Осталась в точно такой же позе. Худенькое личико с полузакрытыми глазами было совсем юным и пугающе неподвижным. Грудь не поднималась. Тонкие ступни были изогнуты – как у балерины, собравшейся встать на пуанты и вдруг застывшей на середине движения.

– Кто вы? Что с вами? – тихо сказал Фандорин распрямившись. – …Вы меня слышите?

Он протянул руку, осторожно коснулся плеча девушки, готовый к тому, что рука пройдет насквозь – очень уж это полупрозрачное создание походило на призрак. После змей Эраст Петрович уже ничему бы не удивился, даже привидению. На странном острове могло произойти что угодно.

Но плечо было живое, теплое.

Девушка отпрянула, однако головы не повернула. Развернулась и с тихим шорохом, на цыпочках, легкая и невесомая, побежала прочь по дорожке мимо клумб. Исчезла за жасминовым кустом, будто ее и не было. Фандорин тряхнул головой, протер глаза.

Нет, это было не видение. На песке остались скользящие узкие следы.

– Фигурант номер один, – сказал себе Эраст Петрович вслух, чтобы вернуться в ясный, рациональный мир дедукции. – Вероятно, послушница Ия, которую господин Ольшевский считает г-главной подозреваемой. Во всяком случае, явно не иеромонахиня Еввула, не столетняя старуха, и не девочка с монголоидным синдромом.

Предположение казалось резонным, однако яснее и рациональнее ситуация не стала.

Фандорин прошелся по аллее, петлявшей между клумбами, кустами и цветниками. Рекогносцировка заняла всего две или три минуты. Обитель была с пятачок: в какую сторону ни пойдешь, упираешься в оградку, и за ней обрыв.

Посередине деревянная часовня. В неглубокой естественной выемке, где меньше ветра – длинный узкий дом с пятью окнами и пятью дверями – «скит». Больше ничего.

Двигаясь не по аллее, а по траве, чтобы не оставлять на гладком песке отпечатков, Эраст Петрович приблизился к первому окну, в котором слабо мерцал свет. Осторожно заглянул.

О господи…

На полу гроб. В нем женщина со сложенными на груди руками. Вся в черном, только на лбу белая повязка с вышитым черепом и костями. В изголовье ровно горит высокая свеча.

Еще одна смерть?!

Но нет. Приглядевшись, Фандорин увидел, что «покойница» дышит. Она просто спала. Костлявое немолодое лицо, суровая складка рта, поджатого даже во сне. Сцепленные пальцы слегка подрагивают, будто пытаются что-то ухватить. Судя по клобуку, это была иеромонахиня.

– Госпожа Еввула, мое почтение, – прошептал Эраст Петрович и с несколько натужной иронией поклонился, чтобы отогнать жуть, которой веяло от этой картины.

Переместился к следующему окну. Посветил фонариком. Смятая, но пустая постель. На полу два башмачка очень маленького размера – пожалуй, они были бы в пору таинственной девице, порхающей по саду.

У третьего окна включать фонарик не пришлось – там тоже горел свет, но не свеча, а подвешенная к потолку керосиновая лампа. Еще прежде, чем Фандорин заглянул внутрь, ему послышался диковинный шелестящий звук, словно кто-то тихо, безостановочно хихикал.

Так оно и было.

У стола сидела девочка-подросток с широким, будто распухшим лицом, азиатским разрезом глаз и расслабленно обвисшей нижней губой, с которой свисала ниточка слюны. Девочка что-то нашептывала и беспрестанно посмеивалась, сосредоточенно повторяла какое-то движение, всё время одно и то же. Фандорин опустил взгляд ниже – и вздрогнул.

В левой руке инвалидка держала тряпичную куклу, в правой – длинную булавку. И тыкала, тыкала, тыкала острием. Кольнет – хихикнет. Кольнет – хихикнет.

С бьющимся сердцем Эраст Петрович отодвинулся. Перешел к следующему окну, думая, что после такого зрелища его уже ничем не прошибешь.

И ошибся.

В келье было темно, поэтому он включил фонарик. Посветил внутрь – и сразу погасил, чуть не вскрикнув.

Прямо у рамы, на расстоянии вытянутой руки, сидела высохшая старуха с проваленным ртом, шишковатым носом и широко раскрытыми стеклянными глазами. Ее пальцы быстро-быстро двигались, шевеля спицами. Ведьма что-то вязала. В полной темноте.

Фандорин пригнулся. Яркий свет должен был ослепить старуху, человека разглядеть она не могла. Пусть подумает, что это полыхнула зарница. Или что примерещилось.

Но за стеклом не было никакого движения.

Похоже, это я тут привидение, подумал Эраст Петрович. Меня не замечают. Можно было не трудиться, переодеваясь в черное.

Оставалась последняя келья, пятая, и, ведя с самим собой совершенно необязательный диалог, Фандорин оттягивал миг, когда придется туда войти. Метод исключения со всей определенностью указывал, что именно там жила и умерла страшной смертью игуменья.

Наконец, стиснув зубы, Эраст Петрович направился к крайней двери.

– Надо произвести осмотр места преступления, – сказал он себе. – Действовать по стандарту. Все эмоции – потом.

Открыл незапертую дверь, решительно переступил через порог.

Включил фонарик.

В первую минуту без эмоций получилось.

Так. Следы обыска. Всё перевернуто вверх дном, подушка и подстилка на кровати выпотрошены.

Это что? Ларец, пустой. Замок выломан. Очень интересно.

Ого, даже под пол залезли. Он приподнял вывернутую доску, положил на место, снова вынул. Совсем рассохшаяся, почти не скрипит.

Но потом спокойная работа закончилась.

Луч осветил большое темное пятно на полу под железной кроватью. Эраст Петрович понял, что это засохшая кровь, и его заколотило.

Он опустился на доски, провел по ним рукой и замычал от нестерпимой боли.

Невозможно, невозможно, невозможно!

Здесь, прямо здесь, она умирала в невыносимых муках. Беспомощная, не могущая даже вскрикнуть…

«Я тебя найду, кто бы ты ни был», – прошептал Фандорин, и эта мысль помогла ему взять себя в руки.

Он задвигался с удвоенной скоростью, осматривая комнату сектор за сектором и ничего не упуская. Задержался только у стены, к которой были прикреплены две фотографии.

Какой-то длиннобородый архиерей и очкастая монашка. Вероятно, умершие – под каждым снимком по оплывшей свечке. Эти неизвестные Эрасту Петровичу люди для нее что-то значили. Больше, чем тот, кого она когда-то, в прежней жизни, любила.

Семнадцать лет они двигались каждый в свою сторону. Нет, двигался он, она всё время находилась в одной точке, но при этом переместилась много дальше. Забыла его, наполнила свою жизнь иным смыслом. А потом какая-то нечеловечески жестокая тварь эту жизнь оборвала.

Ничего, тварь свое получит, подумал Эраст Петрович, идя от скита к обрыву. И не по-христиански улыбнулся.

Кажется, тут есть за что зацепиться.