Читать книгу "Планета Вода (сборник)"

Лебедик-Голем

Найти иголку в стоге сена не так трудно, как можно подумать. Если точно знаешь, чтó ищешь.

Как-то раз, расследуя одно необычное преступление в Ковно, Эраст Петрович познакомился с очень занятным господином – еврейским сыщиком. Оказывается, есть на свете и такие: не криминалисты еврейской крови (таких-то сколько угодно), а сыщики, специализирующиеся исключительно на преступлениях в еврейской среде. Фандорин узнал, что на широких пространствах Восточной и Центральной Европы существует особая страна, не имеющая собственной государственности: большой мир с населением в несколько миллионов человек; целый архипелаг, состоящий из еврейских кварталов и местечек. Эта не нанесенная на карты держава существует сама по себе, почти не соприкасаясь с казенными институциями. В «Идишланде» свой язык и религия, свои обычаи и культура, свои свахи и акушерки, свои школы и академии, свои авторитеты и изгои. И свои преступления, не всегда совпадающие с официальным уголовным кодексом. А где есть преступники, там есть и сыщики.

Рав Шабтай, в обычной жизни преподаватель иешивы, расследовал только преступления, совершенные евреями против евреев – такие, в которые незачем посвящать «гойскую» власть. Этого тихого человека с обманчиво мягкими манерами знали, чтили, а кому положено и побаивались от Риги до Кишинева и от Киева до Вены. Сначала Шабтай никак не желал делиться с Эрастом Петровичем информацией и уклонялся от всяческого сотрудничества. Долго приглядывался, примеривался. Наконец осторожно спросил, нет ли в господине Фандорине хоть немножечко еврейской крови. Эраст Петрович соврал, что есть – у покойного отца было отчество «Исаакиевич». И всё волшебным образом переменилось. Отлично поработали вдвоем, и Фандорин научился у коллеги многим полезным вещам.

У рава Шабтая, например, была собственная классификация сложных расследований, которые он делил на две категории: вензухен (то есть, «кого искать») – если личность преступника невыяснена, и возухен («где искать») – если требуется установить местонахождение объекта, чья виновность очевидна. В каждой из двух категорий имелись виды и подвиды; соответственно варьировалась и методика. Причем «возухен» считалось расследованием более сложным, ибо Вселенная Б-га обширна, и, если преступник скрылся, не оставив следов, найти его не проще, чем знакомую блоху в шерсти у незнакомой дворняжки (еврей сыщик любил сочные метафоры).

Шабтай умел из голой психологии и теоретизирования, то есть из ничего, из воздуха, вычислить траекторию движения объекта. И почти никогда не ошибался.

Метод назывался «Лебедик-Голем», что буквально означает «Оживший Голем» – в память о глиняном чудовище, которое соорудил и заставил двигаться пражский кудесник Махараль. Точнее всего красивое идишское название следовало бы перевести скучным термином «психологическая реконструкция».

Именно ею Фандорин и занялся, когда, переправившись через границу, взял на австрийской станции с непроизносимым названием Szczakowa краковского извозчика. Ехать было немногим более получаса. Чтобы «оживить Голема», этого времени вполне хватило.

Первое правило рава Шабтая гласило: «Стань Големом и пойми, как этот урод видит мир своими глиняными глазами».

Чтобы угадать дальнейшие действия урода по имени Болеслав Ружевич и по кличке Цукерчек, требовалось перестать считать его уродом, ибо сам он себя к таковым, конечно же, не относит. Просто это человек, который воспринимает жизнь особенным образом, не как все. Там иные ценности, иное Добро и иное Зло.

Как устроен мир педантичного, аккуратного, легко убивающего, абсолютно безжалостного, но при этом высоко ценящего красоту человека? Что ж, в профессиональной карьере Фандорина встречались и такие.

Во-первых, в мире подобного… человека (заставил себя повторить Эраст Петрович) есть только одна настоящая, живая личность, чьи чувства, страдания и удовольствия имеют ценность – он сам. Все остальные люди – куклы. Они могут быть либо помехой, либо средством для достижения целей, и больше ничем.

Во-вторых, особого внимания заслуживает обсессия, связанная с чистотой. Для Цукерчека грязь – это агрессивное вторжение нечистой внешней среды. Любая неаккуратность, запачканность мучительны.

В-третьих, я (Фандорин перешел на первое лицо) очень одинок. Я не вступаю в связи с женщинами, потому что они будут трогать меня своими руками и бр-р-р губами. У меня нет и никогда не было друзей.

Подумав, Эраст Петрович сделал к этому пункту уточнение. У такого субъекта нет друзей и он не нуждается в подельниках, но иногда бывают покровители, к которым он относится с сакральной почтительностью: в том случае, если счел кого-то себе ровней или даже существом высшего порядка. Но и с патроном у «аккуратиста» отношения всегда неблизкие, дистанционные. В 1895 году (это было в Сан-Франциско) Эраст Петрович имел дело с профессиональным убийцей из китайской Триады, мастером своего жестокого ремесла, который верой и правдой служил «красному жезлу», главарю банды. Просто близнец Цукерчека, только без бородки и с косой: та же аккуратность, маниакальная чистоплотность, безжалостность. Одиночка получал от босса задание и сам решал, как его выполнить.

В-четвертых, после неудачной попытки ареста мне пришлось бегать, а потом несколько верст идти пешком по зимней слякоти, – вновь «оживил Голема» Фандорин. Я вспотел, и это отвратительно. Я испачкал свои белые гамаши, забрызгал чудесные светлые брюки и серое пальто.

Эраст Петрович до того сросся со шкурой ясного, логичного, одинокого любителя чистоты, что ему сделалось физически нехорошо – его собственная одежда после прыжка на железнодорожные пути и сидения под перроном тоже была в далеко не идеальном состоянии. Он заерзал на кожаном сиденье, зачесался.

Нет уж, лучше перейти на третье лицо.

В-пятых, Цукерчек любит удобство и роскошь: дорого одевается, путешествует первым классом.

В-шестых, у него полным-полно денег…

А дальше, спасибо методу, всё стало очевидно.

Сначала Ружевич, конечно, отправился в магазин купить новое белье и новую одежду вместо испачканной.

Потом, естественно…

– Эй, приятель! – Эраст Петрович постучал в стекло закрытого зимнего фиакра. Возница открыл створку. – Вези меня в самую лучшую гостиницу. Чтоб непременно были ванные с горячей водой. И желательно в самую новую, – прибавил Фандорин, подумав, что Цукерчек должен любить всё современное, недавно построенное (и, стало быть, меньше захватанное грязными руками других людей).

Мешая немецкие, польские и русские слова, извозчик сказал, что пану, конечно, нужно в «Хотел Французски», недавно открытый и оснащенный по последнему слову техники. Там и горячая вода, и электричество, и в каждом номере телефон.

– Отлично, – уверенно сказал Фандорин. – Туда меня и вези.

Уже тянулись краковские предместья – грязные, унылые домишки, лепившиеся к грязной, унылой улице. Одно из самых тоскливых зрелищ на свете – среднеевропейская зима в среднеевропейском городе. Обезображенный труп, выставленный напоказ и не прикрытый белой простыней.

Поймав себя на этой неаппетитной мысли, Эраст Петрович подумал: всё-всё-всё, я уже не Цукерчек. Хватит смотреть на мир его глазами. Сам он – шлепок грязи на лике мироздания. Грязное пятно, которое нужно как можно скорее подтереть. А город – что город? Скоро зажгутся фонари, и принарядится.

Словно приободрившись, Краков немедленно начал хорошеть. Едва ранние серые сумерки сменились лиловой, еще не окончательной темнотой, как загорелись огни. Мостовая была уже не голая, а булыжная, и вся мерцала бликами, словно чешуя волшебной змеи. Подтянулись кверху дома, украсили свои фасады балконами и лепниной.

Ближе к центру стало ясно, что Краков – город с гонором. Он безусловно знавал иные времена и лелеял воспоминания о былом величии. Есть в Кракове что-то… московское, подумалось вдруг Фандорину. Внешне вроде бы ничего общего, однако всякая бывшая столица, брошенная ради новой пассии – Варшавы или Петербурга – похожа на вдовствующую царицу: живет прежним сиянием и донашивает потрепанные наряды, давно вышедшие из моды.

Улица Пиярска, куда доставил Эраста Петровича извозчик, располагалась в тени старинной крепостной стены, и современное, украшенное электрическими шарами здание гостиницы странно смотрелось напротив квадратной средневековой башни.

Прежде чем выйти из фиакра, Фандорин прикрыл глаза и заставил себя вспомнить погибших сегодня людей – каждого, по очереди. Мертвого ребенка оставил напоследок. Лишь после этого, нетерпеливо сжимая и разжимая пальцы, Эраст Петрович вошел в мраморный вестибюль отеля «Французски».

Две минуты спустя вышел обратно на улицу и увидел, что умный извозчик никуда не уехал – ждет.

– Цо, нету вольни циммер? – крикнул он.

Фандорин кивнул.

Новостей было две: плохая и хорошая.

Плохая заключалась в том, что Цукерчека в гостинице нет.

Хорошая – что он побывал здесь меньше часа назад.

Служителю в рецепции Эраст Петрович сказал, что ищет приятеля, с которым они договорились встретиться в отеле, и описал внешность Ружевича.

Невысокий господин с бородкой, в забрызганном грязью сером пальто, с желтой заплечной сумкой, был здесь, спросил свободный номер, но комнаты, увы, все заняты. Очень расстроился, однако манеры у пана безукоризненные. Заикание? Да, небольшое. (Здесь портье взглянул на Фандорина с любопытством, возможно, заподозрив, что в Краков съезжаются члены какого-нибудь тайного общества заик). Куда отсюда отправился? Нет, не сказал.

Это было нестрашно. Главное, что метод рава Шабтая оказался верен.

– Какая следующая по уровню гостиница? – спросил Эраст Петрович у кучера, и когда тот не понял слово «уровень», употребил другое: «шик». – Но чтоб нумера непременно с ванными.

Извозчик без колебаний объявил:

– «Гранд-Отель» на Славковской.

– Д-далеко?

– Не бардзо близко, – был уклончивый ответ.

Теперь поехали через самый центр, и стало видно, что город Краков не чужд веяниям двадцатого века. Мимо продребезжал украшенный праздничными лампиончиками трамвай, а на углу большой площади, где тоже светились разноцветные огни, обнаружилась стоянка таксомоторов – там выстроились вереницей французские «рено» новейшей модели «купе-де-вилль».

Кажется, извозчик мудрил – вез кружным путем, чтобы содрать побольше денег, но Эраст Петрович за дорогой не следил. Он нервничал.

Что делать, если нумеров нет и в «Гранд-Отеле»? Где искать маньяка чистоты? Не по городским же баням?

Гостиница располагалась в старом здании, выходившем на опрятную, ярко освещенную улицу, по которой прогуливалась нарядная публика – последний декабрьский день близился к концу, горожане прощались со старым годом.

– Ваш друг прибыл полчаса назад, – сказал портье. – Пан Ружевич, так? Взял прекрасный номер с ванной на втором этаже. Если угодно, я ему протелефонирую.

– Ни в коем случае! – засмеялся Фандорин. «Лебедик-Голем» снова не подкачал! – Я хочу сделать Б-Болеку сюрприз. Скажите, а свободен ли соседний нумер?

– Вам шестнадцатый – с видом на Славковскую или восемнадцатый – с окнами в тихий переулок?

– С-сакимакэ, – пробормотал Эраст Петрович. – Вне всяких сомнений.

– Что, простите?

По буддийскому календарю «сакимакэ» – это день, несчастный в первой своей половине, но к вечеру становящийся все более удачным.

Две победы

Нумер (шестнадцатый) Фандорин оглядел мельком. Дольше пяти минут находиться здесь он не планировал.

Бросил на манерное кресло стиля «Луи-Кенз» пальто, белый шарф, смушковый картуз. Прошел в ванную. У нее был общий водопроводный стояк с соседней – оттуда слышалось журчание льющейся воды.

Чистоплотный убийца отмывался от пота и грязи. Что ж, возьмем сладкого пана розовым и тепленьким, как свежевыпеченный марципан.

Ключ от комнаты был элементарный, с тройной бородкой. Безо всякого усилия, пальцами Эраст Петрович выдернул из кресла гвоздь и соорудил простейшую отмычку.

Что ж, пора нанести визит. По-соседски.

В коридоре никого не было, и замок поддался легко, с приветственным щелчком, однако дверь не открылась – предусмотрительный постоялец задвинул изнутри засов.

Это небольшое препятствие Фандорина не смутило.

В жарко натопленном шестнадцатом прислуга оставила форточки нараспашку. Наверняка то же самое и у Ружевича.

Вернувшись в свою ванную, Эраст Петрович втянулся в тесное отверстие – ногами вперед. По-змеиному изогнулся и оказался на свежем воздухе. Встав на заоконную приступку, первым делом поправил задравшийся пиджак и пригладил волосы. Потом посмотрел вниз.

Свет фонаря был направлен на тротуар и мостовую. Даже если бы кому-нибудь из гуляющих пришло в голову зачем-то посмотреть вверх, различить во мраке темную фигуру, прижавшуюся к темной стене, было бы невозможно.

Под окном, вдоль всего этажа, тянулся узкий, но вполне достаточный для опытного верхолаза бордюр. Мелко переступая по нему, Фандорин уже через минуту заглянул в соседнее освещенное окно, между шторами.

Пустая ванная.

Уже помылся? Значит, отсюда и войдем…

Из отворенной форточки выходил теплый влажный воздух.

Еще полминуты – и, по-гимнастически кувыркнувшись, Эраст Петрович бесшумно приземлился на кафельный пол.

Прислушался.

Из комнаты доносился мягкий голос.

– …Tak, proszę pani, to jest restauracja, której poszukuję, dziękuję.

Через щель неплотно прикрытой двери можно было полюбоваться на господина Ружевича. Румяный и чистый, с сеточкой на волосах, он сидел в кресле, болтая изящной ножкой. Держал в одной руке телефонную трубку, а другую поднес к глазам – придирчиво разглядывал ногти. Очевидно, ждал, пока соединят.

– …Drogi panie, czy byłby pan tak uprzejmy i poprosił do telefonu dżentelmena, który siedzi przy stole pod palmą? Nazywa się Kobaczewski… Bardzo panu dziękuję.

Опять пауза. Потом Цукерчек вдруг заговорил по-русски – с приятным, едва уловимым акцентом и небольшим заиканием:

– Я здесь. Телефонирую ровно в поwовине шестого, как д-договаривались… Как, в Кракове еще ничего не известно? – В голосе прозвучала обиженная нотка. – Всё в wучшем виде. Сначаwа быwо скучновато, но под конец интересно. Мне понравиwось… Да, всё со мной… Конечно – за вычетом накwадных расходов. Вы же знаете, я хоть и материалист, но материальным интересуюсь маwо. – Мелодичный смешок. – …Не знаю, но найду… Ровно? Как дед Мороз с подарками? – Снова девичье хихиканье. – Как-как? Хехе, смешно. Тогда я прибуду в качестве скота нечистого… Не беспокойтесь, найду.

Аппарат тренькнул. Разговор закончился.

Все-таки сработал не в одиночку. Во всяком случае, ограбил почтовый вагон не для себя. Этим и объясняется «прозаичность» куша. Есть какой-то «красный жезл», как у того китайца из Сан-Франциско. Судя по шутке про материализм, какой-нибудь социалист или анархист. Значит, дело не уголовное, а политическое.

Однако связи Ружевича, равно как и мотивы преступления, Фандорина не интересовали. Мир устроен нелепо, все его несуразности благородный муж исправить не в состоянии. Но покарать одного отдельно взятого душегуба и тем самым восстановить гармонию собственной души – это сделать возможно и даже необходимо.

В комнату Эраст Петрович вошел с приятной улыбкой и со словами:

– Привет из России, пан Цукерчек. Для милого д-дружка семь верст не околица.

Ружевич совершил вполне предсказуемый маневр – рванулся из кресла к кровати, где (вероятно, под подушкой?) у него, конечно, лежало оружие.

Фандорин придал резвуну дополнительное ускорение посредством пинка в зад, и Цукерчек полетел быстрее и дальше, чем рассчитывал – прямо темечком в стену.

От удара на мгновение скис, а когда зашевелился, Эраст Петрович уже сидел на спине у поверженного неприятеля, сжимал одной рукой оба тонких немужских запястья. Вторая рука, в лайковой перчатке, держала вынутый из-под подушки «наган».

– Если б не убитый ребенок, я бы доставил вас в краковскую п-полицию и считал бы дело исполненным, – объяснил Фандорин. – Но ведь пока будет тянуться волынка с выдачей, вы от дураков-австрийцев сбежите, вы субъект ловкий. Нет уж, пан Цукерчек. Придется вам застрелиться из собственного револьвера. На нем ведь есть ваши отпечатки?

Он приставил дуло к виску убийцы.

– И вам даже неинтересно, с кем я говорил по телефону и кому должен передать деньги? – быстро сказал пленник. – Вы ведь из Охранки. Непрофессионально.

Не очень-то он испуган, отметил Эраст Петрович. Голос не дрожит. У психопатов этого типа чувство страха ослаблено, а бывает, что и вовсе отсутствует. Тем они и опасны.

– Д-двойная ошибка. Я не из Охранного отделения. И мне неинтересно.

Но револьвер Фандорин бросил на постель, с тяжелым вздохом. Ледяная ярость, сжимавшая сердце, вдруг отхлынула.

Были времена, когда Эраст Петрович сам выносил приговор и сам его исполнял – если считал такой поступок правильным. Но те времена кончились. Благородный муж не может быть палачом, однажды понял Фандорин. Даже если очень хочется.

Эта победа – над самим собой – была труднее и оттого отраднее победы над прытким злодеем. Потому что внешнее Зло победить много легче, чем Зло, живущее в тебе самом.

Фандорин спустился с кровати, сел в кресло. Сунул руки в карманы.

Сел и Ружевич. Недоуменно покосился на лежащий рядом «наган».

Усмехнулся:

– А, п-понятно. Вы как человек высокой нравственности не можете застрелить безоружного. Сейчас я потянусь за револьвером, тут-то вы меня с чистой совестью и шлепнете. В котором кармане у вас пистолет – в левом или правом?

Хмурый Фандорин (победа над внутренним Злом давалась ему нелегко) буркнул:

– Ни в каком. В России вас, вероятно, казнят. Но п-палачом буду не я.

– В России? – оживился Цукерчек. – З-значит все-таки выдача?

Два заики – это перебор, раздраженно подумал Эраст Петрович. Попробовал ответить без заикания, сорвался – и разозлился еще больше.

– Не надейтесь. Австрийцы вас, пожалуй, еще и не выдадут, если узнают, что дело п-политическое. Ч-черт! Я просто возьму вас за шкирку, посажу в таксомотор и увезу на ту сторону. У вас ведь есть «полупасок».

Руки из карманов он вынул, чтобы Ружевич не опасался подвоха. Ну же, смелее!

А тот, будто случайно, передвинулся поближе к «нагану». Спросил с улыбкой:

– Что, если я не захочу «за шкирку»?

– Захотите. Да вы не стесняйтесь, попробуйте меня з-застрелить. Мне быстрее показать, чем объяснять.

Оружие Цукерчек схватил с впечатляющей быстротой, но ведь еще надо пол-секунды, чтобы взвести курок, а на это у бедняги времени не хватило, да и не могло хватить.

Оттолкнувшись от пола ногой, Фандорин нанес указательным пальцем парализующий удар.

Сходил к себе в нумер за верхней одеждой. Причесался перед зеркалом.

Когда вернулся, Ружевич лежал смирно, хлопал ресницами.

– Это был совсем слабый тычок, – растолковал Эраст Петрович. – Скоро я верну вас в нормальное состояние, а пока полежите, п-послушайте… Да, я знаю, как это мучительно: чувствовать свое тело, но не иметь возможности пошевелиться. Если попробуете дурить – бегать, звать на помощь полицию, жаловаться австрийским пограничникам, я проделаю то же самое. Быстро и незаметно для окружающих. Все решат, что с вами приключилась к-кондрашка. А поскольку у вас российский паспорт, граница рядом и при вас с-сопровождающий, мне, конечно же, позволят перевезти больного на российскую территорию. Только, предупреждаю, в следующий раз паралич будет более продолжительным. Часов на двенадцать или даже на целые сутки. Будет неприятно, если вы непроизвольно обмочитесь или того хуже. Я знаю, вам это не понравится.

Лицо временного паралитика побелело.

– Если обещаете меня слушаться – мигните два раза… Ну, так-то лучше.

Эраст Петрович нажал на точку «оки», и Цукерчек облизнул губы, осторожно пошевелил пальцами. Сел.

– Или все-таки устроить вам суточный паралич прямо сейчас? – задумчиво молвил Фандорин. – Вызову карету, погрузим вас на носилки. А в тюремной камере я вас оживлю. Хотите?

– Нет, п-пожалуйста! – взмолился бледный Ружевич. – Не делайте так б-больше! Это ужасно! Лучше на в-виселицу! Я п-пойду с вами! К-клянусь…

– Перестаньте на каждом слове з-заикаться! – рявкнул Эраст Петрович.

О силе и слабости

Портье сказал, что стоянка таксомоторов, которую Эраст Петрович видел из фиакра, находится по другую сторону Рыночной площади, минутах в десяти пешего хода, поэтому извозчика брать не стали. Шли неторопливым шагом, под руку, как закадычные друзья. И налегке. Ранец с деньгами Фандорин отправил с нарочным в российское консульство, дежурному, приложив конверт с сопроводительной запиской. А то, не дай бог, австрийцы на границе устроят досмотр.

В том же направлении, к главной краковской площади, откуда доносилась музыка, двигалась вся праздничная толпа – многие в оставшихся с Рождества бумажных коронах и масках: волхвов, ангелов, оленей или с длинными белыми бородами, положенными святому Сильвестру.

По привычке, увидев зеркальную витрину, Эраст Петрович взглянул на свое отражение – все ли в порядке с одеждой, ровно ли сидит головной убор. И вдруг будто увидел себя и Ружевича со стороны. Был неприятно поражен тем, как они похожи, даже и без заикания. Оба элегантные, с иголочки одетые, в белых шарфах. Только один высокий и широкоплечий, а второй маленький и субтильный. Прямо братья, старший и младший. Еще и под ручку.

Фыркнул, но локоть арестованного не выпустил.

Цукерчек поймал брезгливый взгляд и обиженно сказал:

– Вот вы смотрите на меня, будто я какой-то монстр. Ненавидите за то, что я легко убиваю, что деточку-лапочку не пожалел. А Бога, наверно, любите, да?

– П-причем здесь Бог? – процедил Фандорин.

– А при том, что я ничуть не хуже Его. Можно подумать, он не убивает направо и налево, с легкостью. Деточек-лапочек тоже не щадит. Я, сударь, не выродок, не чудовище и не з-злодей. Просто я не признаю правил, которые мне навязывает ваша лживая мораль. Я – совершенно свободный человек. Что хочу, то и делаю. И вот что я вам скажу, сударь. – Ружевич воздел к небу свободную руку. – Скоро, очень скоро, время фальшивой б-благопристойности закончится. Наступит эпоха великой естественности. Люди перестанут притворяться. Каждый будет брать то, что ему понравится и на что у него хватит сил. Человеческая жизнь обретет свою истинную цену, а истинная ее цена – грош. И тогда по-настоящему свободные личности вроде меня окажутся в центре событий. Нас мало, и каждый будет на вес золота.

Философ копеечный, подумал Фандорин, не снисходя до дискуссии. Такому, конечно, хотелось бы, чтобы человечество вызверилось, чтобы настали темные времена, как в глухую пору Средневековья, после краха античной цивилизации. Убивай, кровопийствуй, грабь – и ничего тебе за это не будет. Но на дворе двадцатый век, эпоха технического прогресса, смягчения нравов, просвещения. В мире – при всех издержках и оговорках – все-таки правит разум. Уж в Европе-то во всяком случае. Да и в бедной, противоречивой России, которой вечно всё дается с таким трудом, дела, кажется, понемногу налаживаются. Послереволюционный хаос преодолен, промышленность развивается, а самое главное, самое отрадное, что наконец разработан и, может быть, скоро вступит в силу закон о всеобщем образовании. О, через двадцать или даже через десять лет Россию будет не узнать!

Цукерчек искоса, снизу вверх поглядывал на молчаливого спутника.

– Вы сильный человек, господин без имени. Очень сильный. Я редко таких в-встречал. Собственно, вы – второй.

Он сделал паузу, очевидно, рассчитывая, что Фандорин спросит – а кто был первый, но Эрасту Петровичу было неинтересно, кого там встречал этот урод в своей уродской жизни.

Кажется, такое пренебрежение Ружевича уязвило.

– Но он сильнее вас. Потому что у него совсем нет слабостей. Он такой же, как я. А у вас одна слабость есть. Существенная.

Снова выжидательный взгляд: ну, спроси же меня, спроси.

Не дождался.

С высокого крыльца пузатый господин осторожно спускал коляску, в которой сидела такая же, как он, дородная дама, вся укутанная в теплое и с пледом на коленях. Меховой капор инвалидки был украшен золотыми звездочками из фольги, лицо прикрывала маска сказочной принцессы.

– Ein wenig Geduld, meine Schätzchen, – пыхтя приговаривал мужчина. – Dein Männle ist nicht mehr so jung[10]10
  Немножко терпения, мое маленькое сокровище. Твой муженек уже не так молод. (нем.)


[Закрыть].

– Lassen Sie uns helfen, mein Herr[11]11
  Позвольте мы поможем, господин. (нем.)


[Закрыть], – предложил Ружевич и обернулся на Фандорина. – Не в-возражаете?

– О, сердечно благодарен! – по-немецки ответил толстяк, приподняв шапочку, увенчанную серебряной снежинкой. – Бедняжка Ирма так просила покатать ее по новогодней площади. Это для нее большая радость.

Дама же ничего не сказала (у нее бессильно отвисала нижняя губа), но промычала что-то благодарственное.

– Я сверху, вы снизу, вот так. Взяли! Осторожнее! – Цукерчек с натугой приподнял кресло.

– Вы русские? – удивился несчастный муж. – А такие милые. – И смущенно хлопнул себя по губам. – Ой, ради бога извините…

– Вы – жертва австрийской русофобской прессы, – попенял ему Ружевич, кряхтя под тяжестью ноши. – Среди русских, как во всякой нации, есть и плохие люди, и хорошие… Так я продолжу, – снова перешел он на русский. – Вы, конечно, человек сильный, кто спорит. Но по-настоящему силен не тот, кто сильнее, а тот, у кого нет слабостей. Поэтому я сильнее вас.

– В чем же, по-вашему, моя с-слабость? – не выдержал Эраст Петрович, медленно спускаясь по ступенькам спиной вперед.

– В сентиментальности. – Цукерчек подмигнул из-за немкиного плеча. – Как я вас тогда, с девочкой-то?

И вдруг с неожиданной силой толкнул кресло вниз, а сам легким рывком перемахнул через перила.

Фандорин увернулся от каталки и хотел было тоже спрыгнуть с крыльца. Далеко Ружевич не убежал бы. Но кресло угрожающе накренилось, толстуха замычала, ее муж завизжал. Делать было нечего. Эраст Петрович повернулся и едва успел ухватиться за поручень. Это замедлило падение, но не остановило его. Пришлось соскочить вниз и принять на себя всю лавину: каталку, даму, да еще и ее супруга, самоотверженно вцепившегося во второй поручень.

Когда Фандорин, перепачканный и помятый, выбрался из кучи-малы, гнаться за Цукерчеком было поздно.