Текст книги "Самая таинственная тайна и другие сюжеты"

Судьба переводчика
^01.11.2012

В прошлом посте обещал рассказать про бесславный конец своей толмаческой карьеры.

Но сначала несколько слов об особенном жанре фольклора – переводческих байках. Поскольку я отучился в языковом вузе, где готовили переводчиков, а потом в течение нескольких лет зарабатывал этим нервным ремеслом на жизнь, я наслушался от учителей и коллег самых разных историй о подвигах находчивости, ужасающих ляпах, трагикомических ситуациях. Кое-что повидал сам, а кое в чем, увы, и лично поучаствовал.

Устные предания существуют у переводчиков всех стран и народов, но в иностранных переводческих сказаниях нет такого накала страстей, потому что нет сакрального трепета, сохранившегося у моих преподавателей еще со сталинских времен, когда с проштрафившимся толмачом могли поступить вполне в духе Юстиниана Безносого.

Один синхронист-американец с гордостью мне рассказывал, как, переводя речь прибывшего в Москву заместителя госсекретаря, прибавил кое-что от себя. На беду оказалось, что вашингтонец понимает по-русски. Он обернулся и злобно прошептал: «I didn't say that!» («Этого я не говорил!»). «But you should have» («А следовало»), – якобы ответил ему мой знакомый, уверенный, что лучше знает обыкновения туземцев – и начальник заткнулся.

У нас такой диалог вряд ли был бы возможен. Начальнику заведомо видней. Разве что можно поманеврировать с нюансами. Однажды я, еще студентом, присутствовал при беседе товарища Полянского, разжалованного из членов Политбюро в послы, с очень важным японцем древнего аристократического рода. «А ты хи-итрый старикан!» – сказал бывший хрущевский любимец потомку владетельных даймё, который пришел на встречу в парадном кимоно с гербами. Переводчик не моргнув глазом прошелестел: «Мы знаем вас, сенсей, как большого друга Советского Союза». Я стоял рядом, учился мастерству.

Большой дипломат тов. Полянский и тот самый сенсей

Мои байки все такие, с ориентальным колоритом – я ведь из востоковедов.

Расскажу парочку, которые мне поведали заслуживающие доверия очевидцы.

Одно время я работал вместе с замечательным арабистом Владимиром Соломоновичем Сегалем, воспитавшим не одно поколение мгимошников. Он переводил на встречах высшего уровня, а для работы с обычными делегациями выпускал аспирантов – но сам при этом находился неподалеку, чтоб в случае чего прийти на помощь.

Однажды на какой-то советско-иракский прием, где ученики Сегаля переводили, а сам он прохаживался да прислушивался, прибыл маршал Буденный.

Вот каким орлом его знавали иракцы

Надо сказать, что во время Первой мировой войны, еще вахмистром, Буденный воевал в Междуречье и с тех пор считался в Ираке большим героем. (Потому он, надо полагать, и приехал на прием.) Было Семен Михалычу в это время под девяносто.

Увидев прославленного маршала, иракцы сгрудились вокруг него, стали говорить всякие торжественные слова. Маршал слушал, приложив руку к уху; аспирант пыхтел-переводил; Сегаль стоял позади, контролировал.

Вдруг один из арабов, расчувствовавшись, воскликнул: «Господин маршал, позвольте вас поцеловать!» А переводчик как воды в рот набрал – то ли оробел, то ли не понял. Тогда Сегаль просунулся между иракцев и отчетливо, назидательно говорит (переводчику): «Гос-по-дин мар-шал, поз-воль-те вас по-це-ловать. Ясно?»

Многие, я думаю, с таким поцеловались бы

Довольный, что всё расслышал, Буденный разгладил усы, крякнул, взял маленького Владимира Соломоновича за виски, прижал к своей орденоносной груди и трижды облобызал могучим конармейским поцелуем.

А вот еще одна история, печальная.

Один мой соученик переводил переговоры товарища Скачкова, многолетнего начальника комитета по внешнеэкономическим связям, с премьер-министром Турции. И тот в какой-то момент вежливо поинтересовался, как дела у госпожи Насриддиновой (была такая важная советская тётя, незадолго до этого посетившая с визитом Анкару). Переводчик не понял, что такое «Насриддин-ова». Вернее, понял неправильно, поскольку по-турецки «ова» значит «равнина», «долина» (тем более речь шла о чем-то хлопковом). Говорит: «Его превосходительство интересуется, как дела в долине Насреддина». Скачков бодро, без малейших колебаний отрапортовал: «Очень хорошо. Собрали отличный урожай». Ну, а про дальнейшее мой знакомец рассказывал уже неохотно. Кажется, ему пришлось сменить место работы.

Тов. Насриддинова, с которой собрали хороший урожай (рядом с Никитой Сергеевичем)

Слушая этот горестный рассказ, я, помню, бессердечно хохотал. Не знал, что моя переводческая карьера оборвется еще более катастрофическим манером. А в ту пору, лет до двадцати пяти, она меня очень недурно подкармливала. За синхрон платили рублей, что ли, по двадцать в день (немаленькие деньги), и кроме того у японских делегаций была милая традиция во время переговоров дарить советским друзьям сувениры. Мне как переводчику всё доставались диктофоны или фотоаппараты-«мыльницы». В тотально-дефицитную эпоху за эту чепуху в комиссионном магазине выдавали мою двух-трехмесячную зарплату. Переводил я бойко, поэтому приглашали меня часто. Брежневский застой был ко мне, обормоту, ласков.

Но однажды всё закончилось.

Я переводил на встрече нашего и японского министров. Точнее, на банкете.

Длинный стол. Справа – наши, слева – японцы. На торце – один я, между двумя торчащими флажками и двумя превосходительствами. Сознаю ответственность, стараюсь изо всех сил.

Наш министр встает произносить тост. Я тоже вскакиваю. В руке полный бокал шампанского, которое я пить не собираюсь, но «впустую» переводить тосты не положено. Японский министр сидит, опершись подбородком на кулак, внимательно меня слушает. Тост трудный – какая-то белиберда про успех грядущего сотрудничества по разработке континентального шельфа Сахалина. От сосредоточенности я покачнулся – и шампанское из бокала пролилось. Почти всё. Точнехонько в рукав японскому превосходительству.

Это еще не самое ужасное.

Самое ужасное началось, когда я увидел, как министр сосредоточенно трясет рукой, а на скатерть из манжета всё льется, льется, льется шампанское. Советское. Игристое. Полусладкое. Главное, очень уж сановный был японец, и на лице у него было такое несказанное изумление… Не иначе от стресса, разобрал меня неостановимый хохот. Извиняюсь и прыскаю, извиняюсь и давлюсь, а потом даже не извиняюсь – просто регочу без удержу, потому что терять уже нечего. На меня с каменными лицами смотрят две делегации и ждут, пока я закончу веселиться.

Вот вспомнил – и тридцать с лишним лет спустя опять покраснел от стыда. Но и захихикал.

Больше меня переводить не приглашали. Пришлось переквалифицироваться с устного перевода на письменный. И вся моя планида повернула в другую сторону…

Зачем человеку несчастье
^06.11.2012

В больших городах, а особенно в столицах, достопримечательностей пруд пруди. Творения человеческого гения толкаются локтями, переливаются сиянием и затмевают друг друга.

Провинциальным городкам и деревням обычно приходится довольствоваться красотами природы и свежестью воздуха. Но зато если уж по воле случая в каком-нибудь глухом углу создано (да еще и сохранилось) нечто прекрасное, оно пребывает в царственном одиночестве, как и надлежит чуду. Классический пример – Покрова-на-Нерли, маленький шедевр архитектуры посреди пустого поля.

Или гора Святого Михаила, возвышающаяся над плоским нормандским берегом.

Я хочу показать вам чудо, находящееся всего в получасе езды от Мон-Сен-Мишеля, однако почти неизвестное за пределами округи.

Это произведение искусства не обладает такой уж художественной ценностью и не освящено древностью. Толпы туристов сюда не наведываются. Всякий раз, когда я там бываю, скучающий кассир радуется, что кто-то пришел, и охотно рассказывает мне историю, которую я неоднократно слышал.

А бываю я там довольно часто. Это поразительное место.

Находится оно в бывшей рыбацкой деревне Ротенёф, которая сейчас стала частью города Сан-Мало, тоже не бог весть какого мегаполиса.

Музей под открытым небом называется «Скальные скульптуры аббата Фуре».

В девятнадцатом веке жил себе в бретонской глуши сельский кюре Адольф-Жюльен Фуре (1839–1910). Служил в церкви: крестил, венчал, отпевал. Слыл красноречивым проповедником. Так он дожил до 54 лет, то есть до того возраста, в котором всякому-то человеку – по себе знаю – ужасно нравится проповедовать, а уж если профессия обязывает и благодарная аудитория в лице паствы имеется, то это просто счастье.

И вдруг с аббатом случилась страшная беда. Он сначала оглох, а затем лишился речи. Нести слово Божье он больше не мог, и жизнь утратила всякий смысл.

Глухонемой проповедник

Уехав из родных мест, бедняга поселился в деревне Ротенёф, расположенной в суровом краю, на семи ветрах, над высоким и скалистым берегом.

Там безъязыкий старик изо дня в день ковылял меж утесов. Чем-то громыхал, пропадал целыми днями.

Оказалось, что он вырезает на каменном склоне изваяния. Никто аббата не учил этому искусству, он как-то приноровился сам. Долгое время странная причуда инвалида ни у кого не вызывала интереса. А когда тринадцать лет спустя Фуре перестал стучать резцом, потому что совсем состарился и одряхлел, оказалось, что он создал настоящее чудо: на крутом, почти отвесном утесе высечено более трехсот скульптур. Они занимают пятьсот квадратных метров.

Представьте.

С одной стороны вечно сердитые волны и неутихающий ветер, распластывающий по земле грубые кустарники.

С другой – обрыв. Во время прилива вода поднимается выше, чем на десять метров. Крутой скос берега покрыт бугристым каменным панцирем, на первый взгляд похожим на застывшую лаву.

Начнешь приглядываться – а это никакие не бугры. То неожиданно проступит чье-то лицо:

То увидишь притаившегося (не очень страшного) змея:

То какого-то безмятежного мертвеца:

Из брошюрки можно узнать, что аббат изобразил историю хищного семейства разбойников и контрабандистов, когда-то живших на этом берегу. Но эта фольклорная информация ничего не прибавляет к ощущениям. А они сильные.

Это очень одинокое, пустынное место. Представляешь проповедника, у которого шестикрылый серафим вырвал его грешный язык, однако взамен не вставил в разверстые уста жало мудрыя змеи, а оставил безгласным. Но проповеднику есть что сказать людям. И он говорит, говорит, говорит. При этом каждому своё.

Например, мне он объяснил, что не следует бояться несчастий, потому что всякая беда, которая может с тобой произойти, станет благом, если только не впадать в отчаяние и не предаваться жалости к себе.

Если тебе нужно сделать что-то важное – сделаешь. Если тебе есть что сказать – скажешь. Еще красноречивее и долговечней, чем словами.

Вероятно, если вы заедете в Ротенёф, аббат прочтет вам проповедь о чем-то другом, важном персонально для вас.

Pro Dostoyevsky
^09.11.2012

Господи, какая же мерзость смертная казнь. В тысячу раз хуже любого, самого зверского убийства.

И какое счастье, что у нас в России этой гадости нет.

Прежде чем я расскажу вам то, что собираюсь рассказать, спрошу: вы помните историю Ришара из «Братьев Карамазовых»?

Если не помните – вот она, с небольшими сокращениями:

«…В Женеве, очень недавно, всего лет пять тому, казнили одного злодея и убийцу, Ришара, двадцатитрехлетнего, кажется, малого, раскаявшегося и обратившегося к христианской вере пред самым эшафотом…

Его схватили, судили и присудили к смерти. Там ведь не сентиментальничают. И вот в тюрьме его немедленно окружают пасторы и члены разных Христовых братств, благотворительные дамы и проч. Научили они его в тюрьме читать и писать, стали толковать ему Евангелие, усовещевали, убеждали, напирали, пилили, давили, и вот он сам торжественно сознается наконец в своем преступлении. Он обратился, он написал сам суду, что он изверг и что наконец-таки он удостоился того, что и его озарил Господь и послал ему благодать. Все взволновалось в Женеве, вся благотворительная и благочестивая Женева. Все, что было высшего и благовоспитанного, ринулось к нему в тюрьму; Ришара целуют, обнимают: «ты брат наш, на тебя сошла благодать!»

…И вот наступает последний день. Расслабленный Ришар плачет и только и делает, что повторяет ежеминутно: «Это лучший из дней моих, я иду к господу!» – «Да», кричат пасторы, судьи и благотворительные дамы, «это счастливейший день твой, ибо ты идешь к Господу!» Все это двигается к эшафоту вслед за позорною колесницей, в которой везут Ришара, в экипажах, пешком. Вот достигли эшафота: «умри, брат наш», кричат Ришару, «умри во Господе, ибо и на тебя сошла благодать!» И вот покрытого поцелуями братьев, брата Ришара втащили на эшафот, положили на гильотину и оттяпали-таки ему по-братски голову за то, что и на него сошла благодать».

А теперь – не литературная, а подлинная драма. Она произошла не так давно, притом в самом что ни есть правовом государстве – Соединенных Штатах.

Жила-была на свете отвратительная злодейка, хуже не придумаешь.

Полюбуйтесь, Велма Барфилд, 1932 года рождения.

Эта милая американская тетенька начала криминальную карьеру с того, что сожгла свой дом, а в нем пьяненького мужа – чтобы получить страховку.

Второго мужа отравила – с той же целью.

Потом отравила собственную мамашу.

Всё это сошло ей с рук, осталось шито-крыто.

Тогда Велма превратила убийство в приработок. Она нанималась сиделкой к старым людям, подделывала их подпись на чеках, а когда возникал риск разоблачения – отправляла подопечных на тот свет.

В 1977 году она отравила 94-летнего Монтгомери Эдвардса и его 84-летнюю жену Долли. Три месяца спустя – 77-летнего Джона-Генри Ли. Потом своего бойфренда Роуленда Тейлора, который, как ей показалось, начал что-то подозревать.

Полицейских навела на преступницу собственная сестра (и этим, вероятно, спасла себе жизнь).

Следствие эксгумировало трупы. Обнаружились следы мышьяка.

Судебный процесс был эмоциональным. Убийца вела себя цинично – язвила, огрызалась, не проявляла ни малейшего раскаяния. Особенное возмущение у всех вызывали два обстоятельства: хладнокровное умерщвление людей, которые полностью доверяли Велме, и ее облик «божьего одуванчика». Она выросла в глубоко религиозной семье, беспрестанно поминала Всевышнего, истово молилась в церкви. В общем – классический персонаж из не слишком креативного голливудского триллера.

Присяжные заседали всего час и не нашли никаких смягчающих обстоятельств; суд с удовольствием приговорил гадину к высшей мере.

А дальше произошло по Достоевскому.

Представьте себе, в тюрьме с Велмой Барфилд произошла метаморфоза – ведь в США, как известно, исполнение приговора растягивается на долгие годы. Раньше Велма только изображала богомольную христианку, а теперь уверовала по-настоящему. Она ухаживала за больными заключенными, использовала каждый оставшийся день жизни, чтобы кому-то помочь. Так продолжалось шесть лет.

Сам Билли Грэм, старейший и авторитетнейший из американских проповедников, возносил хвалы узнице блока смертников. В стране началось общественное движение за отмену казни. Многие были уверены, что Велма именно с этой целью и затеяла весь спектакль с «преображением». Но разоблачители заткнулись, когда она запретила своим адвокатам подавать апелляцию в Верховный Суд. Велма Барфилд действительно преобразилась. На нее, по ехидному выражению Ивана Карамазова, «сошла благодать».

Перед самой казнью ей все-таки стало страшно, она подала губернатору штата прошение о помиловании. Но у губернатора на носу были выборы в Сенат, а большинство избирателей, как известно, относятся к «высшей мере» одобрительно. Губернатор помилования не дал (но выборы потом все равно продул).

2 ноября 1984 года Велму умертвили летальной инъекцией. Не ту сюсюкающую тварь, которая хладнокровно убивала людей, а женщину, которую вы видите на этом снимке.

Вот в такой комнате ее очень цивилизованно, с соблюдением всех формальностей, убили.

Перед смертью дали погрызть чипсов и попить кока-колы. И вообще очень жалели.

Короче, ура. Справедливость восторжествовала.

Ну, мое мнение относительно смертной казни вам уже известно. А теперь позвольте спросить вас:

Опрос. Помиловали бы вы Велму Барфилд на месте губернатора?

Участников: 5386

Да: 1860 (34.9 %)

Нет: 3470 (65.1 %)

Отчет о проделанной работе
^14.11.2012

29 октября я ходил к Соловецкому камню, где «Мемориал» каждый год, в День памяти, проводит прекрасную акцию: люди стоят в очереди, чтобы прочитать несколько имен из мартиролога жертв сталинских репрессий.

Я не думаю, что нужно объяснять, почему я считаю эту акцию важной. Или нет, все-таки объясню.

Главная беда нашего государства в том, что из века в век оно относилось к людям, как к навозу. Щедро удобряло ими почву, поливало кровью полезные с точки зрения очередного правительства растения: возведение среди болот Петрова Града, коллективизацию, индустриализацию, укрепление трудовой дисциплины накануне войны и так далее, и так далее.

Апофеоз приоритета государственных ценностей над личными – сталинская эпоха. «Мы рубим лес, и сталинские щепки, как прежде, во все стороны летят», – поется в известной песне. Историки всё никак не подсчитают количество тех «щепок»: сколько сотен тысяч расстреляно, сколько миллионов репрессировано, сколько десятков миллионов заморено голодом.

На Лубянской площади у Соловецкого камня во время акции «Возвращение имен»

Хуже всего вот что: 99,99 % убитых не просто убиты, но еще и забыты. Их вроде как никогда не было.

«Мемориал» создан для того, чтобы – если удастся – вспомнить каждого. Когда человек, живущий сегодня, просто произносит вслух имя другого человека, убитого семьдесят или восемьдесят лет назад, тот словно воскресает из небытия и перестает быть историческим «навозом».

В этот раз в очереди было очень много народу, я простоял три часа. Намерзся, устал, но не жалею. Было время ощутить что-то вроде связи с четырьмя людьми, чьи имена были напечатаны на доставшемся мне листке.

Дождавшись очереди у микрофона, я пообещал, что постараюсь хоть что-то разузнать о моей четверке, – это минимум того, что я могу для них сделать. Им-то это не нужно (хотя кто знает?), а вот мне самому – даже очень.

Мои четверо – люди маленькие, неисторические. И всё же кое-что про их погубленную жизнь я теперь знаю и готов рассказать вам.

29 октября я переписал себе с листка следующие сведения:

1. Кронгауз Лев Данилович. 39 лет. Старший лейтенант госбезопасности. Расстрелян 7 марта 1939 года.

2. Кротков Михаил Алексеевич. 45 лет. Инвалид труда. Расстрелян 25 марта 1925 года.

3. Кротовский Мечеслав Константинович. 34 года. Электросборщик завода электромедицинского оборудования. Расстрелян 9 августа 1938 года.

4. Кругликов Филадельф Иванович. 46 лет. Инженер Московского машиностроительного треста. Расстрелян 17 августа 1930 года.

1. Лев Данилович Кронгауз родился в селе Старое Мстиславского уезда Могилевской губернии (то есть в черте оседлости), в 1900 году. Образование имел «низшее» – стало быть, происходил из еврейской бедноты, которая почти поголовно подалась в «красные». «Старший лейтенант госбезопасности» – это две «шпалы», по-армейскому майор. Руководил отделом госбезопасности в московском метрополитене – по тем временам, между прочим, ответственная должность. По крайней мере, сам не арестовывал и не расстреливал – за это спасибо. Естественно, член партии. Жил на улице Малая Лубянка, д. 16, кв. 94 (так что если его взяли дома, везти было недалеко).

Арестован 9 июня 1938 года – одна из последних жертв «ежовской» волны репрессий. Не знаю, какого рода сведения выбивали следователи из Льва Кронгауза, но допрашивали его в печально знаменитой Сухановке, пыточной тюрьме. В письме-ходатайстве арестанта говорится: «Я был хуже животного. Рядом со мной нельзя было стоять… В камеру меня уносили на одеяле». Если за время чекистской службы Кронгауз и участвовал в преступлениях, то предсмертными страданиями и мученической смертью он свою вину искупил.

Вот этот дом. Ночной звонок. «Вам телеграмма»

Обвинения были вздорные: шпионаж в пользу польской разведки и участие в террористической организации. Расстрелян на Донском кладбище.

Вечная память.

2. Михаил Алексеевич Кротков 1880 года рождения был коренным москвичом. Из личных дворян. Образование среднее – значит, окончил гимназию или реальное училище. Понятное дело, беспартийный – с таким нехорошим происхождением. Почему стал «инвалидом труда», не знаю. Жил в Ермаковской Роще (был такой квартал за Шмитовским проездом). Арестован в относительно травоядное время – 14 ноября 1924 года. Обвинялся в шпионаже и участии в контрреволюционной террористической организации. Может быть, действительно, враг советской власти? Приговор вынесен коллегией ОГПУ. Место казни – Яузская больница. В двадцатые годы она была отдана ГПУ, там в подвале расстреливали.

Совсем немного дополнительных сведений добыл я о Михаиле Кроткове. Жалко.

Вечная память.

3. Мечеслав Константинович Кротовский родился в 1904 году в городе Двинске. Образование незаконченное среднее – видимо, революция помешала. Беспартийный. Быть электросборщиком на заводе электромедицинской аппаратуры – для тридцатых годов престижная и высокооплачиваемая специальность. Жил по адресу: Колодезный пер., д. 7, кв. 77. Арестован 16 марта 1938 года, на самом пике массовых репрессий. С заграничным местом рождения (буржуазная Латвия) и криминальной национальностью (поляк) у бедного Кротовского было мало шансов уцелеть. Его расстреляли по представлению комиссии НКВД как «польского шпиона» 9 августа 1938 года на Бутовском полигоне – там в 1937-38 гг. убили больше 20 тысяч человек.

Вечная память.

Прохожу мимо чуть не каждый день, а не знал

4. Человек с редким именем, Филадельф Иванович Кругликов, родился в Астрахани в 1884 году. Он из «бывших», беспартийный. Имел высшее образование. До революции жил в родном городе и в 1916 году был товарищем казначея (уважаемая общественная должность) в Обществе народных университетов. В двадцатые годы работал в Нижегородском университете. Потом преподавал в Химико-технологическом институте имени Менделеева. Перед арестом жил в Москве: Котельническая набережная, д. 321, кв. 4 (пять минут от моего дома). Судя по тому, что служил инженером в машиностроительном тресте и взят в начале 1930 года, возможно, проходил по одному из так называемых «отраслевых» дел, примыкавших к шумному «Процессу Промпартии» – когда на старых специалистов попытались свалить вину за неуспехи Пятилетки.

«Букет» обвинений пышный: тут и участие в контрреволюционной организации, и шпионаж, и вредительство, и подготовка террористического акта. Даже что-то многовато для одного человека. Расстрелян 17 августа на Ваганьковском.

Вечная память.

Фотографий, естественно, я не нашел. Может быть, кто-нибудь из родственников или потомков откликнется? Хотелось бы посмотреть на лица.

В общем, вот. Четыре забытые щепки с большевистского лесоповала. Но вы прочитали про них – и уже не щепки, уже не забытые.

P.S. Из письма, которое пришло после этого поста, от внучки Льва Кронгауза: «…У него оставалась жена, дочь чуть старше 10 лет и совсем маленький сын. Он хотел, чтобы они выжили».