Читать книгу "Голоса времени. От истоков до монгольского нашествия (сборник)"

Совет Эймунда

После этого летом и зимой было мирно, и ничего не случилось, и правил Ярицлейв обоими княжествами по советам и разуму Эймунда конунга. Норманны были в большой чести и уважении, и были конунгу защитой в том, что касалось советов и боевой добычи. Но не стало жалованья от конунга, и думает он, что ему теперь дружина не так нужна, раз тот конунг пал и во всей его земле казалось мирно. И когда настал срок уплаты жалованья, пошел Эймунд конунг к Ярицлейву конунгу и сказал так: «Вот мы пробыли некоторое время в вашем княжестве, господин, а теперь выбирайте – оставаться ли нашему договору или ты хочешь, чтобы наше с тобой товарищество кончилось и мы стали искать другого вождя, потому что деньги выплачивались плохо». Конунг отвечает: «Я думаю, что ваша помощь теперь не так нужна, как раньше, а для нас – большое разорение давать вам такое большое жалованье, какое вы назначили». «Так оно и есть, господин, – говорит Эймунд, – потому что теперь надо будет платить эйрир золота каждому мужу и половину марки золота каждому рулевому на корабле». Конунг сказал: «По мне лучше тогда порвать наш договор». «Это в твоей власти, – говорит Эймунд конунг, – но знаете ли вы, наверное, что Бурицлав умер?» «Думаю, что это правда», – говорит конунг. Эймунд спросил: «Его, верно, похоронили с пышностью, но где его могила?» Конунг отвечал: «Этого мы наверное не знаем». Эймунд сказал: «Подобает, господин, вашему высокому достоинству знать о вашем брате, таком же знатном, как вы, – где он положен. Но я подозреваю, что ваши воины неверно сказали, и нет еще верных вестей об этом деле». Конунг сказал: «Что же такое вы знаете, что было бы вернее и чему мы могли бы больше поверить?» Эймунд отвечает: «Мне говорили, что Бурицлав конунг жил в Бьярмаланде[37]37
  Бьярмаланд – Беломорье (см.: Джаксон 2000б). А. И. Лященко из сопоставления текстов саги, русских летописей и «Хроники» Титмара заключил, что «биармийцы – это печенеги. В баснословных рассказах о Биармии, – пишет он, – следует отметить неопределенность указаний на то, чтó именно следует разуметь под Биармией». В некоторых сагах, по его мнению, Бьярмаланд – «вообще далекая страна на востоке», а потому «мало известная, отдаленная от Скандинавии страна печенегов могла получить название “Биармии”». «Наконец, биармийцы Эймундовой саги являются конным войском, что вполне понятно для кочевников печенегов» (Лященко 1926: 1077–1078). С этим трудно согласиться, поскольку как бы ни была расплывчата и неопределима Бьярмия, в любом случае это территория не просто «на востоке», а непременно на северо-востоке, точнее – в самой северной части восточной «половины мира». Соответственно, мы не можем говорить, что бьярмийцы – это печенеги, а можем лишь утверждать, что до составителей «Пряди» дошли сведения о бегстве Святополка в отдаленные земли, а для северных авторов территориями, окраинными по отношению к Гардарики, и выступал как раз Бьярмаланд. Как отмечает Е. А. Рыдзевская, «Прядь» «превращает печенегов, союзников Святополка в его борьбе с Ярославом, в бьярмов, более известных на скандинавском севере» (Рыдзевская 1945: 61). В архивных материалах исследовательницы содержится такая запись: «Бьярмы в Eym. (т. е. в «Пряди об Эймунде». – Т. Д.) – вымысел автора, более знакомого с ними, чем с печенегами, или признак новгородского влияния на сагу (до Flat, конечно)» (Архив ИИМК РАН. 39. № 43. Л. 4). Ср. замечание Н. И. Милютенко: «В процессе устного существования саги непонятные слушателям восточные кочевники превратились в хорошо известных северных финно-угров, хотя и сохранили характерные черты печенегов – они сражаются конными» (Милютенко 2006: 129).


[Закрыть] зимой, и узнали мы наверное, что он собирает против тебя великое множество людей, и это вернее». Конунг сказал: «Когда же он придет в наше княжество?» Эймунд отвечает: «Мне говорили, что он придет сюда через три недели». Тогда Ярицлейв конунг не захотел лишаться их помощи. Заключают они договор еще на двенадцать месяцев. И спросил конунг: «Что же теперь делать – собирать ли нам войско и бороться с ними?» Эймунд отвечает: «Это мой совет, если вы хотите держать Гардарики против Бурицлава конунга». Ярицлейв спросил: «Сюда ли собирать войско, или против них?» Эймунд отвечает: «Сюда надо собрать все, что только может войти в город, а когда рать соберется, мы еще будем решать, что лучше всего сделать».

Бой между братьями

Сразу же после этого Ярицлейв послал зов на войну по всей своей земле, и приходит к нему большая рать бондов. После этого Эймунд конунг посылает своих людей в лес и велит рубить деревья и везти в город, и поставить по стенам его. Он велел повернуть ветви каждого дерева от города так, чтобы нельзя было стрелять вверх в город. Еще велел он выкопать большой ров возле города и ввести в него воду, а после того – наложить сверху деревья и устроить так, чтобы не было видно и будто земля цела. А когда эта работа была кончена, узнали они о Бурицлаве конунге, что он пришел в Гардарики и направляется туда, к городу, где стояли конунги. Эймунд конунг и его товарищи также сильно укрепили двое городских ворот и собирались там защищать [город], а также и уйти, если бы пришлось. И вечером, когда наутро ждали рать [Бурицлава], велел Эймунд конунг женщинам выйти на городские стены со всеми своими драгоценностями и насадить на шесты толстые золотые кольца, чтобы их как нельзя лучше было видно. «Думаю я, – говорит он, – что бьярмы жадны до драгоценностей и поедут быстро и смело к городу, когда солнце будет светить на золото и на парчу, тканую золотом». Сделали так, как он велел[38]38
  Р. Кук полагает, что определение, данное А. Стендер-Петерсеном «Саге о Харальде Суровом Правителе» – «собрание военных хитростей» (Stender-Petersen 1934: 98), – с еще большим правом может быть применено к «Пряди об Эймунде», поскольку центральным моментом этой последней является рассказ о трех военных хитростях, при посредстве которых Эймунд помогает Ярицлейву победить Бурицлава. Если первое столкновение с Бурицлавом, как оно описано в «Пряди», имеет, по его мнению, сходство с историческим известием, зафиксированным в «Повести временных лет», то второе и третье, напротив, представляют собой остроумные военные хитрости, составляющие, по Стендер-Петерсену, «варяжский» корпус повествовательного материала.
  В подготовке ко второму столкновению Кук усмотрел нигде в литературе не встречающееся соединение мотивов, при том что взятые изолированно эти две военные хитрости довольно известны. Так, рытье защитниками города рва для лошадей осаждающих рекомендует Кекавмен; в русской былине об Илье Муромце татары роют три рва, чтобы поймать Илью и его коня. В этих случаях не предполагается маскировка рва, как в «Пряди», но о ней говорит греческий историк Эней Тактик (IV в. до н. э.). Выставление напоказ драгоценностей упоминается несколькими скандинавскими сагами, но там это делается с другим намерением: в «Саге о Хрольве Гаутрекссоне», в «Саге о Рагнаре Кожаные Штаны» и в «Саге о сыновьях Магнуса» жители осажденного города, устав от осады, выставляют драгоценности, чтобы заманить противника в город, но затем не могут удержать оборону города, и их город оказывается взятым. Южный вариант того же рассказа встречается в сообщении Джоффри Малатерры об осаде города Бари Робером Гискаром, происходившей в 1067–1071 гг. Кук полагает, что при осаде Бари подобное событие, действительно, могло иметь место, а затем рассказ о нем был заимствован составителями северных саг (Cook 1986: 78–81).
  Я. де Фрис считал, что этот «анекдот», как и многие другие, принадлежит к «норманским заимствованиям в исландских королевских сагах», т. е. эти материалы были перенесены на север норманнскими писателями и рассказчиками (de Vries 1931: 72). Стендер-Петерсен оспорил аргументы де Фриса, пытаясь доказать, что военные хитрости, вроде тех, которые использовал Харальд Суровый Правитель при захвате четырех сицилийских городов, были заимствованы не скандинавами у норманнов, а и скандинавами и норманнами – из византийских источников. Стендер-Петерсен не анализировал мотива выставления напоказ драгоценностей со стен осажденного города, но нет причин, заключает Кук, по которым и этот рассказ не мог бы быть причислен к рассказам, прошедшим по «варяжскому» пути. Варяги активно участвовали в столкновениях в районе Бари в 1041 и 1071 гг. и, естественно, полагает Кук, могли принести рассказ с собой в Византию, а оттуда – на Север. Подобных историй нет на Руси, однако вероятность ее прохождения через Русь, утверждает Кук, весьма велика (Cook 1986: 81).


[Закрыть]. Бурицлав выступил из лесу со своей ратью и подошел к городу, и видят они всю красоту в нем, и думают, что хорошо, что не шло перед ними никаких слухов. Подъезжают они быстро и храбро и не замечают [рва]. Много людей упало в ров и погибло там. А Бурицлав конунг был дальше в войске, и увидел он тогда эту беду. Он сказал так: «Может быть, нам здесь так же трудно нападать, как мы и думали; это норманны такие ловкие и находчивые». Стал он думать – где лучше нападать, и уже исчезла вся красота, что была показана. Увидел он тогда, что все городские ворота заперты, кроме двух, но и в них войти нелегко, потому что они хорошо укреплены и там много людей. Сразу же раздался боевой клич, и городские люди были готовы к бою. Каждый из конунгов, Ярицлейв и Эймунд, был у своих городских ворот.

Начался жестокий бой, и с обеих сторон пало много народу. Там, где стоял Ярицлейв конунг, был такой сильный натиск, что [враги] вошли в те ворота, которые он защищал, и конунг был тяжело ранен в ногу[39]39
  «Ко второму, если можно так выразиться, акту борьбы Ярослава с братом, соответствующему известиям “Повести временных лет” под 1018 г., относится сообщение саги о том, что Ярослав был в бою тяжело ранен в ногу. Но по “Повести временных лет” он оказывается “хромцом” еще в 1016 г., независимо от какого бы то ни было ранения, а Тверская летопись, как известно, упоминает о его хромоте от рождения. Интересно, что, по мнению Д. Г. Рохлина, образовавшийся у Ярослава в детстве вывих правой бедренной кости (не травматического происхождения) мог давать лишь незначительную хромоту, в молодые годы мало заметную для окружающих; следовательно, то лицо, которое, по летописи, называет его хромым в 1016 г., когда он еще не был стар, вероятно, знало об этом недостатке. Если известие саги о ранении в ногу и является позднейшим домыслом, объясняющим хромоту (как это понимает Ф. А. Браун [Braun 1924: 161. – Т. Д.]), то сведение о самом этом явлении идет во всяком случае из ближайшей к Ярославу среды и восходит к устному преданию. Второе, травматическое повреждение правой ноги у Ярослава произошло, по исследованиям Д. Г. Рохлина, позже того времени, о котором повествуют летопись и сага» (Рыдзевская 1940: 69). См. работы по изучению костных останков Ярослава Мудрого: Рохлин 1940, Гинзбург 1940.


[Закрыть]. Много там погибло людей, раньше чем были захвачены городские ворота. Тогда сказал Эймунд конунг: «Плохо наше дело, раз конунг наш ранен. Они убили у нас много людей и вошли в город. Делай теперь, как хочешь, Рагнар, – сказал он, – защищай эти ворота или иди вместе с нашим конунгом и помоги ему». Рагнар отвечает: «Я останусь здесь, а ты иди к конунгу, потому что там нужен совет». Пошел Эймунд тогда с большим отрядом и увидел, что бьярмы уже вошли в город. Он сразу же сильно ударил на них, и им пришлось плохо. Убили они тут много людей у Бурицлава конунга. Эймунд храбро бросается на них и ободряет своих людей, и никогда еще такой жестокий бой не длился так долго. И побежали из города все бьярмы, которые еще уцелели, и бежит теперь Бурицлав конунг с большой потерей людей. А Эймунд и его люди гнались за беглецами до леса и убили знаменщика конунга, и снова был слух, что конунг пал, и можно теперь было хвалиться великой победой. Эймунд конунг очень прославился в этом бою, и стало теперь мирно. Были они в великой чести у конунга, и ценил их всякий в той стране, но жалование шло плохо, и трудно было его получить, так что оно не уплачивалось по договору.

Об Эймунде

Случилось однажды, что Эймунд конунг говорит конунгу, что он должен выплатить им жалование, как подобает великому конунгу. Говорит он также, что думает, что они добыли ему в руки больше денег, чем он им должен был жалованья. «И мы говорим, что это у вас неправильно, и не нужна вам теперь наша помощь и поддержка». Конунг сказал: «Может быть, теперь будет хорошо, даже если вы не будете нам помогать; все-таки вы нам очень помогли. Мне говорили, что ваша помощь нужна во всех делах». Эймунд отвечает: «Что же это значит, господин, что вы хотите один судить обо всем? Мне кажется, многие мои люди немало потеряли, иные – ноги или руки, или какие-нибудь члены, или у них попорчено боевое оружие; многое мы потратили, но ты можешь нам это возместить: ты выбирай – или да, или нет». Конунг сказал: «Не хочу я выбирать, чтобы вы ушли, но не дадим мы вам такого же большого жалованья, раз мы не ждем войны». Эймунд отвечает: «Нам денег надо, и не хотят мои люди трудиться за одну только пищу. Лучше мы уйдем во владения других конунгов и будем там искать себе чести. Похоже на то, что не будет теперь войны в этой стране, но знаешь ли ты наверное, что конунг убит?» «Думаю, что это правда, – говорит конунг, – потому что его знамя у нас». Эймунд спрашивает: «Знаешь ли ты его могилу?» «Нет», – говорит конунг. Эймунд сказал: «Неразумно не знать этого». Конунг отвечает: «Или ты это знаешь вернее, чем другие люди, у которых есть об этом верные вести?» Эймунд отвечает: «Не так жаль ему было оставить знамя, как жизнь, и думаю я, что он опасен и был в Тюркланде зимой, и намерен еще идти войной на вас, и у него с собой войско, которое не станет бежать, и это – тюрки и блокумен[40]40
  Тюрки и блёкумен. – По поводу войска, приведенного Бурицлавом из Тюркланда и состоящего из тюрков и блёкумен, А. И. Лященко пишет, что «турки – это, по-видимому, торки, куманы» («бело-куманы»), «т. е. половцы – более поздняя замена имени печенегов» (Лященко 1926: 1079), и все это «не противоречит летописи». Тюрки – «общее название кочевых народов Юго-Восточной Европы» (Мельникова 1986: 218); blökumenn – скорее всего, валахи (Рыдзевская 1978: 97, примеч. 13). Как пишет Е. А. Мельникова, «значение этнонима не вполне ясно, несмотря на то, что он несколько раз встречается в сагах. Лишь одно упоминание – в “Саге об Эймунде” – более или менее определенно указывает на его отнесение к какому-то народу, населявшему южные районы Восточной Европы за пределами Руси… Этимология этнонима также не очевидна. Наиболее распространено его отождествление со славянским “валах”, “влах”». По мнению исследовательницы, это толкование предпочтительнее (Мельникова 1977: 199–200). Р. Кук полагает, что термин всегда обозначал влахов, которых Кекавмен описывает как распущенных и диких людей, не верующих в Бога и нелояльных (Cook 1986: 72, note 34; см.: Кекавмен: 255, 257, 265, 271, 283; ср. ниже в тексте о Бурицлаве, сопровождаемом блёкумен: «похоже на то, что он отступится от христианства»).


[Закрыть], и многие другие злые народы. И слышал я, что похоже на то, что он отступится от христианства, и собирается он поделить страну между этими злыми народами, если ему удастся отнять у вас Гардарики. А если будет так, как он задумал, то скорее всего можно ждать, что он с позором выгонит из страны всех ваших родичей. Конунг спрашивает: «Скоро ли он придет сюда с этой злой ратью?» Эймунд отвечает: «Через полмесяца». «Что же теперь делать? – сказал конунг. – Мы ведь теперь не можем обойтись без вашего разумения». Рагнар сказал, что он хотел бы, чтобы они уехали, а конунгу предложил решать самому. Эймунд сказал: «Худая нам будет слава, если мы расстанемся с конунгом [когда он] в такой опасности, потому что у него был мир, когда мы пришли к нему. Не хочу я теперь так расставаться с ним, чтобы он остался, когда у него немирно; лучше мы договоримся с ним на эти двенадцать месяцев, и пусть он выплатит нам наше жалованье, как у нас было условлено. Теперь надо подумать и решить – собирать ли войско, или вы хотите, господин, чтобы мы, норманны, одни защищали страну, а ты будешь сидеть спокойно, пока мы будем иметь дело с ними, и обратишься к своему войску, когда мы ослабеем?» «Так и я хочу», – говорит конунг. Эймунд сказал: «Не спеши с этим, господин. Можно еще сделать по-иному и держать войско вместе; по-моему, это нам больше подобает, и мы, норманны, не побежим первыми, но знаю я, что многие на это готовы из тех, кто побывал перед остриями копий. Не знаю, каковы окажутся на деле те, которые теперь больше всего к этому побуждают. Но как же быть, господин, если мы доберемся до конунга, – убить его или нет? Ведь никогда не будет конца раздорам, пока вы оба живы». Конунг отвечает: «Не стану я ни побуждать людей к бою с Бурицлавом конунгом, ни винить, если он будет убит». Разошлись они все по своим домам, и не собирали войска, и не готовили снаряжения. И всем людям казалось странным, что меньше всего готовятся, когда надвигается такая опасность. А немного спустя узнают они о Бурицлаве, что он пришел в Гардарики с большой ратью и многими злыми народами. Эймунд делал вид, будто не знает, как обстоит дело, и не узнавал. Многие говорили, что он не решится бороться с Бурицлавом.

Эймунд убил Бурицлава конунга

Однажды рано утром Эймунд позвал к себе Рагнара, родича своего, десять других мужей, велел оседлать коней, и выехали они из города двенадцать вместе, и больше ничего с ними не было. Все другие остались. Бьёрн звался исландец, который поехал с ними, и Гарда-Кетиль[41]41
  Гарда-Кетиль. – Весьма вероятно, что вторым исландцем в числе спутников Эймунда был Гарда-Кетиль. Этот персонаж фигурирует в «Саге об Ингваре Путешественнике», опять же при перечислении попутчиков, где и присутствует указание на то, что он был исландцем: «Тогда снарядился Ингвар в путь из Гардарики… Четыре человека [из тех, кто] отправились с Ингваром, названы по имени: Хьяльмвиги и Соти, Кетиль, которого прозвали Гардакетиль, – он был исландцем – и Вальдимар» (Глазырин. 2002: 255–256; курсив мой. – Т. Д.). Е. А. Рыдзевская так трактует его имя: «Кетиль из Гардов, Гардский, получивший это прозвище, очевидно, в связи с поездкой на Русь» (Рыдзевская 1978: 98, примеч. 15). Действительно, Гардакетиль «Пряди» находился вместе с Эймундом на Руси, а Гардакетиль «Саги об Ингваре» был там сначала с Ингваром, а затем с его сыном Свейном. С кем бы из путешественников Кетиль ни побывал в Гардах/Гардарики, у него были все основания получить по возвращении на родину это прозвище. Важны три ремарки саги. Во-первых, перед смертью Ингвар оставляет Кетиля, так сказать, за старшего по причине его исключительной памяти: «А если вы станете пререкаться, кто из вас будет распоряжаться, то пусть это будет Гардакетиль, потому что из вас у него самая хорошая память» (Глазырин. 2002: 263). Во-вторых, вернувшись из Гардарики, Кетиль «рассказал там о тех событиях, которые произошли в их поездке» (Там же: 264). И наконец, когда Свейн пустился во второй раз в путь на восток, «Кетиль отправился в Исландию к своим родичам, и осел там, и первым рассказал об этом» (Там же: 270). Как пишет в комментарии к этому месту Г. В. Глазырина, «сообщение саги о том, что один из главных персонажей – Кетиль – поведал дома, в Исландии, историю походов Ингвара и его сына, является одним из оснований, позволяющих заключить, что сага существовала и распространялась в устной традиции» (Там же: 372). Ср. замечание Р. Кука: «Не важно, доверяем ли мы этим двум повествованиям и принимаем ли идентичность двух Гарда-Кетилей, мы можем с уверенностью утверждать, что историческое содержание “Пряди об Эймунде” передавалось изустно» (Cook 1986: 71). Большинство исследователей склонялось к тому, что образ Гарда-Кетиля был позаимствован автором «Саги об Ингваре» из «Пряди об Эймунде» (Müller 1820: 185; Olson 1912: lxxx; Braun 1924: 186; Глазырин. 2002: 148–149, 318). Напротив, Д. Хофман посчитал более вероятным заимствование в обратном направлении (Hofmann 1981: 193). Поскольку «Сага об Ингваре» и «Прядь об Эймунде» связаны общим происхождением, можно думать, что фигурирующий и там и здесь исландец Гарда-Кетиль – одновременно участник событий и их рассказчик – действительно непосредственно причастен к устной передаче информации о событиях на Руси. Ведь нередко имя очевидца событий, первым рассказавшего о них, передавалось в традиции вместе с этим рассказом (см. примеры в: Глазырин. 2010: 69; кстати, сама Г. В. Глазырина иначе относится к этому персонажу: «Это, без сомнения, вымышленный персонаж, который был почерпнут автором саги из другого произведения – “Пряди об Эймунде”» – Глазырин. 2002: 149, 318).


[Закрыть], и муж, который звался Аскель, и двое Тордов[42]42
  Бьёрн звался исландец, который поехал с ними, и Гарда-Кетиль, и муж, который звался Аскель, и двое Тордов. – Вполне вероятно, что в этой фразе перечислены те скандинавы (а среди них есть как минимум два исландца – впрочем, Р. Кук [Cook 1986: 71] полагает, что все пятеро были исландцами), которым удалось донести до Исландии рассказ о событиях на Руси. Что касается исландца Бьёрна, то Финнур Йоунссон высказал мнение, что это Бьёрн Богатырь из Хитдалир (989–1024 гг.) – герой «Саги о Бьёрне», родовой саги, где рассказывается, что в юности он был на Руси у «Вальдамара конунга» (см.: Finnur Jónsson 1923: 780).


[Закрыть]. Эймунд и его товарищи взяли с собой еще одного коня и на нем везли свое боевое снаряжение и припасы. Выехали они, снарядившись, как купцы, и не знали люди, что значит эта поездка и какую они задумали хитрость. Они въехали в лес и ехали весь тот день, пока не стала близка ночь. Тогда они выехали из лесу и подъехали к большому дубу; кругом было прекрасное поле и широкое открытое место. Тогда сказал Эймунд конунг: «Здесь мы остановимся. Я узнал, что здесь будет ночлег у Бурицлава конунга и будут поставлены на ночь шатры». Они обошли вокруг дерева и пошли по просеке и обдумывали – где лучшее место для шатра. Тогда сказал Эймунд конунг: «Здесь Бурицлав конунг поставит свой стан. Мне говорили, что он всегда становится поближе к лесу, когда можно, чтобы там скрыться, если понадобится». Эймунд конунг взял веревку или канат и велел им выйти на просеку возле того дерева, и сказал, чтобы кто-нибудь влез на ветки и прикрепил к ним веревку, и так было сделано. После этого они нагнули дерево так, что ветви опустились до земли, и так согнули дерево до самого корня. Тогда сказал Эймунд конунг: «Теперь, по-моему, хорошо, и нам это будет очень кстати». После того они натянули веревку и закрепили концы. А когда эта работа была кончена, была уже середина вечера. Тут слышат они, что идет войско конунга, и уходят в лес к своим коням. Видят они большое войско и прекрасную повозку; за нею идет много людей, а впереди несут знамя. Они повернули к лесу и [пошли] по просеке туда, где было лучшее место для шатра, как догадался Эймунд конунг. Там они ставят шатер, и вся рать также, возле леса. Уже совсем стемнело. Шатер у конунга был роскошный и хорошо устроен: было в нем четыре части и высокий шест сверху, а на нем – золотой шар с флюгером. Они видели из лесу все, что делалось в стане, и держались тихо. Когда стемнело, в шатрах зажглись огни, и они поняли, что там теперь готовят пищу. Тогда сказал Эймунд конунг: «У нас мало припасов – это не годится; я добуду пищу и пойду в их стан». Эймунд оделся нищим, привязал себе козлиную бороду и идет с двумя посохами к шатру конунга[43]43
  Рассказ о переодевании Эймунда (нищенская одежда и козлиная борода) имеет две параллели: в «Пряди о Торлейве Скальде Ярлов» и в «Саге о Хромунде Грипссоне». Р. Кук, однако, усматривает здесь заимствование не из литературного текста, а из исландской устной традиции (Cook 1986: 74).


[Закрыть], и просит пищи, и подходит к каждому человеку. Пошел он и в соседний шатер и много получил там, и хорошо благодарил за добрый прием. Пошел он от шатров обратно, и припасов было довольно. Они пили и ели, сколько хотели; после этого было тихо.

Эймунд конунг разделил своих мужей; шесть человек оставил в лесу, чтобы они стерегли коней и были готовы, если скоро понадобится выступить. Пошел тогда Эймунд с товарищами, всего шесть человек, по просеке к шатрам, и казалось им, что трудностей нет. Тогда сказал Эймунд: «Рёгнвальд и Бьёрн, и исландцы пусть идут к дереву, которое мы согнули». Он дает каждому в руки боевой топор. «Вы – мужи, которые умеют наносить тяжелые удары, хорошо пользуйтесь этим теперь, когда это нужно». Они идут туда, где ветви были согнуты вниз, и еще сказал Эймунд конунг: «Здесь пусть стоит третий, на пути к просеке, и делает только одно – держит веревку в руке и отпустит ее, когда мы потянем ее за другой конец. И когда мы устроим все так, как хотим, пусть он ударит топорищем по веревке, как я назначил. А тот, кто держит веревку, узнает, дрогнула ли она от того, что мы ее двинули, или от удара. Мы подадим тот знак, какой надо, – от него все зависит, если счастье нам поможет, и тогда пусть тот скажет, кто держит веревку, и рубит ветви дерева, и оно быстро и сильно выпрямится». Сделали они так, как им было сказано. Бьёрн идет с Эймундом конунгом и Рагнаром, и подходят они к шатру, и завязывают петлю на веревке, и надевают на древко копья, и накидывают на флюгер, который был наверху на шесте в шатре конунга, и поднялась она до шара, и было все сделано тихо. А люди крепко спали во всех шатрах, потому что они устали от похода и были сильно пьяны. И когда это было сделано, они тянут за концы и укорачивают тем самым веревку, и стали советоваться. Эймунд конунг подходит поближе к шатру конунга и не хочет быть вдали, когда шатер будет сорван. По веревке был дан удар, и замечает тот, кто ее держит, что она дрогнула. Говорит об этом тем, кто должен был рубить, и стали они рубить дерево, и оно быстро выпрямляется и срывает весь шатер конунга, и [закидывает его] далеко в лес. Все огни сразу погасли.

Эймунд конунг хорошо заметил вечером, где лежит в шатре конунг, идет он сразу туда и сразу же убивает конунга и многих других[44]44
  При третьем столкновении с Бурицлавом Эймунд использовал сложную и весьма остроумную военную хитрость: безошибочно угадав место, на котором должен был быть поставлен шатер Бурицлава, Эймунд со своими людьми наклонил к земле большое дерево и, привязав к его вершине канат, закрепил конец внизу; ночью, после того как шатер уже был установлен, Эймунд привязал вымпел шатра к верхушке дерева; по сигналу Эймунда люди перерубили веревку, державшую дерево, и шатер был заброшен распрямившимся деревом в лес; тут Эймунд убил конунга Бурицлава.
  Убийство при помощи согнутого дерева (деревьев) – мотив, восходящий к античности: оно упоминается в «Метаморфозах» Овидия (VII. 440–442), рассказ о нем содержится у Аполлодора («Библиотека» III. 16. 2). О таком убийстве (также приуроченном к Руси) говорит и датский хронист Саксон Грамматик («Деяния данов», кн. VII). Византийский историк X в. Лев Диакон (6.10) сообщает об убийстве Игоря при помощи деревьев: «он был… привязан к стволам деревьев и разорван надвое». Д. С. Лихачев полагает, что в словах древлян, адресованных сбросившей их в яму Ольге, также содержится «намек… на какую-то мучительную смерть Игоря» (ПВЛ: 27, 434). Анализ этого сюжета см.: Cook 1986: 82–84. По мнению этого исследователя, история убийства Бурицлава в «Пряди» – полноценный «варяжский рассказ», в терминологии А. Стендер-Петерсена. Как и мотив выставления напоказ драгоценностей, использованный автором «Пряди» в нестандартной форме, так и мотив согнутого дерева имеет здесь особую модификацию, поскольку описанные действия не ведут к убийству уникальной жестокости. Оба мотива трансформированы в «Пряди» так, чтобы показать Эймунда мудрым стратегом. В обоих случаях речь идет не о реальной истории, отразившейся в «Пряди», а о литературном вымысле. И в том и в другом описании бродячий, южный по происхождению, мотив видоизменяется и превращается в Kriegslistanekdote. Для древнескандинавской литературы в целом победа обманом совершенно не типична, да и вообще северные саги редко выказывают интерес к военным хитростям. Поэтому Р. Кук усматривает здесь безусловное византийское влияние, хотя и отдает себе отчет в том, что не только византийцам были известны военные хитрости. При этом он подчеркивает, что контакты Скандинавии и Византии, осуществлявшиеся через Русь, были многочисленны, что действие «Пряди» происходит на Руси и материал должен был быть принесен в Скандинавию в этом направлении, что, наконец, рассказ отражает чисто византийское отношение к искусству войны (Cook 1986: 85–86).


[Закрыть]. Он взял с собой голову Бурицлава конунга[45]45
  Е. А. Рыдзевская отмечает, что гибель Бурицлава от рук варягов Ярицлейва описана не так, как гибель Святополка в «Повести временных лет» под 1019 г. «Интересно, что по саге выходит, что гибель Бурислафа от руки дружинников бросает тень на него самого, как на братоубийцу, и является к тому же фактом, показательным для чрезмерного усиления норманнов в окружении Ярослава» (Рыдзевская 1940: 70). Версия «Пряди» об убийстве Бурицлава-Святополка варягами Ярослава принимается многими исследователями, причем ей даже отдается предпочтение перед летописным рассказом (в статье 6527 г.) о смерти Святополка, где говорится о неудачной для Святополка битве на р. Альте, последовавшем за ней бегством и смертью его в пустынном месте между Польшей и Чехией (ПВЛ: 63–64; см.: Лященко 1926: 1081, 1086; Cook 1986: 70; Милютенко 2006: 124–133).


[Закрыть]. Бежит он в лес и его мужи, и их не нашли. Стало страшно тем, кто остался из мужей Бурицлава конунга при этом великом событии, а Эймунд конунг и его товарищи уехали, и вернулись они домой рано утром[46]46
  По «Саге об Ингваре» (в отличие от «Пряди об Эймунде»), между Эймундом и Бурицлейвом было пять битв, в последней из которых Бурицлейв был пленен и ослеплен (но не убит и обезглавлен), после чего привезен к конунгу Ярицлейву.


[Закрыть]. И идет Эймунд к Ярицлейву конунгу и рассказывает ему всю правду о гибели Бурицлава. «Теперь посмотрите на голову, господин, – узнаете ли ее?» Конунг краснеет, увидя голову[47]47
  Вероятное заимствование из литературного текста Р. Кук видит в сцене, где Эймунд возвращается к Ярицлейву с отрубленной головой Бурицлава, а Ярицлейв краснеет при виде головы брата. Одной из параллелей является рассказ в «Саге о Харальде Суровом Правителе» Снорри Стурлусона (гл. 49) о том, как Хакон Иварссон убивает Асмунда, племянника и воспитанника датского конунга Свейна, и приносит Свейну отрубленную голову Асмунда: «Хакон подошел к столу, положил голову Асмунда перед конунгом и спросил, узнаёт ли он ее. Конунг не отвечал, но густо покраснел» (Круг Земной: 430; см.: Cook 1986: 74). Н. И. Милютенко на основе русских, немецких, польских и скандинавских свидетельств, а преимущественно «Пряди об Эймунде», пришла к выводу, что Святополк был убит варягами Эймунда по распоряжению Ярослава. Соответственно, по ее мнению, в летопись было добавлено упоминание о болезни Святополка, предположительно, автором Начального свода, который посчитал, что «намеки на это событие, подразумевавшие участие в деле Ярослава, нежелательны» (Милютенко 2006: 131; 238–239). Как справедливо указывает Ю. А. Артамонов, «автор излишне доверчиво относится к рассказу скандинавского источника об убийстве Бурицлава. Дело в том, что сюжет убийства с отрубанием головы и ее демонстрацией брату, содержащийся в “Пряди об Эймунде”, вероятнее всего, имеет литературное происхождение. Сюжетно и текстуально он совпадает с рассказом “Саги о Харальде Суровом”, в котором викинг Хакон убивает Асмунда, бывшего воспитанника и приближенного конунга Свена. Поэтому есть основания полагать, что рассказ об убийстве Бурицлава “Пряди об Эймунде” представляет собой набор “традиционных мотивов, а его кульминация является переложением фрагментов более ранней и известной саги”» (Артамонов 2008; последняя цитата – из кн: Древняя Русь 1999: 522).


[Закрыть]. Эймунд сказал: «Это мы, норманны, сделали это смелое дело, господин; позаботьтесь теперь о том, чтобы тело вашего брата было хорошо, с почетом, похоронено». Ярицлейв конунг отвечает: «Вы поспешно решили и сделали это дело, близкое нам: вы должны позаботиться о его погребении. А что будут делать те, кто шли с ним?» Эймунд отвечает: «Думаю, что они соберут тинг и будут подозревать друг друга в этом деле, потому что они не видели нас, и разойдутся они в несогласии, и ни один не станет верить другому и не пойдет с ним вместе, и думаю я, что не многие из этих людей станут обряжать своего конунга». Выехали норманны из города и ехали тем же путем по лесу, пока не прибыли к стану. И было так, как думал Эймунд конунг, – все войско Бурицлава конунга ушло и разошлось в несогласии. И едет Эймунд конунг на просеку, а там лежало тело конунга, и никого возле него не было. Они обрядили его и приложили голову к телу, и повезли домой. О погребении его знали многие[48]48
  В историографии существует и такая точка зрения, что Ярослав был причастен к убийству – но не Святополка, а Бориса. Основывается она на анализе летописи, «Хроники» Титмара и «Пряди об Эймунде». Автором этой гипотезы традиционно считается Н. Н. Ильин (1957). Одним из основных его аргументов выступает утверждение, что «описание в саге этого события в ряде существенных подробностей совпадает с убиением Бориса, как о нем повествует “Сказание [страсти и похвала святых Бориса и Глеба]”, а за ним и летопись» (Ильин 1957: 160–161). С. М. Михеев, однако, обнаружил, что первым, кто указал на сходство рассказов об убийстве Бориса и Бурицлава, был С. В. Руссов, написавший, что «сказочники, не заботившиеся об истине, употребили имя Бурицлава вместо Бориса убиенного самим Святополком и погребенного довольно похоже на то, что в сказках (т. е. в «Пряди». – Т. Д.) говорится о Святополке» (Руссов 1834: 92; см.: Михеев 2009: 198). «Столь кардинальное переосмысление событий, связанных с гибелью первых русских святых, прежде всего Бориса, стало в последние десятилетия весьма распространенным, можно сказать модным, получив отражение как в специальных исторических исследованиях, так и в популярных работах», – пишет в достаточно популярной, но глубоко источниковедчески фундированной работе А. Ю. Карпов (2001: 101). Число сторонников этой гипотезы велико (Grabski 1966; Členov 1971; Алешковский 1971, 1972; Головко 1981, 1988; Хорошев 1986; Котляр 1989 (с некоторыми вариациями); Юрганов 1998: 9; Данилевский 2001; Прiцак 2003; Михеев 2009), но также имеются и решительные ее противники (Джаксон 1994а; Древняя Русь 1999; Назаренко 2001; Карпов 2005; Милютенко 2006; Мельникова 2008б).
  Для доказательства того, что, говоря об убийстве Эймундом Бурицлава, «Прядь» повествует об убиении Бориса варягами, подосланными Ярославом, исследователям приходится проделывать весьма сложные манипуляции с именем Бурицлав, утверждая, что это – «какое-то собирательное имя», поглощающее «всех тогдашних врагов Ярислейфа» (Ильин 1957: 95, 141), настаивая на путанице в «Пряди» «с именами князей» (Алешковский 1972: 110), либо заявляя, что «введение дополнительного персонажа, имя которого (Борис) в скандинавской транскрипции весьма близко к собирательному имени Бурислейф, могло внести путаницу, и Бориса включили в тот же собирательный образ (Бурислейф)» (Хорошев 1986: 29; ср. Назаренко 1993: 167: «скорее всего, это – контаминированный образ, в котором слиты черты исторических Святополка, Болеслава Польского… и, возможно, Бориса…»). Дальше прочих в «имятворчестве» пошел О. Прицак, чей «коллективный Бурiцлав» складывается из двух персонажей, действующих в различных частях «Пряди»: «Бурiцлав = Болеслав + Святополк» (два человека, скрытых под одним именем) и «Бурiслав = Борис + Глiб» (два имени, соединенных в третьем, поскольку якобы Leif(r)=Глiб) (Прiцак 2003: 192). А. Ф. Литвина и Ф. Б. Успенский пишут, что, «если допустить вслед за целым рядом исследователей, что под именем Бурицлав (Búrizlafr) скрывается Борис Владимирович, то оказывается, что скандинавы снабжают элементом -слав даже те княжеские антропонимы, которые на русской почве изначально его не содержат» (2003: 157, примеч. 20; 2006: 52, примеч. 39). Однако если не делать этого допущения, то элемент -слав при передаче средствами чужого языка тех славянских имен, в которые он входит изначально (таких, как Ярослав, Болеслав и проч.), можно воспринимать всего лишь как их составляющую. Для С. М. Михеева, к сожалению, гипотеза Литвиной – Успенского уже не «допущение», а «точка зрения», отталкиваясь от которой, он нагромождает новые многочисленные допущения, приводящие еще к одному предположению («возможно, Борис в скандинавской среде еще при жизни звался Буриславом» – Михеев 2009: 211), позволяющему ему прочно встать в ряд сторонников Н. Н. Ильина.
  Не углубляясь в полемику с названными авторами, отмечу лишь, что сценам, где Эймунд убивает Бурицлава и где он приносит Ярицлейву отрубленную голову брата, найдены аналогии и в древнескандинавской, и в античной литературе (Cook 1986: 74, 82–84).


[Закрыть]. Весь народ в стране пошел под руку Ярицлейва конунга и поклялся клятвами, и стал он конунгом над тем княжеством, которое они раньше держали вдвоем.

Эймунд конунг ушел от Ярицлейва к его брату

Прошли лето и зима, ничего не случилось, и опять не выплачивалось жалованье. Некоторые открыто говорили конунгу, что много можно вспомнить о братоубийстве, и говорили, что норманны теперь кажутся выше конунга. И настал день, когда должно было выплатить жалованье, и идут они в дом конунга. Он хорошо приветствует их и спрашивает, чего они хотят так рано утром. Эймунд конунг отвечает: «Может быть, вам, господин, больше не нужна наша помощь, уплатите теперь сполна то жалованье, которое нам полагается». Конунг сказал: «Многое сделалось от того, что вы сюда пришли». «Это правда, господин, – говорит Эймунд, – потому что ты давно был бы изгнан и лишился власти, если бы не воспользовался нами. А что до гибели брата твоего, то дело обстоит теперь так же, как тогда, когда ты согласился на это». Конунг сказал: «На чем же вы теперь порешите?» Эймунд отвечает: «На том, чего тебе менее всего хочется». «Этого я не знаю», – говорит конунг. Эймунд отвечает: «А я знаю наверное – менее всего тебе хочется, чтобы мы ушли к Вартилаву конунгу, брату твоему, но мы все же поедем туда и сделаем для него все, что можем, а теперь будь здоров, господин». Они быстро уходят к своим кораблям, которые были уже совсем готовы. Ярицлейв конунг сказал: «Быстро они ушли и не по нашей воле». Княгиня отвечает: «Если вы с Эймундом конунгом будете делить все дела, то это пойдет к тому, что вам с ним будет тяжело». Конунг сказал: «Хорошее было бы дело, если бы их убрать». Княгиня отвечает: «До того еще будет вам от них какое-нибудь бесчестие».

В 1020 году племянник Ярослава Брячислав (Вартилаф) напал на Новгород, и на обрат ном пути был настигнут Ярославом (Ярицлейвом) на реке Судоме и разбит здесь. Миниатюры из Радзивилловской летописи

После того отправилась она к кораблям, и ярл Рёгнвальд Ульвссон с несколькими мужами, туда, где стояли у берега Эймунд и его товарищи, и было им сказано, что она хочет повидать Эймунда конунга. Он сказал: «Не будем ей верить, потому что она умнее конунга, но не хочу я ей отказывать в разговоре». «Тогда я пойду с тобой», – сказал Рагнар. «Нет, – сказал Эймунд, – это не военный поход и не пришла неравная нам сила». На Эймунде был плащ с ремешком, а в руках – меч. Они сели на холме, а внизу была глина. Княгиня и Рёгнвальд сели близко к нему, почти на его одежду. Княгиня сказала: «Нехорошо, что вы с конунгом так расстаетесь. Я бы очень хотела сделать что-нибудь для того, чтобы между вами было лучше, а не хуже». Ни у того, ни у другого из них руки не оставались в покое. Он расстегнул ремешок плаща, а она сняла с себя перчатку и взмахнула ею над головой. Он видит тогда, что тут дело не без обмана и что она поставила людей, чтобы убить его по знаку, когда она взмахнет перчаткой. И сразу же выбегают люди [из засады]. Эймунд увидал их раньше, чем они добежали до него, быстро вскакивает, и раньше, чем они опомнились, остался [только] плащ, а [сам] он им не достался[49]49
  Р. Кук указывает на две аналогии той сцене, где Ингигерд с Рёгнвальдом садятся на плащ Эймунда. Так поступают Торкель с Торбьёрном в «Саге о Курином Торире» (гл. 10: «Они так и делают, садятся по обе руки от него, и так близко, что они сидят на плаще Гуннара»), так ведут себя и Торкель с Торстейном в «Саге о людях из Лососьей Долины» (гл. 75: «Халльдор присел на землю, а справа и слева от него оба его родича, и они сели на его плащ, и прижались к нему как можно ближе»). Р. Кук считает неверным видеть здесь прямое литературное влияние; по его мнению, сцена с плащом заимствована «Прядью» из той же устной традиции, на которой сформировалась аналогичная сцена в «Саге о людях из Лососьей Долины» (Cook 1986: 73–74). В таком случае это – вымышленная сцена в контексте взаимоотношений Ярослава с варягами, и участие в ней Ингигерд – плод авторской фантазии.
  В целом участие Ингигерд в описанных событиях представляется позднейшей вставкой. Она пытается убить Эймунда, когда он решает покинуть Ярицлейва; ее крадут варяги во главе с Эймундом, уже перешедшие на сторону Вартилава; она (а не конунг) производит раздел русских земель, в результате которого принимается решение, что «Эймунд конунг и Ингигерд должны были решать все трудные дела». Если исследователи подчеркивали, что рассказ наполнен вымыслом, направленным на прославление Эймунда (de Vries 1967: 303), то следует также подчеркнуть и намеренное преувеличение роли скандинавки Ингигерд – жены князя Ярослава (см.: Джаксон 1994б; ср. Михеев 2009: 173: «пролог и эпилог “Эймундовой пряди”, а также гипертрофированность в повествовании роли Ингигерд следует признать поздними чертами»). Уже из первой ее характеристики «видно, что Ингигерда играла значительную роль в политической жизни княжества мужа», – так пишет А. И. Лященко, подчеркивая, что «это мы знаем и из других саг (напр., из саги об Олафе св., из саги о Магнусе)» (Лященко 1926: 1068). Я бы сказала иначе: из первой же характеристики Ингигерд и противопоставления ее Ярицлейву («она была как нельзя более великодушна и щедра на деньги, а Ярицлейв конунг не слыл щедрым…») видно, какую роль отводят ей составители «Пряди».
  На мой взгляд, введение Ингигерд в текст имеет под собой две причины: а) постоянное соединение в памятниках скандинавской письменности образов Ярицлейва и Ингигерд (см.: Джаксон 2001б); б) включение «Пряди об Эймунде» составителями «Книги с Плоского острова» в состав «Саги об Олаве Святом» вслед за рассказом о сватовстве и женитьбе Ярицлейва. Соглашаясь со мной, что участие Ингигерд в разделе земель отсутствовало в изначальном варианте сказания, Е. А. Мельникова тем не менее воспринимает включение Ингигерд в число действующих лиц «Пряди» не как «позднейшую вставку», а как «органичное развитие сюжета, связанного с Ярославом, в скандинавской традиции, произошедшее, вероятно, еще в период устной передачи рассказов, задолго до их записи в дошедшей до нас форме» (Мельникова 2008б: 155).


[Закрыть]. Рагнар увидел это и прибежал с корабля на берег, и так один за другим, и хотели они убить людей княгини. Но Эймунд сказал, что не должно этого быть. Они столкнули их с глинистого холма и схватили. Рагнар сказал: «Теперь мы не дадим тебе решать, Эймунд, и увезем их с собой». Эймунд отвечает: «Это нам не годится, пусть они вернутся домой с миром, потому что я не хочу так порвать дружбу с княгиней».

Поехала она домой и не радовалась затеянному ею делу. А они отплывают и не останавливаются, пока не прибыли в княжество Вартилава конунга, и идут к нему[50]50
  Подлинный смысл событий 1021 г. вскрыт А. Н. Насоновым, увидевшим здесь притязания растущего экономически Полоцка на ключевые позиции (Усвят и Витебск) на одном из ответвлений пути «из варяг в греки» (Насонов 1951: 151; Алексеев 1966: 241; Алексеев 2006: 6).


[Закрыть], а он принимает их хорошо и спросил – что нового. И Эймунд рассказал все, что случилось, – как началось у них с Ярицлейвом конунгом и как они расстались. «Что же вы теперь думаете делать?» – говорит конунг. Эймунд отвечает: «Сказал я Ярицлейву конунгу, что мы сюда, к вам, поедем, потому что я подозреваю, что он хочет уменьшить твои владения, как брат его сделал с ним, и решайте теперь сами, господин, – хотите ли вы, чтобы мы были с вами или ушли, и думаете ли вы, что вам нужна наша помощь». «Да, – говорит конунг, – хотелось бы нам вашей помощи, но чего вы хотите за это?» Эймунд отвечает: «Того же самого, что было у нас у брата твоего». Конунг сказал: «Дайте мне срок посоветоваться с моими мужами, потому что они дают деньги, хотя выплачиваю их я»[51]51
  В 1904 г. на заседании Отделения русской и славянской археологии Русского археологического общества Ф. А. Брауном был сделан доклад на тему «Русские князья в исландских сагах». Как зафиксировано в протоколе заседания, «в последовавшей по поводу сообщения оживленной беседе между докладчиком, С. Ф. Платоновым, Я. И. Гурляндом, А. А. Спицыным, С. А. Андриановым, А. Е. Пресняковым и др. обращено было особенное внимание на следующее место Эймундовой саги: «Конунг (полоцкий князь Вартилаф) сказал: “Дай мне время посоветоваться с моими мужами, потому что они дают деньги, хотя я их трачу”». Одни из упомянутых лиц принимали, что данное сведение говорит прямо о финансовой зависимости князя от веча, по крайней мере в Полоцке, другие совершенно отрицали такое толкование текста или же указывали на необходимость осторожного отношения ко всем вообще сведениям саг» (ЗРАО. 1905. Т. VII, вып. I: 179).


[Закрыть]. Эймунд конунг соглашается на это. Вартилав конунг собирает тинг со своими мужами[52]52
  Упрекая Г. В. Штыхова в том, что он «почерпнул отсюда сведения о боярском совете в Полоцке» (см.: Штыхов 1975: 15), И. Я. Фроянов и А. Ю. Дворниченко предлагают рассматривать это известие «Пряди» «как свидетельство о вече, ибо тинг в системе социально-политических отношений скандинавов той поры – не совет знати, а народное собрание, во многом подобное древнерусскому вечу. Значит, городская община Полоцка к тому времени настолько окрепла, что без нее князь не мог принимать какое-либо важное решение» (Становление и развитие: 254). Однако столь серьезный вывод, сделанный на основании единичного утверждения саги – источника, для которого характерна неразвитость социальной терминологии (особенно применительно к землям, лежащим за пределами Скандинавии) и перенос на чужую почву скандинавских общественных институтов, не выглядит убедительным. Тем более что «на основании известий о вече в древнерусских источниках и сравнительно-исторических материалов можно сделать вывод о прекращении практики вечевых собраний в X–XI вв. при решении государственных политических и судебных вопросов, а также об отсутствии областных органов народного самоуправления в условиях создания княжеского административно-судебного аппарата» (Свердлов 1983: 56).


[Закрыть] и говорит им, какой слух прошел о Ярицлейве конунге, брате его, – что он замышляет отнять его владения, и говорит, что пришел сюда Эймунд конунг и предлагает им свою помощь и поддержку. Они очень уговаривают конунга принять их. И тут заключают они договор, и оставляет конунг для себя его советы, «потому что я не так находчив, как Ярицлейв конунг, брат мой, и все-таки между нами понадобилось посредничество. Мы будем часто беседовать с вами и платить вам все по условию». И вот они в великом почете и уважении у конунга.