Текст книги "Борис Воробьев. Избранное"

Немалые привилегии готовились и для дворян. Он намеревался провести генеральный дворянский осмотр с целью наделения дворян землями и деньгами, но этот осмотр так и не состоялся: те, о ком усердно пекся новый государь, очень быстро составили против него заговор, а затем свергли и убили.

По единодушному мнению всех, кто знал Лжедмитрия, это был человек необыкновенно одаренный во всех отношениях. И даже его краткое царствование подтверждает это. Он обладал живым аналитическим умом, о чем говорят его нетрадиционные решения многих вопросов на заседаниях боярской думы. На лету схватывая их суть, он мгновенно находил ответы на проблемы, которые терзали думских бояр целыми днями. Свободно держал себя со всеми без исключения, будь то высшие сановники или простой народ. С народом Лжедмитрий общался во время своих ежедневных прогулок по Москве, причем никакой охраны с собой не брал, а заходил в любую лавку и беседовал там с людьми по разным вопросам. Он не придерживался традиционного русского обычая – спать после обеда, не любил ездить в каретах, предпочитал покрасоваться перед москвичами на горячем кровном скакуне.

Лжедмитрий был не только лихой наездник, но и умелый рубака, что подтверждают как русские, так и иностранцы. Любил охоту, но не любил, когда дичь ему подставляли. Некоторые исследователи объясняют редкостное умение Лжедмитрия владеть оружием и конем тем фактом, что он-де больше года жил у запорожцев, где и обучился этому; однако любой специалист по конной выездке и фехтованию подтвердит, что за один год, даже занимаясь каждый день отработкой приемов, невозможно в совершенстве овладеть конем и оружием, – на это требуются годы, о чем свидетельствует система подготовки профессионалов-воинов как в Западной Европе, так и на Руси.

Выше перечисленное можно с полным основанием занести в актив Лжедмитрия; в пассиве же современники числили его безмерное мотовство и столь же безмерное распутство (в средневековой Москве творилось и кое-что покруче). Кроме того, царь Дмитрий нарушал русские обычаи и обряды, неверно прикладывался к иконам, говорил с заметным акцентом. Что ж удивительного – целых 12 лет, причем с раннего детства, жил среди «ляхов». Мог не только основательно подзабыть уклад русской жизни, но приобрести польский акцент, впоследствии так смущавший московитов.

Покончив с первостепенными государственными делами, Лжедмитрий обратился к устройству личной жизни. Прошел год, как он покинул замок Юрия Мнишека, где в мечтах о московской короне ждала его Марина. Осенью 1605 года Лжедмитрий отправил в Польшу для заочной помолвки своего свата, дьяка Афанасия Власьева, с подарками Юрию Мнишеку и его дочери. Помолвка состоялась в Кракове. Власьев привез Марине, кроме подарков, крупную сумму денег, часть которых была использована старым Мнишеком на экипировку кортежа невесты, а часть – на шитье свадебных нарядов.

Марина не спешила к суженому. Только 2 мая 1606 года она прибыла наконец в русскую столицу. Ее огромный кортеж поразил москвичей, поскольку трудно было назвать кортежем целое воинское соединение, состоявшее из пехоты, вооруженной огнестрельным оружием, и знаменитых польских гусар. Одетые в панцири, с крыльями демонов за плечами, гусары производили ужасающее впечатление.

Свадьба Лжедмитрия и Марины Мнишек состоялась 8 мая, причем невеста была обязана принять православие. Ни она, ни прибывшие с ней на это не соглашались. Некоторые историки утверждают, что Марина все-таки приняла причастие, поэтому 8 мая ее короновали как русскую царицу. «Едва коронация кончилась, – пишет исследователь Смуты Руслан Скрынников, – как дьяки под разными предлогами выставили послов и иноземцев из храма и заперли двери за их спиной. Как только нежелательные свидетели удалились, патриарх обвенчал царя и Марину по православному обряду».

Огромную свиту Марины, с которой она прибыла в Москву, разместили со всеми удобствами, но те повели себя в русской столице как в завоеванном городе, учиняя беспорядки на улицах, совершая бесчестья над русскими женщинами, и всего лишь через четыре дня после свадьбы положение Лжедмитрия в столице стало критическим. Жители в любой момент готовы были взяться за оружие. Ситуацией тотчас воспользовалась боярская оппозиция, которая признала Лжедмитрия лишь для вида, выжидая момента к его свержению. Теперь этот момент настал. Руководители оппозиции в лице прощенного государем Василия Шуйского и братьев Голицыных решились на открытое выступление. Их поддержали церковные иерархи, опасавшиеся, что Лжедмитрий наложит руку на богатство церквей (попытки этого со стороны его были), а также сам польский король – обещанием не вмешиваться в московские события. Это обещание Василий Шуйский и Голицыны вырвали у Сигизмунда III хитрой игрой, в результате чего он поверил, будто Лжедмитрий лелеет планы стать одновременно и польским королем. К тому же Сигизмунд негодовал на Лжедмитрия за то, что он под всякими предлогами старался уйти от выполнения своих обещаний по части передачи Польше некоторых русских земель.

Положение складывалось в пользу заговорщиков, тем более что 14 и 16 мая поляки устроили в Москве очередные бесчинства, которые вынудили москвичей ударить в набат! Но даже эти действия были направлены пока не против Лжедмитрия. Народ еще верил «царю Дмитрию Ивановичу», что затрудняло намерения Шуйского и Голицыных. Они понимали, что москвичи не поддержат агитацию против Лжедмитрия, и придумали коварный план по его свержению. Согласно их задумке, следовало вовлечь москвичей в общую схватку с поляками под предлогом, что якобы те задумали убить государя, и, пользуясь суматохой, проникнуть с верными людьми в Кремль, лишив Лжедмитрия жизни.

Есть сведения, что Лжедмитрий был предупрежден о заговоре, но в какой-то мере проигнорировал это донесение, поскольку был уверен: заговор направлен не против него, а против польских военных. Их вину он видел во всех беспорядках, происходящих на улицах Москвы, и за это строго выговаривал своему тестю Юрию Мнишеку, который командовал польским воинством и не принял должных мер к поддержанию спокойствия в Москве.

Между тем заговор достиг своей критической точки. 17 мая, на рассвете, Шуйские и Голицыны, сопровождаемые вооруженными людьми, проникли в Кремль. Там в это время происходила смена стражи, к тому же стрельцы охраны хорошо знали в лицо заговорщиков и не почувствовали в их поведении никакого подвоха. Заговорщики разоружили стрельцов и ударили в колокола, призывая к Кремлю московский люд. Через считанные минуты там собралась многотысячная толпа, которой было объявлено, что «латиняне» хотят убить царя и надо заградить им дорогу в Кремль.

Охранные польские роты в самом деле устремились к царскому дворцу, взять под защиту Лжедмитрия, однако народ, возбужденный призывами, кинулся на ненавистных иностранцев, заставив бежать.

Тем временем заговорщики подступили к Красному крыльцу и требовали к себе царя. На выручку Лжедмитрию поспешил Петр Басманов. Выйдя на крыльцо, стал уговаривать собравшуюся толпу разойтись. Он был известным на Москве человеком, к нему прислушались, и в событии наступил переломный момент: для заговорщиков всё могло кончиться самым печальным образом. Но основная масса народа находилась вне стен Кремля, уверенная, что колокола призвали спасти царя Дмитрия Ивановича от ненавистных «латинян». Попади Лжедмитрий в руки этих москвичей, он был бы спасен, о чем заявляет в своих «Записках» голландский купец Исаак Масса, находившийся тогда в Москве: «Народ истребил бы всех вельмож и заговорщиков».

Михаил Татищев, подойдя сзади к Басманову, ударил его ножом и сбросил с крыльца его труп. Это послужило своеобразным сигналом к штурму, толпа ворвалась в царский дворец. Лжедмитрий выпрыгнул в окно, при падении сильно расшибся, и участь его была решена.

После гибели Лжедмитрия у Марины Мнишек была возможность беспрепятственно уехать в Польшу, даже получить от короля Сигизмунда III Гродно или Самбор. Однако она предпочла бороться за престол – даже после убийства второго Лжедмитрия, от которого имела сына. Ей не удалось умереть на троне – умерла покинутой всеми узницей, то ли от горя по казненному сыну, то ли от рук подосланных убийц: будучи венчанной на московское царство, она и в тюрьме казалась опасной.

На троне на четыре года воцарился Василий Шуйский. При нем крестьянин окончательно прикреплялся к земле. Крестьянский выход и вывоз полностью запрещались. Срок сыска беглых крестьян увеличивался с 5 до 15 лет. Принимались указы, регламентировавшие уплату штрафа за прием чужого крестьянина, порядок перехода крестьянок в связи с выходом замуж, контроль за перемещением людей. Начались массовые восстания, в которых участвовали крестьяне, казаки, мелкопоместное дворянство.

Дважды Шуйский едва не был свергнут с престола – поползли слухи, что царь Дмитрий спасся и начал поход на Москву. Шуйский хватался за всё, чтоб удержаться у власти, и его подлая натура измыслила ход кощунственный. Поскольку имя Дмитрия стало знаменем народных волнений, он решил раз и навсегда избавиться от притягательности этого имени. По его приказу в Угличе убили ни в чем не повинного восьмилетнего мальчика и в глубочайшей тайне, при содействии самого узкого круга лиц, захоронили. Специальная комиссия, в составе которой были митрополит ростовский Филарет, епископ астраханский Феодосий, князь И. М. Воротынский, боярин П. Н. Шереметев и другие, вскрыла могилу, обнаружив в ней нетленное тело Дмитрия. Привезли в Москву и выставили для обозрения в Архангельском соборе, устроив вокруг тела мерзостный спектакль, когда подкупленные «слепые, хромые и глухие» стали прозревать, становиться на ноги и слышать.

Царевич был приобщен к лику святых. Захоронили его рядом с «отцом» Иваном Грозным, тем самым заставив народ поверить, что царь Дмитрий Иванович был на самом деле самозванцем Гришкой Отрепьевым. Похоже, что на протяжении трех столетий церковь предавала анафеме имя человека, ее не заслужившего.

В самом деле: когда откладываешь в сторону учебники истории, в которых из года в год, из поколения в поколение рассказывается о смерти царевича Дмитрия и о восшествии на престол расстриги Отрепьева, и берешься за самостоятельное изучение событий средневековой русской Смуты, то очень скоро возникает масса недоуменных вопросов по поводу трактования этих событий авторами учебников. А также обнаруживается масса «нестыковок» между фактами, изложенными в учебниках, и фактами, которые постепенно открываются при чтении первоисточников и документов: летописей, многочисленных сказаний о Смуте и Лжедмитрии, исторических актов, публикаций в старинных научных и околонаучных журналах.

От патриарха Филарета, отца первого царя из династии Романовых, осталась часть рукописи о событиях того времени, в которой есть знаменательнейший факт. Оказывается, когда комиссия Шуйского прибыла в Углич за останками царевича Дмитрия, чтобы перевезти их в Москву, она не обнаружила их в том месте, где они, по всем свидетельствам, должны были находиться, пока некий угличанин (очевидно, наводчик Шуйского) не указал, где следует искать. Там-то и обнаружили нетленное тело.

Не есть ли этот случай яркое доказательство того, что царевич Дмитрий никогда не был похоронен в Угличе? Подтвердить это – задача новых историков, автору же остается с горечью констатировать: сравнение генетического кода ничего не даст, поскольку в Архангельском соборе Москвы упокоен убитый отрок, не имеющий никакого отношения к злодейским играм сильных мира сего…

Княжна Тараканова:
Легенда или действительность?

«Угодно было Вашему императорскому величеству повелеть доставить называемую принцессу Елизавету, которая находилась в Рагузах; я со всеподданническою рабскою моею должностью, чтоб повеление Вашего величества исполнить, употребляя все возможные мои силы и старания, и счастливым себя почитаю, что мог я оную злодейку захватить со всею ее свитою на корабли, которая теперь со всеми ними содержится на кораблях».

Это цитата из письма графа Алексея Орлова – командующего морскими силами России в Средиземном море, императрице Екатерине II. Письмо написано в двадцатых числах февраля 1775 года; граф рассказывает российской самодержице, как, выполняя ее поручение, выследил и захватил загадочную женщину, называвшую себя дочерью императрицы Елизаветы и претендующую на российский трон. В историю эта женщина вошла под именем княжны Таракановой.

Итак, Ливорно, 21 февраля 1775 года.

С утра жители этого небольшого города, отложив дела, собрались на набережной: русскую эскадру, стоящую здесь на рейде, должны были посетить русская принцесса и граф Алексей Орлов-Чесменский.

Как только они появились, вся набережная огласилась приветственными криками. «Принцесса», бережно поддерживаемая Орловым, пересела из кареты в шлюпку и была вместе с графом доставлена к борту флагманского корабля «Святой великомученик Исидор». Для них спустили кресла, и через минуту оба оказались на палубе. Над городом загремела музыка корабельных оркестров, матросы на реях, украшенных флагами, кричали «ура!».

Встреченные контр-адмиралом Самуилом Грейгом, Орлов и «принцесса» приветствовали выстроенный экипаж, а затем вместе с Грейгом и несколькими офицерами прошли в адмиральскую каюту, где был накрыт стол. Корабли в это время приготовились к впечатляющему зрелищу – маневрам.

Банкет был недолгим. Все вышли на палубу. Корабли дефилировали по рейду, пушки палили, и «великая княжна», пребывая в восторге, не заметила, что окружавшее ее общество во главе с Орловым и Грейгом куда-то исчезло, кроме бывших с ней слуг и двоих поляков. Подошедший к ним гвардейский капитан Литвинов официально объявил об их аресте.

Не понимая, в чем дело, самозванка потребовала к себе графа Орлова, но ей ответили, что Орлов заговорщик и арестован по приказанию адмирала. Потрясенная таким известием, «принцесса» упала в обморок. Ее свиту перевезли на другие корабли эскадры, а самозванку отнесли в каюту и заперли вместе с горничной.

Придя в себя, она взялась за письмо к Орлову, который уже вернулся в Ливорно: «Я готова на всё, что ни ожидает меня, но сохраню чувства мои к вам, несмотря даже на то, что отняли вы у меня свободу и счастье, или еще имеете возможность и желание освободить меня из этого ужасного положения?» Граф прислал ей ответ на немецком языке:

«Я нахожусь в таком же печальном положении, как и Вы.

Но преданность моих офицеров подает мне надежды на освобождение. Как только я получу свободу, я буду искать Вас по всему свету и отыщу, чтобы служить Вам!»

В то же время посланники графа в спешном порядке отбыли в Пизу, чтоб захватить бумаги «принцессы».

Особа, чей арест только что описан, была одной из знаменитейших самозванок всех времен и народов (во всяком случае, так считает большинство исследователей) и носила множество имен: дочь гетмана Разумовского, принцесса Волдомир, внучка шаха Надира, персидская княжна Али-Эмете, Азовская принцесса, госпожа Франк, мадам де Тремуйль, княжна Радзивилл, графиня Пинненберг, пани Зелинская, «последняя из дома Романовых, княжна Елизавета». Распуская о себе слухи, авантюристка так ловко делала это, что общественное мнение было уверено в ее высоком происхождении.

Документы о ней позволяют достаточно подробно проследить ее путь, изумиться поистине нескончаемой череде превращений, через которые прошла эта женщина. Княжной Таракановой она нигде и ни разу не назвалась, но именно это имя навсегда пристало к ней и сохранилось в истории.

Попробуем же пройти по ее следам. Однако сначала вернемся в Ливорно. Слух о захвате «принцессы» вызвал бурные протесты населения. С графом готовы были расправиться, но пять линейных кораблей и фрегат, их артиллерия в 700 стволов, способных смести весь город, несколько охладили гнев. Эскадра еще четыре дня простояла в Ливорно – грузили имущество Орлова: картины, статуи, драгоценную мебель… За семь лет пребывания его в Средиземном море всего накопилось. И только в ночь на 26 февраля корабли покинули рейд. Для пленницы был выделен врач и оставлена горничная.

Сам Орлов поехал в Россию из Пизы, заполучив архив самозванки. Писал Екатерине II: «Все письма и бумаги, которые у нее находились, при сем посылаю с подписанием нумеров». И еще: «Находясь вне отечества, в здешних местах, опасаться должен, чтобы не быть от сообщников сей злодейки застрелену или окормлену, я всего более опасаюсь иезуитов, а с нею некоторые были и остались по разным местам».

В середине марта эскадра Грейга миновала Гибралтар, а еще через две недели на горизонте показались берега Англии. По воспоминаниям Грейга, вплоть до прибытия в английский порт Плимут «княжна» вела себя достаточно спокойно, как видно, всё еще надеясь на помощь Орлова. Однако во время стоянки с ней, не дождавшейся вести от графа, случился нервный припадок, а затем обморок. Когда ее вынесли на палубу, она, придя в чувство от свежего воздуха, рванулась прыгнуть за борт прямо в проплывавшую мимо рыбацкую лодку. Позже хотела зарезаться, и контр-адмирал говорил, что этот поход был самым тяжелым во всей его жизни.

В Плимуте местное население стало проявлять повышенный интерес к русской эскадре. Корабли торопливо загрузились водой, провиантом и взяли курс на север. 18 апреля в Зунде были задержаны плавучими льдами. 11 мая прибыли в Кронштадт.

Следуя инструкции от Орлова передать самозванку лишь по именному повелению императрицы, Грейг стал дожидаться порученцев Екатерины.

Через несколько дней рескрипт был получен:

«Господин контр-адмирал Грейг, с благополучным вашим прибытием в наши порты, о сем я сего числа уведомилась, поздравляю и весьма вестию сей обрадовалась. Что же касается до известной женщины и до ее свиты, то об них повеления от меня посланы г-ну фельдмаршалу князю Голицыну в С.-Петербург, и он сих вояжиров у вас с рук снимет. Впрочем, будьте уверены, что службы ваши во всегдашней моей памяти и не оставлю вам дать знаки моего к вам доброжелательства.

Екатерина.

Мая 16 числа 1775 г.

Из села Коломенского, в семи верстах от Москвы».

Получив рескрипт, Грейг тайно, в два часа ночи, переправил самозванку в Петропавловскую крепость, где и передал ее князю Голицыну, точнее, его представителю – капитану гвардии Александру Толстому. Но и Толстой был всего лишь посредником в цепи передач самозванки от одного должностного лица к другому. Постоянным же ее надзирателем стал комендант крепости Андрей Чернышев. Именно он затворил за пленницей ворота мрачного Алексеевского равелина, из которого она уже не вышла…

Париж трудно удивить чем-либо, однако прибытие «Али-Эмете» ранней весной 1772 года произвело немалый шум в высших кругах. Женщина сняла дорогие апартаменты на острове Сен-Луи и открыла салон. Неотразимо улыбаясь, рассказывала гостям эпизоды из своей жизни. По ее словам, она путешествует по Европе и в Париже ждет известия от своих финансовых агентов о наследстве, которое должна получить вот-вот. Окружал ее штат прислуги и два барона: Эмбс, которого она называла родственником, и де Шенк – комендант и управляющий.

Сохранилось ее описание, сделанное Орловым и отправленное в 1775 году Екатерине: «Росту небольшого, тела очень сухого, лицом не бела, не черна, глаза имеет большие, открытые, цветом темно-карие, косы и брови темно-русы, а на лице есть и веснушки. Свойство она имеет довольно отважное и своею смелостью много хвалится».

Оставил описание и князь Александр Михайлович Голицын, ведший допрос самозванки в Петропавловской крепости:

«Насколько можно судить, она натура чувствительная и пылкая. У нее живой ум, она обладает широкими познаниями, свободно владеет французским и немецким и говорит без всякого акцента».

К сказанному добавим, что самозванка нередко похвалялась знанием арабского и персидского языков, но впоследствии при проверке это оказалось изрядной фикцией. Можно сделать вывод, что она с легким сердцем и спокойной душой могла выдавать желаемое за действительное, когда в том была для нее нужда.

В салоне «Али-Эмете» самой замечательной фигурой был поляк Михаил Огинский, живший в Париже в эмиграции и хлопотавший перед французским королем Людовиком XV о помощи Польше, которая стремилась освободиться от российской зависимости и над которой уже нависла угроза раздела (что и произошло летом 1772 года, когда Польша была поделена между Россией, Австрией и Пруссией). Поэт и музыкант («Полонез» Огинского до сего времени звучит в концертных залах всего мира), он был к тому же тонкий ценитель женской красоты, а потому с первого взгляда на «Али-Эмете» понял, что перед ним создание редкостное. Его не смутило даже небольшое ее косоглазие, наоборот, по его мнению, оно придавало ей шарм.

«Персиянка» тоже умела с первого взгляда определять людей, и нет ничего удивительного, что между нею и графом Огинским завязался роман. Как далеко он зашел – нас не касается, скажем лишь, что письма Огинского, сохранившиеся в архивах истории и адресованные ей, несут на себе печать любви, подлинного целомудрия и преданности. Это послания рыцаря к прекрасной даме.

Гром грянул в самый неподходящий момент. «Родственник» барон Эмбс был арестован королевской полицией. В свите «персиянки» он отвечал за финансы и, оказалось, не платил по векселям. К тому же выяснилось, что Эмбс никакой не барон и что у него нет даже документов.

Надо было срочно спасать положение. «Персиянка» употребила всё свое обаяние и вызволила Эмбса из долговой тюрьмы. Денег на оплату кредитов по-прежнему не было, так что оставался один способ избежать неминуемого позора – незаметно скрыться. Что она и сделала, оказавшись в один прекрасный день в Германии. А именно – во Франкфурте-на-Майне. И, разумеется, в сопровождении де Шенка и Эмбса. Последний, к слову, перестал быть беспаспортным. Еще в Париже она получила от Огинского, имевшего право производить в чины, чистый патент на капитанский чин, куда и вписала Эмбса.

Но жизнь – в Париже ли, во Франкфурте – требовала расходов. Нужен был человек, готовый их обеспечить, и он нашелся – князь Лимбургский. Холостяк сорока двух лет, он претендовал на герцогство Шлезвиг-Гольштейнское, имел свой двор, крохотное войско, право награждать орденами, а главное – свой бюджет. Это интересовало самозванку в первую очередь, и она быстро прибрала князя к рукам. Очарованный ею, он совсем потерял голову, предложив ей руку и сердце. Однако она не спешила с замужеством, под всяким предлогом оттягивая венчание и требуя денег. Князь не мог отказать прекрасной возлюбленной.

А тем временем в окружении «княжны Волдомир», как она здесь назвалась, появились новые люди, и среди них шляхтич Михаил Доманский. Как и Огинский, он был эмигрантом и мечтал о независимости Польши. Отличался большой храбростью, был недурен собой, что незамедлительно отметила «княжна Волдомир». Поляк пленил ее сердце и вскоре стал любовником.

Но альковные дела «княжны» нас интересуют меньше всего; гораздо интереснее другое: был ли Доманский тем человеком, который, как считают некоторые историки, заронил в ее сознание мысль завладеть русским троном? Конечно, невозможно ответить на этот вопрос со стопроцентной гарантией, однако есть факты, наводящие на определенные размышления, и главный среди них – те изменения, которые произошли в поведении княжны после знакомства с Доманским. Если раньше она называла себя многими именами, но ни разу дочерью императрицы Елизаветы, то именно в декабре 1773 года, когда в ее жизнь вошел Доманский, впервые объявила себя наследницей русского престола.

Действовал ли Даманский самостоятельно? Скорее всего, за развитием событий следили и направляли их некие силы, заинтересованные в возникновении очередной смуты в России: на отстранение Екатерины от власти и, следовательно, на возможное восстановление Польши. Шансы на успех имелись: летом 1773 года в России разразился пугачевский бунт, сильно потрясший империю.

Итак, «польский след» в деле «княжны Таракановой», казалось бы, несомненен. Однако не все его расследователи придерживались этой точки зрения. Профессор Львовского университета Эрнест Лунинский в своей работе о самозванке спрашивал: «Где же происхождение затеи, где мутный источник инициативы?» И отвечал: «Всего вероятнее в ней самой – в княжне Волдомир. Похождения Пугачева, которые осенью 1773 года достигли высокой степени и распространили переполох в Европейской России, вскружили ей голову. Что удалось на Яике, почему не удастся на Неве или на Москве-реке?»

Но когда самозванка назвалась принцессой Елизаветой, ей был всего 21 год, и предположить, что она на свой страх и риск, без чьей-либо поддержки и чьего-либо наущения, решилась на узурпацию власти в России, невозможно.

Из Венеции она получила известие от давно ей знакомого Кароля Радзивилла. Он ее ждал, планируя в поддержку Пугачева поднять восстание в Польше и в белорусских землях, а также посетить Стамбул, испросив у турецкого султана помощи против России. (Турция и Россия находились в состоянии войны).

Князь Лимбургский снарядил для возлюбленной представительный кортеж, на что ушли немалые деньги, и проводил до Де-Пона. Кроме того, признал за ней право в случае своей безвременной кончины взять титул княжны Лимбург-Штирумской и закрепил это на бумаге. Так что самозванка, прибыв 13 мая 1774 года в Венецию, представлялась как графиня Пинненбергская – по названию одного из поместий князя Лимбургского.

В гондоле поднялась вверх по Большому каналу, где встретил ее Радзивилл. Привез в особняк французского посольства. (Документы свидетельствуют, что Версаль благожелательно отнесся к его планам.)

16 июня, зафрахтовав корабль, Радзивилл с сообщницей отплыли в Стамбул. Встречные ветры сбили судно с курса, и оно оказалось на рейде острова Корфу. Здесь заговорщики наняли другое судно, но и вторая попытка добраться до турецкой столицы не увенчалась успехом. Достигли только Рагузы (ныне югославский город Дубровник), власти которого не питали симпатии к Екатерине II, и Радзивилл с «графиней Пинненберг» были приняты радушно.

В Рагузе самозванка обосновалась в доме французского консула, поведя широкую жизнь. Ежедневно давались обеды, и гостеприимная хозяйка уверяла гостей, что она наследница русского престола, в России ее поддерживает сильная партия, а Пугачев, победоносно воюющий против войск Екатерины, – это ее родной брат, князь Разумовский.

Такие разговоры велись изо дня в день, пока не стало известно, что между Россией и Турцией подписан мир. Натянулись отношения с Радзивиллом: самозванка не знала, что князь с некоторых пор ведет двойную игру, поскольку, чуя неблагоприятную развязку интриги, не хочет осложнять свое и без того сложное положение и надумал нарушить альянс. И, как заключительный аккорд, у нее начались нелады со здоровьем.

Первые признаки чахотки появились еще в Венеции; теперь же, когда вся обстановка не способствовала душевному спокойствию, самочувствие искательницы русского трона резко ухудшилось. Но она держалась. Пыталась реализовать свои планы. Написала несколько важных писем. Первые два письма, помеченные 18 августа 1774 года, адресовались графу Орлову и – отдельно – морякам его эскадры; третье – турецкому султану Абдул-Гамиду I, с просьбой выдать фирман на въезд в Турцию ей и князю Радзивиллу, дабы в Стамбуле договориться о совместной борьбе против России. На всякий случай было написано письмо и к великому визирю, но ни до него, ни до султана послания самозванки не дошли: князь Радзивилл, с некоторых пор осознавший всю пагубу затеи, не хотел добровольно лезть в петлю, а потому приказал своему агенту в Стамбуле перехватывать письма «графини Пинненберг». А она по-прежнему щедро устраивала приемы, ожидая ответов с берегов Босфора и не догадываясь, что уже предана.

В 20-х числах августа Алексей Орлов получил письмо от некой неизвестной, именовавшей себя принцессой Елизаветой Всероссийской. Она объявляла себя законной наследницей русского престола и предлагала Орлову встать в ряды ее приверженцев. Но местонахождение свое не открыла, письмо было доставлено из Рима ее порученцем.

Граф отправил донесение Екатерине: «Желательно, всемилостивейшая государыня, чтобы искоренен был Пугачев, а лучше бы того, если бы пойман был живой, чтобы изыскать через него сущую правду. Я всё еще в подозрении, не замешались ли тут французы, о чем я докладывал, а теперь меня еще более подтверждает полученное мною письмо от неизвестного лица».

Каким глубоким вниманием надо было обладать, чтобы сделать такое заявление! Высказав императрице о явных связях Пугачева с иностранной закулисой, Орлов проинформировал ее о появлении самозванки и в конце донесения предложил план по ее захвату. Он состоял в следующем: заманить ее на корабли и отослать прямо в Кронштадт.

Не надо искать какого-то тайного смысла в факте отправки графом Орловым этого донесения. Он действовал согласно совести и присяге.

Получив известие о «Елизавете Всероссийской» и ее письмо к Орлову, которое он переслал Екатерине, она, воссевшая на престол с помощью переворота и прекрасно знавшая его механику, уделила сообщению Орлова самое пристальное внимание. Уже в декабре Орлов получил ответ: «Я прочла письмо, что написала мошенница, оно как две капли воды похоже на бумагу, которую она направила графу Панину. Нам стало известно, что в июле месяце она вместе с князем Радзивиллом находилась в Рагузе. Сообщите, где она сейчас. Постарайтесь зазвать ее на корабль и засим тайно переправьте сюда; ежели она по-прежнему скрывается в Рагузе, повелеваю вам послать туда один или несколько кораблей и потребовать выдачи этого ничтожества, нагло присвоившего имя, которое ей никоим образом не принадлежит; в случае же неповиновения, если вам будет отказано в ее выдаче, разрешаю прибегнуть к угрозе, а ежели возникнет надобность, то и обстрелять город из пушек; однако же, если случится возможность схватить ее бесшумно, я буду успокоена».

Орлову давался карт-бланш, а в самой интриге начался самый ответственный период: захват «Елизаветы Всероссийской».