Текст книги "Борис Воробьев. Избранное"

Автор оставил «графиню» в Рагузе в тот момент, когда она с нетерпением ждала ответа на свое письмо турецкому султану. Ответа не было, женщина оставалась в недоумении и написала ему второе письмо, попросив Радзивилла доставить в Стамбул через своих агентов. И тут произошла первая серьезная размолвка между, казалось бы, верными союзниками: Радзивилл отказался выполнить просьбу. Он уже понял, что интрига, задуманная им и его сообщниками, обречена на провал. Это, во-первых, подтверждалось разгромом Пугачева войсками Михельсона и Суворова, во-вторых, заключением русско-турецкого мира и, в-третьих, отходом от дел Франции, на помощь которой сильно рассчитывали польские конфедераты.

Как бы то ни было, ссора между союзниками произошла и обозначила четкую границу разрыва, когда в октябре у ворот виллы, занимаемой «графиней», нашли раненого Доманского, в которого стрелял ее телохранитель. Радзивилл и его сподвижники демонстративно покинули Рагузу, вернулись в Венецию, и «Елизавете Всероссийской» пришлось жить только на средства, которые перепали ей от Доманского.

В Рагузе поползли слухи, что она авантюристка. Положение становилось отчаянным, самозванка лихорадочно искала выхода. Наконец, как ей показалось, нашла: ее взор обратился к Ватикану. Связаться с его представителями ей обещал иезуит Ганецкий, находящийся в ее свите и располагавший обширными связями в Риме. Но туда еще надо добраться, фрахт корабля стоил денег, и «принцесса» вспомнила об алжирском пирате Гассане, с которым некогда была знакома.

Гассан без лишних разговоров взялся перевезти ее и спутников (их оставалось четверо) через Адриатическое море.

Глубокой осенью 1774 года его корабль доставил их на восточное побережье Италии, откуда они перебрались в Неаполь. В то время известнейшей фигурой там был английский посланник сэр Гамильтон. Дел у него в крошечном Неаполитанском королевстве было немного, и весь свой досуг он посвящал собиранию античных редкостей. Был ценителем женской красоты (историю любовного треугольника леди Гамильтон – сэр Гамильтон – адмирал Нельсон знает весь мир), чем незамедлительно воспользовалась самозванка. Нашла возможность познакомиться с ним и выхлопотала паспорта себе и спутникам для проживания в Риме. Просила у Гамильтона 70 000 цехинов, но не получила.

Пришлось добираться в Вечный город буквально на перекладных. Там деньги нашлись, приезжие устроились в фешенебельном римском отеле, и оставалось связаться с представителями Ватикана.

Это было весьма затруднительно. После смерти папы Климента XIV кардинальский конклав обсуждал новую кандидатуру. По слухам, ходившим в Риме, наиболее предпочтительные шансы были у кардинала Альбани. К нему с письмом самозванки и отправился Доманский.

Проникнуть к Альбани не удалось. Это настолько вывело самозванку из себя, что она решила переодеться в мужское платье и во что бы то ни стало добраться до кардинала! Ее едва отговорили от рискованной затеи. Тогда отправила к нему иезуита Ганецкого.

Ловкач и проныра Ганецкий сумел передать Альбани записку «принцессы», и кардинал поручил аббату Рокотони встретиться с ней.

3 января наступившего 1775 года аббат прибыл в отель к самозванке. Устроители этой встречи позаботились о декорациях: на рабочий стол «принцессы» накидали документов с печатями и гербами, небрежно лежала изящная, но фальшивая диадема, а во время приема в апартаменты то и дело входили либо Ганецкий, либо Доманский, подавая хозяйке послания турецкого султана и прусского короля.

Рокотани было трудно провести на мякине, однако он согласился передать письмо «Елизаветы Всероссийской» кардиналу Альбани, в котором она писала, что как скоро достигнет цели, получив корону, сразу войдет в сношения с римским двором, приложив все старания подчинить русский народ папе римскому. Сама же она католичество примет лишь после того, как займет русский трон, а для достижения этого просит помощи кардинала Альбани, выражая надежду, что он непременно станет новым папой.

Прием, как видим, не отличался новизной: в начале XVII века, готовясь занять московский престол, Лжедмитрий то же самое обещал польскому королю Сигизмунду III. Правда, своих обещаний не выполнил (есть мнение, что и не собирался их выполнять).

Однако новый альянс приобретал зримые черты: кардинал Альбани в своей стратегической игре сделал ставку и на самозванку.

Увы, надежды не оправдались: новым папой был избран Джованни Анджело Браски, став Пием IV, а Орлов получил приказание Екатерины захватить «побродяжку». По ее следу были пущены лучшие помощники графа, такие, как испанец де Рибас, будущий градоначальник Одессы (улица Дерибасовская названа в его честь), и серб Марко Войнович, будущий русский контрадмирал. Он даже съездил на остров Парос, где якобы укрылась «Елизавета Всероссийская», но она как в воду канула.

Помощь пришла от сэра Гамильтона. Когда оформлял паспорта самозванке, не знал, кто она, и вдруг оказалось – «принцесса»! Гамильтон отправил в Ливорно письмо английскому консулу Джону Дику, сообщая, что особу, которой интересуется граф Орлов, следует искать в Риме.

В Рим сразу был послан де Рибас. В случае обнаружения самозванки Орлов обещал присвоить ему звание капитана, снабдил деньгами и легендой, что, получив ее письмо, готов оказать ей помощь, ибо его положение у русского трона с некоторых пор пошатнулось.

Де Рибас обнаружил «принцессу». Однако потратил немало усилий, чтобы с ней свидеться. И только две тысячи червонцев, переданные «принцессе» от имени Орлова, достигли желаемого – самозванка поверила. Оставалось убедить ее в необходимости встретиться с графом и выработать план дальнейших действий.

«Принцесса» осторожничала, де Рибас усиливал напор и в конце концов добился своего: она согласилась на встречу с Орловым. Граф к тому времени переехал в Пизу, и когда де Рибас передал ему согласие «принцессы», снял в городе целый дворец.

Она появилась в Пизе 15 февраля вместе со своим имуществом и штатом.

Граф принял ее как верноподданный. Он поразил ее! Гигантского роста, атлетического сложения, со шрамом на левой щеке (память о гвардейской юности), в блеске орденов и алмазов… «Елизавета Всероссийская» без памяти влюбилась в чесменского героя. Ответно Орлов разыграл безумную страсть, которая якобы охватила его при первом же взгляде на свою гостью.

Подарил ей свой портрет, усыпанный бриллиантами, ни на шаг не отпускал от себя, сопровождая в оперу и на прогулки. При этом сообщал Екатерине: «Я ее уверил, что с охотой бы женился на ней хоть сегодня… Но она сказала, что теперь не время, потому что еще не счастлива, а когда будет на своем месте, тогда и меня сделает счастливым».

Многие историки резко осуждали и осуждают Орлова за обман самозванки, словно он не был военачальником могущественной императрицы, против которой устроили широкий заговор. Россию недавно совсем потряс пугачевский бунт, и неизвестно, какая смута могла бы возникнуть в государстве, если бы объявилась «дочь императрицы Елизаветы».

Комедия в Пизе продолжалась неделю. Но как овладеть самозванкой, арестовать и отправить в Россию? Это было не очень легко. Иезуиты, деятельно принимавшие участие в жизни «Елизаветы Всероссийской», зорко следили за всем, что вокруг нее происходит. Орлов их боялся. Употребить против врагов «русской принцессы» яд и кинжал они были очень способны.

Помогло письмо из Ливорно. Английский консул Джон Дик сообщил Орлову, что происходят стычки между командами английских и русских кораблей, – требуется его присутствие. Письмо было чистейшей фикцией. Сэр Джон написал его, выполняя раннюю договоренность с графом, в случае если ему понадобится повод для отъезда из Ливорно. Без устали наблюдая за самозванкой, он убедился, что она уже не мыслит жизни без него и не захочет оставаться в Пизе.

19 февраля Орлов, самозванка, двое ее соучастников и их слуги отбыли в Ливорно. Кортеж прибыл на другой день к обеду и был встречен сэром Диком и его женой. Англичане предложили графу остановиться у них, отметив приезд небольшим застольем. Получив согласие, сэр Дик тотчас отправил посыльного к командиру русской эскадры контр-адмиралу Грейгу, приглашая отобедать по случаю приезда высоких гостей.

Обед прошел великолепно, «принцесса Елизавета» была в центре внимания; вечером слушали оперу и остались ночевать у сэра Дика. Утром, во время завтрака, самозванка выглядела особенно счастливой, с энтузиазмом приняв предложение посетить эскадру, познакомиться с экипажем и увидеть маневры кораблей своими глазами.

О том, что произошло дальше, читатель уже знает.

Доставленную в Кронштадт, а затем в Петропавловскую крепость, самозванку поместили в один из казематов. Допрос проводил князь Александр Михайлович Голицын, которому помогал секретарь Василий Ушаков.

А. М. Голицын – Екатерине II.

Всемилостивейшая государыня!

Известная женщина, во флоте контр-адмирала Грейга находившаяся, и свита ее – два поляка, пять человек слуг и одна служанка, наконец в Петропавловскую крепость, 26 числа в два часа поутру, привезены и посажены в приготовленные для них в равелине места.

В тот же самый день приехал я в крепость, нашел сию женщину в немалом смущении оттого, что она, не воображая прежде учиненной ею дерзости, отнюдь не думала того, что посадят ее в такое место. Оказывая мне в том свое удивление, спрашивала, за что с нею так жестоко поступают? Я тотчас дал ей разуметь причину сего основательного поступка и сделал всевозможное увещание, чтобы она на все то, о чем ее будут спрашивать, ответствовала самую истину, не скрывая в своем признании никого из своих сообщников, почему и приказал делать ей на французском языке (для того, что она по-русски ничего не говорит) вопросы и записывать ее показания, переводя на русский язык.

История ее жизни исполнена несобытными делами и походит больше на басни; однакож, по многократном увещевании, ничего она из всего ею сказанного не отменяет, также и в том не признается, чтоб она о себе подложным названием делала разглашение, хотя она прежде допроса Доманского была спрашивана.

Не имея к улике ее потребных обстоятельств, не рассудил я при первом случае касательно до пищи возложить ей воздержание или, отлуча от нее служанку, оставить на некоторое время в безмолвии (поелику ни один человек из приставленных к ней для присмотра иностранных языков не знает), потому что она без того от долговременной на море бытности, от строгого нынешнего содержания, а паче от смущения ее духа сделалась больна. Но как находится она в болезни, то приказал я допускать к ней лекаря, который, ее осматривая, мне рапортовал, что находит ее в жизни опасною, ибо у ней, при сухом кашле, бывает иногда рвота с кровью; а потому, чтобы облегчить ее состояние, приказал я из равелина перевести ее в находящиеся под комендантским домом покои, также от виду посторонних удаленные. Что касается до двух поляков, то об них, кажется, заключить можно, что они совершенно уверились по слуху о мнимом сей женщины названии; а потому применяся к ней как бродяги, льстили, может быть, в мечте своей сделать чрез то со временем свое счастье.

Касательно же до слуг оных поляков трех человек и вышепоказанной женщины, двух итальянцев, в Риме уже в услужение ею принятых, то они, будучи допрашиваны, ничего такого, которое бы служило к улике той женщины и поляков, не показали, сказав только, что они ее по слуху почитали за принцессу».

Вопросы, задаваемые Голицыным узнице, были следующие:

• происхождение;

• кто научил ее принять на себя имя дочери Елизаветы?

Отвечая на первый вопрос, она долго рассказывала невероятную, по мнению Голицына, историю, которая сводилась к следующему.

Зовут ее Елизаветой, ей двадцать три года; она не ведает ни своей национальности, ни места, где родилась, не знает она и кто были ее родители. Выросла она в герцогстве Голштейн, в городе Киле, в доме у некой фрау. Когда ей исполнилось девять лет, она не раз спрашивала свою воспитательницу, кто ее родители. Та отвечала, что скоро, мол, она всё узнает. Тогда же одна женщина, уроженка Голштейна по имени Катрин, вместе с тремя мужчинами, увезли ее в Россию, через Ливонию, якобы для встречи с родителями в Москве. Но, минуя Петербург и прочие города, они двинулись по направлению к персидской границе. Всю дорогу она болела, и ее пришлось оставить в какой-то деревушке – название она не помнит. Она тогда сильно страдала, всё время плакала и спрашивала, по чьему коварному наущению ее оставили в этой глуши.

Наконец ей вместе со служанкой и одним крестьянином удалось бежать. Через четыре дня они пешком добрались до Багдада. В Багдаде они повстречали богатого перса по имени Гамет, тот пригласил их к себе в дом, обращался с ней по-отечески ласково и заботливо. Вскоре она узнала, что в этом же доме скрывается всемогущий князь Гали, обладатель огромного состояния в Исфахане. Несколько позднее князь Гали увез ее с собой в Исфахан. Там он обходился с нею как со знатной особой и не раз говорил ей, что она наверняка дочь усопшей императрицы Елизаветы Петровны. Князь Гали взял ее под свое покровительство и сказал, что не пожалеет своих богатств, чтобы доказать ее высочайшее происхождение. В Исфахане она прожила до 1768 года. Однако вскоре в Персии случилась великая смута, и князь, не желая подвергать свою жизнь опасности, решил покинуть родину: податься в Европу. Она согласилась отправиться с ним, но лишь при одном условии – если они минуют Россию, ибо ей тоже не хочется рисковать жизнью. Гали успокоил ее, сказав, что в Астрахани она переоденется в мужское платье и дальнейший путь продолжит спокойно. В сопровождении многочисленной свиты они покинули Исфахан и в 1769 году прибыли в Астрахань. Гали – под именем знатного вельможи Крымова, а она – как его дочь.

Два дня они провели в Астрахани, затем добрались до Санкт-Петербурга и провели там одну ночь. Дальше, через Ригу, попала в Кенигсберг, потом шесть недель жили в Берлине, затем почти полгода в Лондоне, а из Лондона она перебралась во Францию. В Париже оказалась в 1772 году.

Отвечая на второй вопрос, кто научил ее принять на себя имя дочери Елизаветы, арестантка испытывала явную неловкость. Впрочем, как доносил императрице князь Голицын, она утверждала, будто никогда не помышляла выдавать себя за дочь покойной императрицы Елизаветы и что никто ее на сие не науськивал, а про свое происхождение она, мол, узнала только от князя Гали. Говорила, что в Венеции строго-настрого запретила полковнику Кнорру обращаться к ней как к высочеству. Когда же тот воспротивился, она подалась в Рагузу и воспретила местным властям употреблять по отношению к ней титул княгини. Однако же, наслушавшись разговоров о своем рождении и памятуя о злоключениях детства, она порой тешила себя мыслью, что, быть может, она действительно та, о ком упоминается в присланных ей духовных и прочих бумагах. Она думала, что у тех, кто прислал ей всё это, были свои причины сделать это, имевшее явное отношение к политике.

Свой отчет императрице Голицын закончил тем, что узница, уповая на милость императрицы, утверждает, что на самом деле она всегда питала любовь к России и препятствовала любым злонамерениям, могущим причинить вред государству российскому, – что в конечном итоге послужило причиной ее размолвки с Радзивиллом.

Ознакомившись с отчетом, Екатерина велела ему продолжать дознание и главными пунктами оставить те, на которые так и не ответила «всклепавшая на себя имя». Кроме того, заметила князю, что неплохо бы узнать имена ее, императрицы, недоброжелателей в России – «побродяжка» их наверняка знает. (Поляков в то время было в России много, их тайные козни причиняли министерству иностранных дел куда больше хлопот, чем антироссийские выступления в Польше).

Интересовал Екатерину и вопрос авторства тех документов, что были обнаружены в архиве самозванки, так называемого «Завещания Елизаветы Петровны», а также двух посланий «принцессы» – к морякам русской эскадры и к графу Орлову.

Но и повторный допрос ничего не дал. Заключенная по-прежнему уверяла, что никто не принуждал ее назваться дочерью императрицы Елизаветы и что никаких имен недоброжелателей она не знает. Так же как не знает и авторов документов, насильно изъятых у нее. Документы она получила анонимным письмом и даже может сказать, когда: 8 июля 1774 года. Конечно, она ознакомилась с ними, поскольку они были адресованы ей, но ничего в них не поняла.

На вопросы, для чего она сняла копии с этих документов и почему отправила письмо графу Орлову, самозванка ответила с обескураживающей наивностью: копии сняла, чтобы показать князю Лимбургу, который сделал ей предложение; что же касается письма графу Орлову, то оно написано не ее рукой, – просто она переслала графу то, что находилось в анонимном конверте. Для чего? Ей пришло на ум, что граф может пролить определенный свет в деле установления ее родителей.

Видя, что самозванка упорно держится своей линии, князь Голицын спросил, что она может сказать по поводу своего письма турецкому султану, ведь в нем она говорит о российском престоле, который ей вскоре предстоит занять, и подписывается полным именем: «Всероссийская великая княжна Елизавета».

Скользкая, как угорь, женщина без всякого смущения заявила, что никогда ничего не писала турецкому султану. А если господин фельдмаршал имеет в виду послание к Абдул-Гамиду из анонимного конверта, то оно, как и письмо графу Орлову, написано не ее рукой.

Узница держалась стойко, но атмосфера равелина, где ей не хватало воздуха и движений, обострила давнюю болезнь, и в начале июня она написала письмо Екатерине, в котором просила императрицу о встрече, обещая рассказать ей какие-то важные сведения. Но поскольку письмо было подписано Elisabeth, это привело Екатерину в ярость. Приказала Голицыну: «Примите в отношении к ней надлежащие меры строгости, чтобы наконец ее образумить, потому что наглость письма ее ко мне уже выходит из всяких возможных пределов».

Голицын предпочел бы не ужесточать режим заключенной, но пойти против приказа императрицы не мог. Прибыв в крепость и сделав еще одну безуспешную попытку наставить самозванку на путь истинный, он, раздосадованный ее упорством, приказал отобрать у нее все, кроме постели и необходимой одежды, перевел ее на пищу охранников и повелел, чтобы в камере заключенной денно и нощно находились офицер и двое солдат.

Через несколько дней вновь посетил заключенную, поразившись внешней перемене в ней (у самозванки прогрессировала чахотка). На свой страх и риск Голицын отменил чрезвычайные меры и допустил в камеру служанку.

Во время следствия не раз возникал вопрос о национальности заключенной, но прийти к какому-то определенному мнению не смогли ни Голицын, ни кто-либо другой. Адмирал Грейг, например, был уверен, что самозванка – полька. Почему Грейг так думал, неизвестно, он всего два раза видел ее – во время обеда у консула Дика и у себя на корабле. Однако «принцесса» плохо изъяснялась на языке Доманского и Радзивилла, предпочитая французский или немецкий, которыми владела в совершенстве.

Тем не менее самозванка не была ни француженкой, ни немкой. Как ни странно, она больше всего походила на русскую (по сумме этнопризнаков и эмоций, когда, например, обозвала Доманского дураком!).

Не добившись от нее правды, Голицын принялся за людей из ее свиты. Прежде всего – за Доманского. Поначалу его допросы обнадежили фельдмаршала: на одном из них Доманский недвусмысленно заявил, что его госпожа не раз называла себя дочерью императрицы Елизаветы Петровны. Это была весомая улика, однако на последующих допросах Доманский полностью отказался от своих прежних показаний.

Чтобы вернуть его к первому признанию, сделали очную ставку с самозванкой. Обращаясь к ней, он умолял подтвердить то, что она когда-то говорила ему, но узница окатила бывшего любовника ледяным презрением. «Никогда, – заявила она, – я не произносила тех слов, какие приписывает мне сей человек. У шляхтича Доманского, вероятно, помутился рассудок».

А между тем здоровье ее ухудшалось, и князь Голицын известил о том Екатерину. В ответ императрица через генерал-прокурора Александра Вяземского уведомила его: «Удостоверьтесь в том, действительно ли арестантка опасно больна. В случае видимой опасности убедите ее в необходимости причастия перед смертью. Пошлите к ней духовника, которому дать наказ, чтобы довел ее увещеваниями до раскрытия истины; о последующем же немедленно донести мне с курьером».

В этом повелении – вся Екатерина. Жажда власти в ней и желание всеми силами сохранить ее так сильны, что она требует вырвать признание у своей соперницы в момент ее предсмертной исповеди, тайна которой, как известно, священна. Екатерина дает строжайший наказ: «Священнику предварительно под страхом смертной казни приказать хранить молчание обо всем, что он услышит, увидит или узнает».

Однако до агонии было еще далеко, кончался только июль, а потому императрица предприняла новые попытки выведать замыслы самозванки. Несмотря на то, что Доманский отказался от своих первоначальных показаний, Екатерина была уверена: шляхтич посвящен в тайну «побродяжки» и нужно посулить ему нечто такое, что вынудило бы его к откровенности. И это «нечто», как думала императрица, у нее имелось.

Доманскому было объявлено, что государыня высочайше разрешает ему вступить в брак с женщиной, которую он любит, покинуть пределы России, но при условии, если он честно и откровенно расскажет всё, что знает о ее происхождении. Увы – новый план императрицы потерпел полное фиаско. Доманский, поклявшись всеми святыми, сказал, что ему ничего не известно ни о происхождении женщины, которой он служит уже несколько лет, ни о том, кто подал ей мысль назваться Елизаветой Всероссийской.

Екатерина не желала отступать. Едва выяснилось, что Доманский не та фигура, на которую надо ставить, как нашлась другая – князь Лимбургский. Узница, давая показания на первом допросе, назвала его своим женихом, и вот теперь императрица решила использовать этот шанс. При очередном посещении самозванки Голицын объявил ей о милости российской самодержицы, обещавшей немедленно отправить заключенную к князю Лимбургу, если она откроет свое происхождение.

Едва прозвучало это условие, как радость, озарившая было лицо измученной женщины, потухла, и она тихо, но решительно сказала, что, к сожалению, ничего не сможет добавить к своим первоначальным показаниям, они ею не выдуманы, и она не хочет осквернять свою душу ложью, даже ради свободы.

Поняв, что все замыслы узнать что-либо конкретное потерпели неудачу, императрица приказала Голицыну не проводить больше допросов, а объявить «побродяжке», что она осуждается на пожизненное заключение в крепости.

Может показаться, что это был акт милосердия, проявленный женщиной к женщине. Но это был всего лишь лицемерный ход. Екатерина заменила смертный приговор бессрочным заключением только потому, что знала: узница и без всякого приговора едва ли доживет до конца года. Болезнь, начавшаяся у нее еще в Италии, здесь, в условиях крепости, обострилась до критического состояния.

По Петербургу пошли слухи, что в Петропавловской крепости содержится дочь Елизаветы Петровны. Как проникало в народ то, что было за семью замками? Но почему-то всегда проникало.

В ноябре заключенная почувствовала приближение смерти. В последний день месяца пожелала, чтобы к ней прислали священника. На вопрос, какого, ответила: «Православного, ибо крещена по обряду греко-восточной церкви». Голицын прислал священника Казанского собора, владеющего несколькими иностранными языками, и, помня наказ Екатерины, велел ему приложить все усилия, чтобы вызвать умирающую на откровенность: узнать, кто она такая, почему замыслила назваться великой русской княжной?

Но и эта, последняя попытка ничем не увенчалась.

Самозванка скончалась в семь часов вечера 4 декабря 1775 года. Смерть ее российские власти решили оставить в тайне, и было принято решение захоронить «всклепавшую на себя имя» непосредственно в Алексеевском равелине. Что и было исполнено. Солдаты охраны вырыли могилу и опустили труп. Никаких погребальных обрядов не было.

Осталось сказать о некоторых людях, которые, так или иначе, имели отношение к ней. Как часто бывает, самый виновный отделывается легким испугом. Именно это полностью относится к Каролю Радзивиллу. Являясь представителем высшей польской номенклатуры своего времени, он из всех передряг вышел сухим. Получил прощение у Екатерины II, а вместе с ним – свои громадные поместья в Литве, на доходы от которых вел привычную жизнь.

Прощен был и Михаил Огинский. Вернувшись на родину, он построил канал, связавший Неман с Припятью, и назвал своим именем.

Совершенно неожиданно решилась судьба ближайших сподвижников «принцессы Елизаветы» – Михаила Доманского и ее служанки Франциски Мешеде. Тайная экспедиция в лице князя Голицына и генерал-прокурора князя Вяземского решила: «Принимая в уважение, что нельзя доказать участие Доманского в преступных замыслах самозванки, положено следствие о нем прекратить. Он отпускается в свое отечество с выдачею ему вспомоществования в сто рублей и под клятвою вечного молчания о преступнице и своем заключении». В марте 1776 года Доманский был выпровожен из Петербурга за границу.

Заключение по Франциске Мешеде:

«Умственная слабость Франциски Мешеде не допускает никакого подозрения в ее сообщничестве с умершею, посему отвезти ее на границу, и так как она не получала жалованья от обманщицы, находится в бедности, то отдать ей старые вещи покойницы и полтораста рублей на дорогу».

Франциску отправили в Ригу, оттуда на родину, в Пруссию. Произошло это в январе 1776 года.