Читать книгу "#1917: Человек из раньшего времени. Библиотека «Проекта 1917»"

– Признаться, не совсем, поскольку не слышал ее речей. Но, принимая Ваши слова на веру, пожалуй где-то разделю Ваши опасения. Быть может, не в сути сказанного, – всякая точка зрения имеет право на существование, – а в горячности отстаивания ей своих позиций. Мало ли что можно сказать или написать – не всему нужно верить и тем паче не все воспринимать как руководство к действию. Ей нужно быть более внимательной и последовательной в своих доводах.

– Мда, – хмыкнул Дмитрий Афанасьевич. Катерина Ивановна по скудоумию своему и вовсе не поняла, что он сказал, но по утвердительному тону подумала, что нечто, согласующееся с их точкой зрения. – Так вот мы просим Вас, – продолжал Светлицкий, – чтобы Вы поговорили с Лизой и объяснили ей всю опасность подобных рассуждений. Ладно мы, в семейном кругу, способны простить проявление вольнодумства. Но не везде и не всюду это будет приветствоваться. Важно, чтобы она поняла это и не воспринимала оппонента в штыки. С нами этот номер не прошел, так что Вы должны нам помочь.

– Поверьте мне, я сделаю все, что в моих силах, господа, – заверил Бубецкой, вставая с кресла и собираясь пройти в апартаменты Лизы.

– Мы будем Вам безмерно благодарны, и непременно по достоинству оценим этот Ваш вклад в будущее Лизы, – поклонилась хозяйка дома.

Войдя в ее комнату, Бубецкой встретился с возлюбленной глазами – было понятно, что она разговор слышала и была в курсе просьбы отца.

– Зачем ты это сделала?

– Разве не ты говорил мне о дальновидности и перспективности этих идей? Разве ты не считаешь подобного же?

– Считаю, но не кричу об этом на каждом углу.

– Вот и мне интересно, почему? Что скрывать, коли на душе у тебя именно то, что пару часов назад было у меня на языке?

– Послушай, – взяв ее за плечи, говорил Иван Андреич. – Общество сегодня не готово понимать и внимать рем революционным идеям, которые мы исповедуем. Слишком оно закабалено, слишком запугано всеми этими терактами и главное отношением к ним властей, чтобы вот так вот, в один миг вдруг переметнуться на нашу сторону. Его надлежит подготовить к этому и мы это сделаем.

– Но каким путем? Терактами?

– Хотя бы и так, если другой способ доведения информации не сработает. Но распространять их сейчас в открытом виде, так словно это секрет Полишинеля или тема для досужих рассуждений в будуарах и столовых – верх легкомыслия. Они могут пострадать, не будучи приведенными в жизнь хотя бы частично, хотя бы немного реализованными. Это как младенец в зародыше – опасность его гибели увеличивается не только возможным вариантом заражения плода, но и вариантами заболевания организма носителя… Понимаешь?

Она улыбалась и смотрела ему в глаза. Сейчас она понимала глубинную суть его высказывания о том, что русский юрист способен разбираться в чем угодно, рассуждать о чем угодно и главное управлять чем и кем угодно – все это получится у него мастерски благодаря особому складу ума, который в Иване Андреевиче – она это видела воочию – присутствует.

– Я пожалуй соглашусь с тем, что не следует так громко кричать о своих убеждениях, тем более, когда они подвергаются гонениям со стороны властей… Но с одним условием…

Он вскинул на нее брови.

– Какое еще условие?

– Я хочу поприсутствовать на вашей встрече.

– Встрече с кем? – он не сразу понял, насколько далеко завело юное воображение свою носительницу.

– Встрече вашей ячейки.

– Это невозможно?

– Почему?

– Они проходят в обстановке строгой секретности, и посторонние люди никогда не допускались и не могут быть допущены к ним!

– Но разве ты мне не доверяешь?

– Послушай, для чего это тебе? Разве того, что я тебе говорю, недостаточно? Или это для того, чтобы завтра за завтраком доложить родителям о вновь приобретенном опыте?

– Зачем ты так? Ну совершила единожды ошибку по неосторожности…

– «Единожды солгав». Толстого помнишь?

Она опустила глаза. Он увидел, как что-то похожее на алмазную крошку засверкало в ее веках. Приблизившись к Лизе, Иван обнял ее.

– Послушай…

– Ничего не хочу слушать. Нет так нет. Раз считаешь меня еще слишком маленькой для всего этого, то не надо. Не бери. Давай приступим к занятиям.

Она покорно – с обреченным видом – уселась за стол и стала раскладывать книги. Комок подкатил к горлу Ивана Андреевича, ему стало нечеловечески жаль ее, как бывает жаль слабого, ребенка, немощного, лишенного последней жизненной радости – или того, что он во всяком случае за нее принимает. Он вдруг подумал, насколько много и важно было бы для нее это зрелище, появись у нее возможность принимать в нем участие, созерцать его, даже без права голоса. Да и чем в сущности может она навредить делу? Разве лишней болтливостью? Но у него до сих пор не было повода упрекнуть ее в этом, напротив, памятуя об их разговоре на балу, он отмечал даже не свойственную возрасту ее глубину и интеллектуальность… Излишне будет говорить, что секунду спустя он изменил свое решение, а две секунды – уже снимал ее со своей шеи и наказывал хранить виденное в секрете во что бы то ни стало.

– Итак, господа, теперь, когда Пьер – то ли позорно и предательски, а то ли просто малодушно – оставил наше общество на милость Господа Бога, мы можем лишь сказать ему спасибо за ту долю участия в организации, что исходила от него все время нашего существования. Хотя бы за то, что формально он нас всех собрал и объединил под единым крылом. Теперь же нам надлежит двигаться дальше и для этого нужно единоначалие. Я на эту почетную роль предлагаю товарища Александра, – при этих словах Бубецкого все замерли, а Ульянов робко встал и поклонился присутствующим. Робость и неловкость присутствовали сейчас в его жестах, хотя ранее ему было не занимать красноречия и отваги. – Он, как мне кажется, достаточно силен физически и духовно, чтобы в трудную для нас всех минуту возглавить движение и повести его за собой. Прошу голосовать.

Поначалу руки поднимались нерешительно, но после голоса Бубецкого присутствующие оживились – через минуту решение было принято.

– Благодарю всех за поддержку. И давайте сразу предоставим товарищу Александру слово.

Ульянов откашлялся и начал.

– Я не знаю, что принято говорить в таких случаях. Наверное, выражать благодарность за доверие и бросаться обещаниями не подвести и не предать его. Но это слова, а от дела они отстоят достаточно далеко. Я же скажу иначе. Доказать мое стремление и мои намерения, ни на минуту не отступающие от идей революции, я намерен делом. Никто не должен оставаться в стороне от великого события, свершение которого – дело наших рук. Только от нас сейчас зависит, в каком направлении будет развиваться история России в этот переломный для нее момент… Не все понимают, что сейчас – один из самых трагичных и потому самых важных периодов в русской истории. Сейчас, когда становятся на ноги – пусть тяжело и с трудом – европейские демократии; когда гнет царизма тем сильнее, чем сильнее противление ему; когда репрессивные меры уже не пугают, а напротив, стимулируют и усиливают готовность к борьбе, особенно важно проявить решимость и сделать такой шаг навстречу светлому будущему, который – даже при условии провальности своей и обреченности, неотвратимости наказания – станет началом той летописи, на обложке которой будет начертано: «Свободная и счастливая Россия». И совершая его, следует помнить, что не империя – есть основа русской государственности. Не самодержавие, угодное ограниченной кучке людей, а только парламентская республика на началах демократии. Пока не почувствует народ в себе реальную силу и готовность принимать решения, а равно брать на себя ответственность за них и их последствия – ничего не сдвинется с мертвой точки. Внушить это народу, показать ему это на собственном примере – вот наша задача, как я ее вижу, на данном этапе диалектического развития. Вот к чему должны быть устремлены сейчас наши чаяния и надежды, вот к чему должны быть приложены наши руки. Нет империи! Смерть императору! Смерть угнетателю народа!

Собравшиеся неистовствовали – так горяча и пламенна была речь Ульянова. Лиза всем сердцем чувствовала, а умом понимала правильность ее и готова была отдать жизнь за те идеи и идеалы, о которых он говорил. И лишь только после окончания сходки, ночью, обнимая любимого, спросила:

– А это обязательно? Убивать царя?

Он посмотрел ей в глаза, прижал к себе и ответил лишь короткое «Да», но этого хватило, чтобы поверить. Искренность читается в глазах, и очень часто нужно просто поднять их, чтобы тебе поверили – и ничего не надо будет доказывать. Так произошло и с ней.

Глава шестая «Крах»

Если кто-то причинил тебе зло, не мсти. Сядь на берегу реки,

и вскоре ты увидишь, как мимо тебя проплывает труп твоего врага.

Лао-Цзы, китайский философ

Женщина, по мудрому выражению классика, является не только причиной всех преступлений в мире, но также и краха всех сколько-нибудь значимых начинаний в жизни человека.

После отъезда любовника княгиня Каменецкая не находила себе места достаточно долго. Все планы по отмщению, как он и полагал, выветрились из ее головы и заменились терзаниями самой себя в жестокости по отношению к нему. Куда он уехал? Зачем? Надолго ли? Вернется и когда? И главное – в ней ли одной причина его отъезда? Все эти вопросы не давали ей спокойно спать, принимать пищу и вообще заниматься любыми созидательными делами. Практически целыми сутками она только и делала, что или лежала, заливаясь слезами, или молча стояла у окна или играла на рояле, стремясь заглушить тоску и найти утешение в творениях классиков – однако, вместо этого впадала под влиянием их нот – почти всегда печальных – в еще большее уныние.

Муж ее терялся в догадках о причинах такого поведения супруги, и вот в один из дней, когда его растущее напряжение уже не могло, казалось, держаться внутри него, открытие явилось само собою.

– Андрэ, – не поднимая глаз обратилась к нему за обедом жена. – Мне с Вами нужно поговорить.

– Я весь внимание, душа моя.

– Я полагаю, что после моего рассказа ты не захочешь больше видеть меня, но совесть не позволяет мне более молчать… Только прошу тебя – не перебивай. Ты, верно, заметил, что последние дни я сама не своя. Так вот я должна снять грех с души – и сознаться тебе во всем. Причина моего душевного нездоровья заключается в том, что последний год я была неверна тебе, а теперь человек, послуживший причиной моих терзаний, резко и без объяснения причин оставил меня.

– Но кто он? – с трудом сдерживая в себе волнение, спрашивал князь.

– Ты не знаешь его и имя тебе ни о чем не скажет.

– И все же?

– Он студент. Его звали Петр. Петр Шевырев. Неделю назад он прислал мне письмо, в котором сообщает о своем отъезде в Крым. Сказался больным, но я знаю, что причина его отъезда – я. Мы повздорили, я стала его обвинять бог весть в чем, и среди прочего обидела настолько, что он не смог снести такого оскорбления… Вот и все, что я хотела сказать.

Она предприняла попытку встать из-за стола и уйти, но мудрый супруг остановил ее.

– Постой. У меня к тебе два вопроса. Первый – для чего ты мне это рассказала? Ты хочешь, чтобы я помог тебе отыскать и вернуть его?

– Нет, что ты, между нами все кончено и возврата к прошлому нет и быть не может.

– Тогда зачем?

– Я не могла более носить это в себе. Это как яд, такое нестерпимое жжение в груди, что нет сил дышать, и надобно выплеснуть его, поделиться с кем-то просто, чтобы сохранить свою жизнь. Я это сделала, и мне стало легче. Наверное. Хотя я прекрасно понимаю последствия того, что сделала. Мне теперь, видимо, следует собрать вещи…

– И второй. Кого ты выбираешь? Сможешь ли ты после всего, что было, и после всего, что рассказала мне только что, отпустить прошлое и постараться вернуться к нормальной жизни? Ко мне, к детям, в семью?

– Разумеется, я выбираю тебя и… Но… разве ты вот так легко простишь меня?

Князь выдохнул и опустил глаза.

– Мы с тобой вместе много лет, у нас надежная и крепкая семья. А жить в семье, под одной крышей означает поддерживать друг друга в любой ситуации. Господь посылает нам испытания не с тем, чтобы унизить или уничтожить кого-либо, а чтобы проверить, насколько мы стойки к трудностям, терпимы друг к другу и крепки в вере. А вера, если помнишь, говорит о необходимости протягивать друг другу руку в беде. Надеюсь, что когда со мной случится беда, ты не оставишь меня…

– Ну что ты… Не говори так пожалуйста.

Она бросилась на шею мужа и что есть сил обняла его. Взаимные слезы стали для них доказательством: с ее стороны – раскаяния, а с его – прощения.

С тех самых пор жизнь потекла по казалось бы обычному распорядку. Княгиня постепенно отходила от перенесенного несчастья под влиянием тепла, исходившего от мужа и домашних и становилась даже прекраснее, чем была, несмотря на свой уже не юный возраст. Меж тем с супругом ее произошло некое событие, которое будет иметь роковые последствия для многих участников нашей драмы.

В один из апрельских дней 1887 года он решил отобедать в ресторане «Покровский пассаж» в компании старого приятеля, начальника петербургской сыскной полиции Павла Дмитриевича Путиловского. После пары бокалов вина, когда беседы на серьезные и государственные тема уступили место личным, Павел Дмитриевич спросил своего товарища:

– Как здоровье княгини, Андрей Анатольевич? Как она изволит? Давненько не виделись с нею.

– А Вы заезжайте при случае, Павел Дмитриевич. Она будет очень рада видеть Вас, уверяю, – князь задумался. – Однако, я вспомнил. У меня к Вам будет просьба…

– Все, что могу…

– Не хочу, чтобы она как-нибудь обременяла Вас. Если сможете пойти мне навстречу, то сделайте одолжение, а нет – так и не трудитесь особо. Мой интересы вызван лишь досужим любопытством, и не должен создавать для Вас какие-либо обязанности…

– Полноте, говорите.

– Вы ведь все про всех знаете. Не известно ли Вам имя студента Петра Шевырева?

– До Вашего вопроса я о нем ничего не слышал, но при случае непременно справлюсь.

– Сделайте одолжение – если что-нибудь, ну хоть что-нибудь о нем узнаете, дайте мне знать. Я буду благодарен и признателен Вам за любую о нем информацию.

Пообещав другу содействие, Путиловский не солгал. Добавить к этому то, что работать вполсилы он не мог – поскольку был настоящий русский полицейский до мозга костей – и нетрудно будет догадаться, что в единственном университете в столице отыскать студента с такой фамилией будет несложно. Ну если даже не отыскать, то во всяком случае выяснить его домашний адрес. А уж там найти и квартирную хозяйку, которая, памятуя о неоплаченном последнем месяце пребывания нерадивого студента в ее доходном доме и столь поспешном его отъезде, припомнит первому же городовому даже то, чего не было, выдавая свои догадки за правду. И окажется здесь очень некстати прозорливой.

– Как же, как же… Явно неблагополучный элемент. Постоянные сборища студентов вечерами, а то и целыми ночами… Обсуждали, хлопали.

– А пили? Может, поэт?

– Да какой там! Ни грамма, уж я бы учуяла да бутылки узрела бы, всякие у меня тут бывали на памяти. Говорю Вам – соберутся, всю ночь что-то обсуждают, под утро разъезжаются. Правда, были дамочки несколько раз, но так – ничего серьезного. И к учебе особой тяги не имел. Я, во всяком случае, не отметила.

– Кто же бывал у него чаще всего?

– Много их было, всех и не упомнить. Одного только пожалуй и запомню – уж самый вежливый из них из всех, разговаривал со мной бывало о жизни. И да – он же пришел утром после отъезда Петра Яковлевича. Тоже студент. Ульянов, Александр вроде бы.

Доклад городового Павел Дмитриевич слушал без энтузиазма – последние шесть лет столько сил и средств затрачено было в зачастую беспочвенной и безрезультатной гонке за крамолой и террористами, что вот так вот просто взять и принять на веру очередную сплетню, коими город и так был охвачен в разгар «охоты на ведьм» было бы равнозначно питать пустую надежду. А что как старой дуре почудились революционные настроения давешнего квартиранта – да и сама говорит, что дескать не уплатил вовремя, вот и решила поди выместить на нем старую обиду. А полицейскому чиновничеству и без того работы хватает, чтобы на подобные бабьи сплетни размениваться… Конечно, порядку ради следовало бы испросить разрешение на обыск да побеседовать с этим студентом, Ульяновым, как подобает тому, но ведь опять поди пустая работа будет, только лошадей гоняй да людей корми. Так устал от всего этого Павел Дмитриевич… Но внутри засел какой-то червячок и никак не хотел упускать схваченную за живое сыскную жилку. А что как не врет? Да нет, врет наверное. В качестве золотой середины Павел Дмитриевич велел городовому выяснить адрес Ульянова и провести на квартире обследование – но тайно, без получения разрешений и санкций. Как найдется что-нибудь – хорошо будет. А нет – никого и тревожить не придется, включая общительного студента.

Обследование было проведено следующим же днем, пока Ульянов был в университете. Его результаты показали, что профессиональное чутье не подводит старую ищейку Путиловского – протоколы «Террористической фракции Народной воли» хранились здесь в таком количестве, что уму непостижимо. А там – и адреса, и фамилии, и решения – одним словом, все, что могло бы поставить крест на судьбе несчастных, собиравшихся сначала у Шевырева, а потом у Ульянова. Внимательно изучив их, Путиловский направился на прием к министру, а оттуда – на обед к старому товарищу, князю Каменецкому.

– Мной получены сведения о человеке, о котором Вы давеча меня спрашивали. И уверяю Вас, что они неутешительны. Прежде однако, чем дать им официальный ход, я должен справиться у Вас, насколько близок Вам этот человек.

Глаза Каменецкого сверкнули недобрым огнем.

– Он мне скорее враг, чем друг.

– Тогда дозвольте Вас обрадовать. Мы установили его причастность к «Террористической фракции Народной воли». Согласно их протоколам, они не много не мало готовили покушение на государя императора.

– Как? Второе первое марта? Быть не может!

– Уверяю Вас.

– Что же теперь будет?

– Вы государственное лицо и сами прекрасно понимаете, что обычно бывает в таких случаях. Но все же я должен задать Вам один вопрос – не как друг, а уже как следователь. Откуда Вам известна его фамилия и какова природа Ваших отношений?..

Князь возвратился домой в восьмом часу и в изрядном подпитии – Мария Андреевна пожалуй со времен их замужества не видела супруга таким. Она взволновалась такому появлению мужа. С момента, когда они разговаривали про Пьера, прошло как ей казалось достаточно времени, и она уже стала забывать его, оставляя в прошлом все плохое, что привнесло в ее жизнь знакомство с этим молодым человеком. Но судьба бывает жестока к нам – и ей пришлось вновь вспомнить это имя.

– Что с тобой, почему ты пьян?

– Скажи, Мари, – словно не слыша вопроса, говорил князь. – Ты помнишь того человека, Шевырева?

– Почему ты спрашиваешь? – она отвела в сторону глаза. – Мне неприятен этот разговор.

– И все же?

– Помню.

– Знала ли ты, чем он занимается?

– Я говорила, он был студент.

– Я о другом. Ты знала о его подпольной деятельности?

Глаза княгини нервно забегали.

– О чем ты? О какой деятельности?

– Знала или нет?! – муж повысил голос. Она оробела и смертельно побледнев, уставилась на супруга. По глазам стало понятно, что она не впервые слышит об этом, а равно – что ей есть что скрывать в этом отношении.

– Знала, – полушепотом ответила она, не сводя глаз с князя.

– А знала ли ты о том, что он участвует в подготовке покушения на государя императора?

Она молчала.

– Значит, знала. А почему промолчала? Почему никому не рассказала?

– Я не могла…

– Понятно, если ты говоришь об откровениях со мной, твоим мужем. Но почему ты не рассказал полиции? Лорис-Меликову в конце концов? Тогда, на балу! Понимаешь ли ты, насколько это серьезно? Понимаешь ли, что из-за твоего молчания тебя могут обвинить в пособничестве террористам?

– Да.

– Да?! – муж негодовал. – А понимаешь, что последствия этого могут быть куда серьезнее, чем ежели я выгоню тебя из дома? И коснуться они могут не только тебя, но и меня?! Ты своей гнусной интрижкой поставила нас обоих в такое положение, что врагу не пожелаешь! Понимаешь ли ты это?!

В комнате, где они разговаривали, повисло напряженное молчание. Прервать его решилась Мария Андреевна.

– Что я должна делать? – тихо спросила она.

– Завтра же отправишься на прием к Путиловскому и официально, под протокол, расскажешь ему все, что тебе известно об этом человеке и его деятельности. Я обо всем договорился. Ваш разговор останется в тайне, и не выйдет за пределы его кабинета. Во всяком случае, твоя и моя честь будут спасены. Но учти – если ты утаишь что-нибудь и промолчишь и на этот раз, пощады не будет ни от меня, ни от государя!

Сказанное означало для Марии Андреевны одно – что на отношениях с бывшим любовником можно поставить крест, после таких обвинений он все одно что живой труп, и возврата к прошлому не будет не только п ментальным, но и по физическим причинам. А значит, скрывать больше нечего, и самое время привести в жизнь данную ему когда-то угрозу, рассказав все полиции. Всю ночь она не спала и утешала себя тем, что в том, что произойдет, виноват будет сам Пьер – скрываться при таких обстоятельствах было явно не лучшим решением, и выбора у нее теперь, благодаря его демаршу, не остается решительно никакого.

Дальше все было как по писаному сценарию, драматургом которого был злой гений, Ангел Смерти – аресты последовали как гром среди ясного неба. В течение одного дня арестовали Ульянова, Пилсудского, Лукашевича, Говорухина, Генералова, Андреюшкина… Только к вечеру пришли за Иваном Андреевичем. Все поняв и ни на минуту не выказав сомнения или робости, последовал Бубецкой за своими провожатыми. Да пожалуй все арестованные вели себя подобно ему – все выказывали недюжинное хладнокровие и терпение, и повергали тем самым в шок своих охранников. Шевельнулось что-то даже внутри видавшего виды Путиловского, лично присутствовавшего при каждом аресте. Он спрашивал себя – откуда в этих молодых еще людях столько храбрости, столько решимости и упорства, столько внутренней духовной мощи? И в корне не соглашался со своим заместителем, называвшим виденное проявлением юношеской глупости и ребячества, плохим пониманием реалий – о нет, на то эти картины были не похожи! Ответ он находил в решительности молодости. Он почему-то вспомнил героев Великой французской революции – не перешагнули рубежа 35-летия ни Робеспьер, ни Дантон, ни Демулен, ни Сен-Жюст. Молодость – залог успеха героев. Молодость – их приговор.

В доме Светлицких арест Ивана Андреевича произвел эффект разорвавшейся бомбы. Лиза впала в такую истерику, которой ее родители не видели отродясь; Катерина Ивановна ходила из угла в угол и охала, сокрушаясь своей ошибки в определении истинного лица Бубецкого; а Дмитрий Афанасьевич старался не появляться дома, но и на службе не находил себе места, опасаясь вскрытия планов женитьбы Лизы и Ивана Андреевича и вытекающих отсюда для него малоприятных последствий.

В один из дней Лиза спустилась из своей комнаты белее снега и села за стол, когда все завтракали. Лицо ее было печально, но сегодня на нем читалась некая решимость, готовность к бою и стремительное желание сделать первый бросок на врага. Заранее опасаясь того, что она скажет, родители не решались заговорить с ней, но молчанию не суждено было длиться вечно.

– Надо отправляться к государю, – отрезала она без прелюдий. Ложка выпала из рук Катерины Ивановны. И без того старавшийся не шуметь отец стал пить чай еще тише.

– Зачем? – спросил он.

– Ходатайствовать за Ваню.

– И к чему, как ты полагаешь, это приведет?

– Государь может его помиловать, отправить в каторжные работы. Или в военную службу.

– Что ж в этом хорошего?

– Все ж лучше смертной казни, которая, как ты понимаешь, явственно ему грозит сейчас.

– А он, как ты считаешь, ее не заслуживает? – надрывным голосом прокричала мать. Лиза смерила ее холодным и жестоким взглядом, и заставила тем самым замолчать.

– Кто же должен, по-твоему, это сделать?

– Ты.

– Побойся Бога, вспомни о моей службе. Ведь стоит мне появиться на приеме у государя императора с такой просьбой, как на моей карьере можно будет ставить крест. Пожалей меня, дай мне закончить службу, ведь от этого зависит и твое будущее тоже…

– Мое будущее всецело зависит от одного человека, который сейчас заперт в тюрьме, и ты это знаешь!

– И это не повод запираться в соседнюю камеру! И твоя, и моя жизнь продолжаются, и должны продолжаться хотя бы потому, что если они оборвутся, поверь мне, ему не будет легче. Не для этого он хотел сделать тебя счастливой!..

Слова отца показались ей сейчас как никогда глубокими, участливыми р рассудительными. Она посмотрела на него понимающе и перевела взгляд на мать.

– Тогда ты.

– Ну уж нет! – отрезала Катерина Ивановна, вставая с места. – За террористов просить, за христопродавцев, карбонариев несчастных, эдак вот опускаться – не такова я! Даже дочь родная молить будет, не уступлю…

В голосе ее слышался холод – так обычно говорят врачи, констатируя смертельный диагноз, или прокуроры на процессах – люди, которые не испытывают человеческих чувств, не принимают ничего близко к сердцу и которых поэтому невозможно в чем-либо убедить. Слезы дочери, укоряющий взгляд мужа – ничего не могло сейчас повоздействовать на эту ледяную недалекую женщину. Лиза отвела от нее свой взгляд, не решившись перечить такому упрямству. Помолчав немного, она тихо произнесла: «Тогда пойду я», и удалилась к себе под недоуменные и огорченные взгляды родителей.

Тем временем вовсю шло следствие. Благо, материалов для него собрано было достаточно, и в какие-то считанные недели суд, проведенный в закрытом режиме, и напоминавший в целом как все политические суды того времени прокрустово ложе, вынес суровый и однозначный приговор. Смерть.

Накануне заседания любимый учитель – Анатолий Федорович Кони – в бытность свою прокурором судебного присутствия, получил разрешение и посетил своего ученика Бубецкого в Шлиссельбургской крепости. К удивлению Анатолия Федоровича, пришедшего, чтобы напутствовать Ивана Андреевича, на лице последнего не было ни капли отчаяния, горя, или тоски. Глаза его все так же горели, только блеск у них на сей раз был нездоровый – таким блеском блестят глаза горячечного больного или агонизирующего покойника.

– Я пришел сказать Вам следующее. Судить Вас вскоре будут, но особым присутствием, и потому ни я, ни мои товарищи доступа к суду, к несчастью не имеем. Да и не могу я, Вам это известно, с недавних пор компрометировать собою правосудие по политическим делам… А потому встреча наша, вероятнее всего, окажется последней. Одно скажу – я восхищен. Нет, не Вашим поступком. Но Вашим упорством и мужеством. Я, признаться, ожидал от Вас чего-то подобного… И потому, пребывая все еще в том восхищении, которое Вы всегда вызывали во мне как потомок княжеского рода, как талантливый студент и ученый, а теперь еще и как политик, скажу Вам – не сдавайтесь до последнего. Держитесь и будьте мужественны. Придет еще время, когда Россия вспомнит и по достоинству оценит Ваши усилия!..

Глава канцелярии по приему прошений на Высочайшее имя Андрей Анатольевич Каменецкий в парадном виц-мундире стоял в приемной и инструктировал просителей.

– Ваши обращения рассмотрены Его Императорским Величеством и Вы допущены к личной Высочайшей аудиенции. А потому перед началом ее предупреждаю всех и каждого – время аудиенции не более пяти минут на человека, после чего следует покинуть присутственное место. Излагать суть проблемы кратко и доступно, с просьбой относительно конкретного дела, сформулированной предельно четко. Ответа от Его Величества не дожидаться. Голоса не повышать, во всем соблюдать этикет и приличия…

Лиза не слышала ни слова из того, что бормотал этот неприятный прилизанный человек «в футляре». Она даже не общалась с просительницами – теми, что были сегодня с ней, со своими товарищами по несчастью – так взволнована и одновременно огорчена она была. Разобрала лишь когда прокричали ее имя «Княгиня Светлицкая!»

Когда она вошла в кабинет, император стоял у окна. Она впервые видела его – огромный, нечеловеческого роста, грузный, с выразительным лицом, окаймленным бородой, стоял этот лысоватый человек в военной форме и своим нежно-голубым, но неотрывным и властным взглядом словно бы пронизывал людей насквозь.

– Ваше Величество, – бледная как смерть, Лиза сделала реверанс.

– Прошу Вас, княгиня.

Император пригласил ее сесть за стол, сам занял место напротив, и начал свою речь. Она подумала, что это даже хорошо, поскольку сама была не в силах произнести ни слова.

– Я изучил Ваше прошение, княгиня. Признаться, удовлетворять его не вижу никаких оснований. Прежде Вас здесь была старушка – Вы, возможно, видели ее в приемной, – вдова симбирского уездного чиновника по гимназиям. Она приходила просить за товарища человека, о котором просите Вы. Это ее сын. И знаете, какой аргумент она мне привела в качестве основания своего обращения?

Лиза замотала головой.

– Она сказала, что ее сын не таков, чтобы быть преданным делу террора. Она сказала, что для такого утверждения достаточно хорошо знает его и его повадки, и что сама непременно бы от него отреклась, будь он хоть сколько-нибудь причастен к покушению.

– И что же Вы полагаете?

– А я полагаю, что она его вовсе не знает, коли так говорит. А ближе всего к истине слова его самого, сказанные им в тюремной камере, о том, что мы с ним – он да я – вроде как соперники на дуэли. Один выстрелил – и промахнулся. Теперь очередь за вторым, и не только не по правилам, но и гнусно и глупо просить его о снисхождении. В этом – слова истинного революционера, который априори готов к смерти, ежели она следует за его идеей, проистекает из нее и является оборотной стороной медали. А потому не хочет он никакого моего снисхождения, и будет казнен…

– Но…

Император жестом оборвал Лизу и продолжил.

– Что же касается Вас, то я не вижу поводов принимать какое-то иное решение в отношении Вашего жениха. Однако, я слишком уважаю Вашего отца, которого Вы и без того ставите в неловкое положение подобными прошениями, чтобы обречь его на страдание при виде убивающейся дочери – и потому совсем проигнорировать Ваши доводы не могу. А потому принимаю соломоново решение – казнь Бубецкому будет заменена. Но пощады не будет. Пожизненное заключение в Петропавловской крепости. Вы сможете навещать его после первого года заключения. У меня все, благодарю, сударыня… Какие-нибудь вопросы?