Читать книгу "Счастье с книжкой. История одной книгоголички"

В высшей степени сомнительно, чтобы эти загадочные слова понимали не только дети, но и большинство взрослых, которые их сопровождали. Мой дедушка, преподававший латынь и греческий в лицее, естественно, понимал все, но в церковь не ходил, даже на Пасху. Думаю, он считался изрядным вольнодумцем. Наша няня, по бедности закончившая в детстве только три класса и успевшая разучиться читать, в «Te Deum»[61]61
  «Тебя, Бога, славим» (лат.) – церковный гимн, по легенде написанный в IV веке Св. Амвросием Медиоланским.


[Закрыть] вместо «procedenti ab utroque»[62]62
  «Исходящий от обоих» (пер. с лат. П. Сахарова). Здесь и далее на самом деле имеется в виду другой гимн, «Tantum ergo» («Эту тайну пресвятую»).


[Закрыть] пропевала «proceddeddos ogos trogos», что на сардском означает примерно «косоглазые поросята». Каждый образованный человек непременно припомнит, как в его детстве какой-нибудь невежда коверкал церковную латынь на собственный лад. Грамши писал[63]63
  Антонио Грамши «Письма из тюрьмы» (CI, 16 ноября 1931 года).


[Закрыть] о «донне Бизодии», которая «родилась» из строк «Отче Наш»: «Panem nostrum quotidianum da nobis hodie»[64]64
  «Хлеб наш насущный дай нам на сей день» (лат.). Путаница связана с последними словами, которые звучат как «да нобис одие».


[Закрыть]. А Гавино Ледда с обидой вспоминал (кажется, в «Языке серпов»[65]65
  Гавино Ледда (р. 1938) – итальянский филолог и писатель, автор романов «Отец мой, пастырь мой» (1975), «Язык серпов» (1977) и др.


[Закрыть]), как, будучи ребенком, учил катехизис и славил Богородицу, не понимая ни единого слова.

Я в детстве тоже воспринимала кое-какие «странные» фразы по-своему, периодически давая промашку: например, была абсолютно уверена, что все в том же «Te Deum» («Тедеуме»: «Вы вечером куда?» – «Махнем в Тедеум», как будто это название места) в определенный момент возникает девочка-испанка по имени Кумпарсилья (вместо «compar sit laudatio»[66]66
  «С ними да прославится» (пер. с лат. П. Сахарова).


[Закрыть]). Почему испанка? Да потому что похоже на «Кумпарситу» – танго, которое напевали тогда на каждом углу. Правда, в отличие от Гавино Ледды, не припоминаю, чтобы я обижалась, понимая далеко не все: напротив, этот загадочный язык мне очень нравился.

В первом классе кто-то дал мне тоненькую книжечку, от начала до конца написанную на латыни, которую я храню по сей день. Это был сборник гимнов новенны[67]67
  Новенна (или девятина, от лат. novem – девять) – в католичестве девятидневные чтении определенных молитв.


[Закрыть], и не какой-нибудь, а рождественской, к которой я каждый год ходила в компании нашей старой служанки. В церкви было сумрачно и остро пахло ладаном, снаружи – холодно и пахло мандариновой кожурой, а мы пели о том, что ждем младенца-царя, который придет всех нас спасти. Младенца, то есть ребенка вроде меня, которому взрослые отчего-то придавали необычно большое значение. «Regem venturum Dominum, venite adoremus»[68]68
  «Грядет Царь Царей, придите ему поклониться» (лат.).


[Закрыть] – не помню, кто объяснил мне смысл этих слов, может, даже мой неверующий дедушка, но к семи годам я прекрасно их понимала. На некоторых строках – «Et Stillabunt montes dulcedinem», «procul fugentur somnia»[69]69
  «И горы будут капать вином» (Иоиль 3:18), «унесет кошмары прочь» (лат.).


[Закрыть] – у меня даже мурашки пробегали от удовольствия. А в шестом классе, когда пришлось начать зубрить латынь со всеми этими склонениями, формами глаголов и окончаниями, я, зная уже довольно много разных слов, будто заново открыла для себя сладостный язык затерянной страны из далекого детства.

Une jolie petite madame

Языком культуры для моей матери был французский, а не английский. Его в то время преподавали и в школе, но только в средней или в гимназии, мать же хотела, чтобы я начала учить его с начальных классов. Мне было восемь, когда она устроила мне частные уроки у изящной и утонченной jolie petite madame[70]70
  Милой дамочки (фр.)


[Закрыть], жены одного доктора из Сассари, преподававшей свой родной язык в качестве хобби, да и то лишь детям знакомых. Начала мадам не с грамматики, а с того, что стала учить со мной народные песенки, вроде «Malbrough s’en va-t-en guerre» или «Le bon roi Dagobert»[71]71
  «Мальбрук в поход собрался», «Добрый король Дагобер» (фр.).


[Закрыть]. Я должна была петь их вместе с ней, даже когда не понимала ни единого слова; потом, строчка за строчкой, она объясняла мне, что эти слова значат, показывала текст и, дав переписать в тетрадь, просила проиллюстрировать, нарисовав что-нибудь рядом с текстом, наклеив вырезанные из журналов фигурки или переводные картинки (кто теперь вспомнит, что такое переводные картинки и какое значение они имели для наших игр?).

Первая песня, о бедняге Мальбруке, была печальной, задумчивой и романтичной, от нее у меня на глаза вечно наворачивались слезы:

 
Мальбрук в поход поехал,
Ах, будет ли назад?
День Троицын проходит,
Мальбрука не видать.
Мальбрукова супруга
На башню всходит вверх.
Пажа оттуда видит,
Он в черном весь одет.
«Ах, паж мой, паж прекрасный,
Что нового у вас?»
«Принес я весть дурную:
Пролить вам много слез!
Оставьте алый бархат
И светлый свой атлас!
Мальбрук наш славный умер
И в землю погребен».[72]72
  Пер. с фр. Н. Берга.


[Закрыть]
 

Другая, полная cochonnes[73]73
  Непристойных (фр.).


[Закрыть] аллюзий, напротив, меня смешила:

 
Добрый король Дагобер
Штаны наизнанку надел.
Элодий, великий святой,
Сказал ему: «О мой король!
Наизнанку надеты штаны,
И швы, и подкладка видны».
«И правда, – ответил король. —
Переодеться готов я, изволь».
И тотчас же взялся за дело,
Обнажив ненароком тело.
Элодий, великий святой,
Сказал ему: «О мой король!
Ваша кожа черна,
цвета ночи она».
Король ответил: «Все так,
Но, поверь, это сущий пустяк.
У королевы, супруги моей,
Кожа куда черней».[74]74
  Пер. с ит. Т. Никитинской (цит. по Б. Питцорно «Французская няня»).


[Закрыть]
 

Так, сама того не замечая, я всего за пару месяцев выучила французский.

Чуть позже родители, начавшие после войны снова путешествовать по Европе (благодаря медицинским конгрессам, в которых участвовал отец), привезли мне из Франции «Маленького принца» Антуана де Сент-Экзюпери. Прочесть его на языке оригинала я, конечно, смогла, но прелести не оценила. Точнее сказать, книга мне совершенно не понравилась: показалась тоскливой, пугающей и скучной. Я все никак не могла взять в толк, зачем герой, маленький мальчик, терпит глупое кокетство розы и зачем позволяет змее себя ужалить вместо того, чтобы раздавить ее самому. Забавными мне показались только рисунки – удав, проглотивший слона, и ящик с барашком внутри. А единственным симпатичным персонажем я посчитала лиса – и почему только Маленький принц не остался жить на его планете? С тех пор я не раз перечитывала эту книгу, но полюбить или хотя бы понять, чем она может понравиться ребенку, так и не сумела.

Крестная

Незамужняя, этакая ante litteram[75]75
  Провозвестница (ит.).


[Закрыть] феминизма, моя крестная преподавала литературу в средней школе, за что играющие в канасту дамы признавали ее наиболее компетентной в выборе, оценке и рекомендации книг. Среди подруг моей матери она считалась «особенной», поскольку, единственная из всех, принадлежала к высшему свету – а положение старшей дочери в большом аристократическом семействе возносило ее практически на вершину социальной пирамиды – и, получив высшее образование, работала вне дома. Из авторов крестная предпочитала Вирджинию Вулф (чье самоубийство так поразило и опечалило узкий круг читательниц, что они в знак уважения и искупления обязались прочесть все книги своего кумира, даже самые сложные), а будучи близкой подругой моей матери, имела на нее огромное влияние. Так, когда родилась я, она решила, что раз уж окрестить меня ей не дадут (для этого по традиции привлекают кого-то из близких родственниц), она подождет и в свое время станет крестной на моей конфирмации[76]76
  Конфирмация – в католичестве название таинства миропомазания (совершается обычно в возрасте около 7 лет).


[Закрыть]. Отец колебался: считая крестную чудаковатой и чересчур развязной, он боялся, что я могу, поддавшись тлетворному влиянию, стать на нее похожей. Должно быть, уважение и толика страха, которые она ему внушала, все-таки сыграли свою роль, поскольку, когда я достигла возраста конфирмации, эта женщина и впрямь стала моей крестной (хотя меня приучили считать ее таковой задолго до того).

Ей прощались любые капризы, даже когда один из них причинил семье моей тети значительный финансовый ущерб. Помимо того что крестная слыла знатоком литературы, подруги считали ее образцом изысканности во всем, будь то женская одежда или домашняя обстановка. Это она ввела моду на антиквариат и с тех пор не раз вместе с другими дамами опустошала округу, выискивая в захудалых крестьянских домишках и отдаленных приходах утварь, картины, а также мебель XVIII–XIX веков, из которой былые хозяева могли даже выстроить курятник, выкрасив его в ядовито-зеленый цвет[77]77
  Подобный случай описан в романе «Интимная жизнь наших предков».


[Закрыть]. Но настоящими кладезями подобных сокровищ были, конечно же, церкви. Городские дамы скупали за бесценок не только резные лари для приданого, кованые кровати с расписными медальонами[78]78
  Такие кровати описаны в повестях Б. Питцорно «Когда мы были маленькими» и «У царя Мидаса ослиные уши».


[Закрыть] или висевшие в изголовьях образки покровителей спокойного сна, но и большие ризничные шкафы с комодами, скамьи с откидными подушечками для преклонения колен, деревянные статуи святых, пожелтевшие покровы, литургические облачения из парчи и штофа, старинные пергаментные книги, украшенные миниатюрами. Все это затем реставрировали простейшими домашними методами и заново пускали в обиход. Из парчовых облачений делали очешники, обложки для телефонных справочников, пояса и сумочки к бальным платьям, из пергамента – абажуры, из перламутровых четок – ожерелья и браслеты… В этой своей одержимости они не останавливались ни перед чем, даже перед кощунством, тем более что мужчины поглядывали на происходящее с обычной насмешливой снисходительностью.

Старшая сестра моей матери жила с мужем в доме свекра, старика-прокурора, объехавшего в свое время если не весь мир, то, по крайней мере, всю Европу и отыскавшего в Париже, еще перед войной, первое издание знаменитой «Энциклопедии» Дидро и д’Аламбера[79]79
  «Энциклопедия, или Толковый словарь наук, искусств и ремесел» (1751–1780) – крупнейшее справочное издание XVIII века. Под руководством главного редактора Дени Дидро (1713–1784) и редактора Жана Лерона д’Аламбера (1717–1783) вышли первые 28 томов.


[Закрыть]. Полное собрание: двадцать один том текста и двенадцать томов иллюстраций, все крупного формата, или, как тогда говорили, «in folio»[80]80
  «In folio» (от лат. «согнутый лист») – книжный формат, примерно соответствующий нынешнему A3 (около 29×40 см). Книги такого формата обычно называют фолиантами.


[Закрыть]. Цифры в счете были довольно внушительными, но он знал, что с годами стоимость будет только расти, а значит, его дети и внуки унаследуют весьма круглую сумму. Однако тетю об этом «финансовом» аспекте проинформировать забыли. А старинных книг у ее свекра было так много, что он не знал, куда их ставить.

Как-то крестная по обыкновению зашла к тете незадолго до обеда на аперитив. Потягивая вермут, она рассеянно оглядывала гостиную и вдруг обнаружила нишу в стене, которой раньше не замечала, поскольку ее закрывал небольшой шкафчик, недавно передвинутый. Изначально на этом месте был дверной проем, из-за толстых стен довольно глубокий. Решив занять нишу под книжный шкаф, тетя велела плотнику выпилить две полки, уже лежавшие рядом; после установки их должны были обклеить теми же обоями, что и остальную комнату.

«Что за банальность! – воскликнула крестная. – Куда лучше будет обернуть их старинной бумагой!» Сказано – сделано: пересмотрев пару десятков фолиантов, расставленных тут и там по всей квартире (мужчин дома не было), она торжествующе вытащила иллюстрированный том «Энциклопедии». «Идеально», – постановили они. В следующие дни дамы устроили на кухне обойную мастерскую: сварили из муки и воды самодельный клейстер, составили из вырезанных страниц нечто вроде коллажа, подобрав наиболее броские рисунки, и обклеили обе полки, которые затем установили в нижней части нового шкафа. С работой они справлялись прекрасно: умело промазывали бумагу нужным количеством клейстера, тщательно стыковали края, не перекрывая их, чтобы не создавать неровностей. Страниц одного тома не хватило, и они взяли еще десяток из другого. Родственников, наблюдавших их за работой, этот пыл скорее забавлял: они ведь и не подозревали, что «обои» взяты из драгоценной «Энциклопедии», которая, лишившись двух томов, утратила всю свою коммерческую ценность.

Несмотря на столь явное неуважение к старинным книгам, читателем крестная была, как уже упоминалось, весьма утонченным, а ее советы почитались моей матерью и ее подругами практически наравне со Священным Писанием. Именно она познакомила кружок любителей канасты с романами «Медузы», выпускавшимися все тем же «Мондадори»[81]81
  Книжная серия переводной литературы «Медуза» выпускалась издательством «Мондадори» в 1933–1986 годах.


[Закрыть]. Обложки этих томиков выглядели строже, чем у серии «На ладони», а практически все авторы были иностранцами, в основном американцами. Такие романы, даже когда в них говорилось о любви, в силу своих литературных достоинств не считались легкомысленными: их почитывали даже на мужской половине дома. Я открыла для себя эти произведения лет в двенадцать, когда значительная их часть была перевыпущена в «Книгах павлина»[82]82
  Карманная книжная серия «Оскар» в мягкой обложке выпускается издательством «Мондадори» с 1965 года и позиционируется как «общедоступная».


[Закрыть], – первой послевоенной серии карманных изданий «Мондадори», начатой в 1952-м и, подобно многим другим, поступившей в книжные магазины Сардинии с опозданием года на три. Позже, в 1965-м, к ней присоединился «Оскар», обладавший огромным преимуществом: его продавали даже в газетных киосках.

Тарзан, Мэдрейк и пистончики

В послевоенное время книг для нас, ребятни, практически не было – не считая, может, парочки старых и порванных, доставшихся в наследство от предыдущих поколений. Зато, уж не знаю почему, были комиксы. Как только я научилась читать, мы с братом настолько в них погрузились (особое предпочтение отдавая еженедельнику «Озорник»), что, когда в семье появился третий ребенок, потребовали, чтобы его назвали Дядюшка Лев или Фанфарон, как рисованных персонажей[83]83
  Похожий случай описан в повести «Тайный голос».


[Закрыть]. Мы запоем читали узкие и длинные, как альбомы для рисования, выпуски про Тарзана, Мэдрейка-волшебника, Фантома, Кинову, который, будучи однажды скальпирован (впрочем, без дальнейших последствий), носил дьявольскую маску с рожками и поразительно метко стрелял из двух пистолетов одновременно. Думаю, именно из комиксов мы, сами того не сознавая, узнали, что правда не всегда обязана быть на стороне ковбоев – зачастую она как раз на стороне краснокожих.

Читали мы обычно на улице, прямо на тротуаре, присев на ступеньки после игры в шарики или пивные крышечки, которые отправляли по клеткам, начерченным мелом на плитке, «пистончиком» – щелчком указательного пальца, требовавшим определенного мастерства. Менялись шариками, терракотовыми и стеклянными, так называемыми «мальками», менялись карточками футболистов и американских актеров. А еще комиксами, потому что за них не нужно было отчитываться перед взрослыми. Взрослым вообще не стоило знать, что мы их собираем, поскольку они уже тогда были убеждены, что комиксы – злейшие враги книг, вызывающие «зрительную леность» и не дающие потом читать полноценные, заполненные текстом страницы. Очень глупая, надо сказать, точка зрения, совершенно не подкрепленная опытом. Чтобы развенчать столь популярный миф, понадобился Умберто Эко и его «Таинственное пламя царицы Лоаны»; я же сознавала, что это лишь бессмысленный предрассудок, уже годам к семи.

А книги… Те немногие счастливчики, у кого они были, не осмеливались брать их с собой, когда «выходили» поиграть на улице, чтобы не испортить или не потерять. И уж точно нам ни за что на свете не пришло бы в голову сменять их на другие, как сплошь и рядом происходило с шариками и карточками. Случалось, мы давали их друг другу почитать, но потом непременно возвращали.

У тебя благородное сердце

Недостатков у моей учительницы в начальной школе было великое множество, но она также обладала и несомненным достоинством – читала нам вслух. К несчастью, в стенном шкафу в глубине класса оставались всего две подходившие нам по возрасту книги, «Пиноккио» и «Сердце»[84]84
  «Сердце» (1886) – роман для детей, самое известное произведение итальянского писателя и журналиста Эдмондо де Амичиса (1846–1908).


[Закрыть], которые она в итоге читала и перечитывала по несколько раз. Впрочем, для меня эти моменты были не приятными, а ужасно тревожными. «Пиноккио» откровенно пугал: гроб, убийцы, повешенный главный герой, девочка с голубыми волосами, которая отвечает из окна: «В этом доме […] все умерли […]. Я тоже умерла»[85]85
  Пер. с ит. А. Толстого и Н. Петровской.


[Закрыть]. И особенно то, чем заканчивается книга – мертвой, привалившейся к ножке стула марионеткой. Потому-то я и не поверила в превращение Пиноккио. Разумный, послушный мальчик из плоти и крови был чужаком, самозванцем, а бедный Джеппетто этого не заметил.

Что касается «Сердца», мне очень нравились ежемесячные рассказы о героических подвигах детей, обычно столь же героически погибавших, а вот будничные заметки из дневника Энрико Боттини действовали на нервы. Как мог кто-то из моих ровесников быть настолько лишен индивидуальности, чтобы взрослые подсказывали ему все на свете: чем наслаждаться и чего стыдиться, кем восхищаться и кого жалеть? Во мне самой к тому времени уже несколько лет по любому поводу вскипали восторг, возмущение или сострадание, не менее сильные чувства я испытывала и по отношению к другим людям. Мне не нужно было, чтобы какой-нибудь взрослый учил меня, чему возмущаться или радоваться. Я вообще не особо доверяла взрослым, практически сразу поняв, как часто они нам врут и сколько дают обещаний, которые не собираются сдерживать. Мне казалось, что с этической точки зрения им просто нечему нас научить. Энрико, напротив, покупался на их слова, как последний дурак. Меня же восхищали герои вроде Бешеного Коня или Кочиса[86]86
  Бешеный Конь (ок. 1840–1877) и Кочис (1805–1874) – индейские вожди, возглавлявшие сопротивление федеральному правительству США. Об «алтаре Кочиса» можно прочесть в повести Б. Питцорно «Диана, Купидон и Командор».


[Закрыть], которых взрослые считали фанатиками и кому строго-настрого запрещали подражать – настоящие герои, а не выдуманные школьники, как Гарроне.

Мне казалось вполне естественным сравнивать два класса – тот, из девятнадцатого века, с моим собственным – и поведение двух учителей: восхитительного, безупречного синьора Пербони с нашей лицемерной, скользкой и лживой синьориной Сфорцей[87]87
  Синьорина Сфорца стала героиней повестей Б. Питцорно «Послушай мое сердце» и «Тайный голос».


[Закрыть]. Рейкой от географической карты она била по рукам только самых бедных девочек, только их позволяла себе оскорблять и унижать, а перед дочерьми богачей разве что ниц не падала.

Некоторое время спустя я прочитала «Приключения Тома Сойера» Марка Твена, написанные за десять лет до «Сердца». Действие там происходит на юге Соединенных Штатов, в краю плантаций, но эти дети с их обидами, завистью, влюбленностями и непослушанием, этот категорически недисциплинированный класс и этот учитель Доббинс, который самым бесцеремонным образом порет школьников розгами, срывая на них злость за то, что не может сделаться доктором, куда больше походили на меня, моих одноклассниц и живущих по соседству взрослых, чем туринская тактичность Де Амичиса. Прочитав оба романа, я не могла не сравнить отрывки, в которых ученики оговаривают себя, признавшись в «преступлении», которого не совершали. Оба эпизода одинаково заканчиваются похвалой герою, названному «благородным» (очевидно, в нравственном смысле), но в совершенно разном значении и контексте. Интересно, читал ли Де Амичис роман Твена? Слишком уж схожи некоторые фразы этих эпизодов и напряжение, созданное учительскими допросами.

В классе Энрико беднягу Кросси, «того самого рыжего Кросси с больной рукой, мать которого продает зелень и овощи», дразнила группа одноклассников, среди которых был и Франти. «Тогда Кросси, не помня себя, схватил чернильницу и изо всей силы бросил ее в голову своего врага. Но Франти увернулся, и чернильница попала прямо в грудь входящего учителя. Все в страхе разбежались по местам, и наступила полная тишина. Учитель, бледный, подошел к доске и спросил изменившимся голосом:

– Кто это сделал?

Все молчали. Учитель, повысив голос, спросил еще раз:

– Кто это сделал?

Тут Гарроне, которому стало жалко бедного Кросси, встал и решительно заявил:

– Это я.

Учитель посмотрел на него, посмотрел на притихший класс и спокойно сказал:

– Нет, это не ты.

Потом он подумал и прибавил:

– Виновный не будет наказан. Пусть он встанет.

Кросси встал, заплакал и пробормотал:

– Они меня били и оскорбляли, я не выдержал и бросил…

– Садись, – приказал учитель. – Пусть встанут те, которые его дразнили.

Четыре мальчика поднялись со своих мест и низко опустили головы.

– Вы, – сказал им учитель, – обидели товарища, который ничего вам не сделал, смеялись над калекой, вчетвером напали на слабого, который не может защищаться. Вы совершили один из самых низких, самых позорных поступков, на какой только способен человек. Вы жалкие трусы! – Затем он прошел между партами и приблизился к Гарроне. Тот стоял неподвижно и смотрел в землю. Учитель взял его за подбородок, заставил поднять голову, взглянул ему прямо в глаза и произнес:

– У тебя благородное сердце»[88]88
  Эдмондо де Амичис «Сердце», часть I («Октябрь»), «Благородный поступок» (прим. автора). Пер. с ит. В. Давиденковой-Голубевой.


[Закрыть].

В книге Твена Бекки, девочка, в которую безнадежно влюблен Том, в отсутствие учителя роется в ящике его стола и находит книгу по анатомии, которую листает с огромным интересом, еще и потому, что обнаруживает там – слушайте, слушайте![89]89
  «Слушайте, слушайте!» – традиционное восклицание в британском парламенте с целью привлечения внимания к оратору.


[Закрыть] – изображение обнаженного мужчины. Напуганная Томом, который застал ее врасплох, заглянув через плечо, она поспешно бросает книгу обратно и надрывает страницу. И злится на Тома, поскольку влипла из-за него в неприятности, да и сам он чувствует себя виноватым. Ситуация критическая. Когда учитель обнаружит поврежденную книгу, бедняжке Бекки не поздоровится. Напрасно Том ломает голову, как спасти возлюбленную от наказания. Учитель возвращается в класс, обнаруживает порванную страницу и принимается яростно допрашивать учеников:

– Кто разорвал эту книгу?

Ни звука в ответ. Можно было расслышать падение булавки. Молчание продолжалось; учитель вглядывался в одно лицо за другим, ища виновного.

– Бенджамен Роджерс, вы разорвали эту книгу?

Нет, не он. Снова молчание.

– Джозеф Гарпер, это сделали вы?

И не он.

Тому Сойеру становилось все больше и больше не по себе, его изводила эта медленная пытка. Учитель пристально вглядывался в ряды мальчиков, подумал некоторое время, потом обратился к девочкам:

– Эми Лоуренс?

Она только мотнула головой.

– Грэси Миллер?

Тот же знак.

– Сьюзен Гарпер, это вы сделали?

Нет, не она. Теперь настала очередь Ребекки Тэтчер.

Том весь дрожал от волнения, сознавая, что выхода нет никакого.

– Ребекка Тэтчер (Том посмотрел на ее лицо – оно побледнело от страха), это вы разорвали, – нет, глядите мне в глава (она умоляюще сложила руки), – вы разорвали эту книгу?

Вдруг Тома словно озарило. Он вскочил на ноги и крикнул:

– Это я разорвал!

Весь класс рот разинул, удивляясь такой невероятной глупости. Том постоял минутку, собираясь с духом, а когда выступил вперед, чтобы принять наказание, то восхищение и благодарность, светившиеся в глазах Бекки, вознаградили его сторицей. Воодушевленный своим великодушием, он без единого звука выдержал жесточайшую порку, какой еще никогда не закатывал никому мистер Доббинс, и равнодушно выслушал дополнительный строгий приказ остаться на два часа после уроков, – он знал, кто будет ждать за воротами, пока его не выпустят из плена, и не считал потерянными эти скучные часы.

В этот вечер […] Том наконец уснул, но даже и во сне последние слова Бекки все еще звучали в его ушах:

– Ах, Том, какой ты благородный![90]90
  Марк Твен «Приключения Тома Сойера», глава XX (прим. автора). Пер. с англ. Н. Дарузес, в оригинале пер. Б. Питцорно.


[Закрыть]

Роман Марка Твена (весь, а не только этот отрывок) показался мне чудесным. Его автор в самом деле понимал нашу, детскую психологию и наши непростые отношения со взрослыми. В отличие от Де Амичиса, он изображал нас не такими, какими нас хотели бы видеть, а такими, какими мы были на самом деле. В том, насколько иронично Твен относился к назидательным историям, в которых взрослые лицемерно делят детей на «хороших» и «плохих», я убедилась много лет спустя, прочтя в томике BUR (который сколько ни хвали, все мало) два его рассказа, «Рассказ о дурном мальчике» и «Рассказ о хорошем мальчике»[91]91
  BUR, «Biblioteca Universale Rizzoli» («„Всемирная библиотека“ издательства „Риццоли“») – популярная книжная серия, издававшаяся в 1949–1972 годах. Рассказы М. Твена были напечатаны в выпуске 268–269 (1950).


[Закрыть]. Рекомендую их всем, кому захочется откровенно поразмыслить над феноменом «поучительной» детской литературы.

В детстве я с огромным удовольствием прочитала еще несколько романов Марка Твена, а повзрослев, и все прочие его произведения. Именно благодаря Твену я обнаружила, что юмор может быть одним из самых эффективных способов критики общественной жизни и лицемерного вранья сильных мира сего.

Период колебаний

С течением времени я потихоньку, по мере обнаружения той или иной книжки у родных, друзей или в библиотеке, а затем и в магазинах, прочла практически всех классиков детской литературы, с начала девятнадцатого века до послевоенных, не делая при этом, как часто случалось с моими ровесниками, разницы между произведениями «девчачьими» и «мальчишескими». Вряд ли стоит приводить здесь список, в особенности потому, что я уже о них упоминала. Скажу только, что в моей жизни, как вы, наверное, успели понять из рассказанного на предыдущих страницах, не случилось какого-то определенного момента, после которого я забросила детские книги и начала читать взрослые (впрочем, то же наверняка можно сказать и обо всех прочих читателях). Если вынести за скобки мое раннее развитие и то, что после войны я росла без подходящих по возрасту книг, думаю, в жизни каждого увлеченного читателя есть некий период колебаний, условно помещаемый между двенадцатью и пятнадцатью-шестнадцатью годами, в течение которого интересы подростка проносятся, как на качелях, от любимых книг детства к тем, что он с понятным любопытством замечает в руках взрослых, и обратно.

В моем случае этот период растянулся еще сильнее из-за сестры, которая была младше меня на девять лет. Книжным голодом, столь характерным для моих семи-восьми, она, ленивица, никогда не страдала, но, если ей читали вслух, слушала с интересом. Так что я со всем возможным усердием взялась за «обращение в истинную веру». Поскольку спали мы в одной комнате, сестре приходилось ежевечерне по часу выслушивать, как я читаю, старательно выбирая истории, которые могли бы ее заинтересовать. К счастью, в те годы (мне исполнилось шестнадцать, ей – семь) издательство «Валлекки» как раз выпустило новую серию «Зимородок»: завтрашняя классика для юношества под редакцией Донателлы Зилиотто[92]92
  Книжная серия современной детской литературы «Зимородок» выпускалась издательством «Валлекки» в 1958–1968 годах под редакцией писательницы и переводчицы Донателлы Зилиотто (р. 1932).


[Закрыть], в то время для меня персонажа мифического. Позже, познакомившись и подружившись с ней, я узнала, что она с таким же восторгом читала книги про Биби, главную героиню цикла Карин Михаэлис, о которой я расскажу чуть позже, и даже прошла по стопам Биби, совершив вместе с подругой Марией-Розой легендарное путешествие автостопом в Скандинавию – в Швецию, где обнаружила Астрид Линдгрен и ее «Пеппи Длинныйчулок», которых привезла в Италию.

Потом кто-то подарил моей сестре «Волшебную зиму» Туве Янссон, и, поскольку она, как обычно, лишь вяло пролистала книгу, я тем же вечером начала читать ее вслух. Сестре понравилось, я же и вовсе мигом попалась на крючок, да так увлеклась, что продолжала читать, даже когда она уснула. Начался период, прямо скажем, слегка шизофренический. Днем я мучилась с «Волшебной горой» Манна[93]93
  «Волшебная гора» (1924) – философский роман немецкого писателя Томаса Манна (1875–1955).


[Закрыть] или «Бостонцами» Генри Джеймса, а вечерами с невероятным удовольствием читала вслух всю Муми-сагу, романы Астрид Линдгрен («Братья Львиное сердце», «Мио, мой Мио», не говоря уже о «Мы – на острове Сальткрока»: куда лучше, чем «Пеппи Длинныйчулок», на которую тогда еще не вспыхнула мода и которая, на мой взгляд, далеко не шедевр). В этой серии мне также ужасно понравились «Джим Пуговка и машинист Лукас» Михаэля Энде (чью крайне переоцененную «Бесконечную историю» я впоследствии возненавидела) и «Упавшая с неба» Генри Винтерфельда[94]94
  «Волшебная зима» (1957) Туве Янссон (1914–2001), «Пеппи Длинный чулок» (1945–1948) Астрид Линдгрен (1907–2002), «Джим Пуговка и машинист Лукас» (1960) Михаэля Энде (1929–1995) и «Упавшая с неба» (1956) Генри Винтерфельда (1901–1990) вышли в серии «Зимородок» в 1961, 1958, 1962 и 1960 годах соответственно.


[Закрыть], которая много позже вдохновит меня на написание «Инопланетянина по обмену».

В завершение этого экскурса скажу, что сестра все же преодолела свою лень и в послеподростковом возрасте стала активной читательницей. Два наших брата, напротив, чтение так и не полюбили, ни в детстве, ни в юности не продвинувшись дальше комиксов. Став взрослыми, они, за исключением учебной программы – поскольку оба закончили лицей, а затем и университет, – читали максимум книгу-другую в год, обычно шпионский или детективный романчик, да и то летом, коротая время под зонтиком на пляже. Поэтому, когда говорят, что родиться в семье заядлых книгочеев – необходимое и достаточное условие любви к книгам, я никак не могу согласиться. Нас, выросших в одной семье, на одних и тех же примерах и с одними и теми же стимулами, было четверо, но все пошли совершенно разными путями. И я знаю других людей, родившихся в семьях, где не было ни единой книги, среди неграмотной или, во всяком случае, совершенно не интересовавшейся чтением родни, у которых лет с двенадцати-тринадцати, иногда и позже, проявлялась любовь к литературе ничуть не слабее моей.

Феноменальная память

Когда я училась в третьем классе, тетя обнаружила в одной лавке, среди канцелярских товаров, серию из четырех или пяти книжек-картинок, посвященных «детям мира» (экзотическим, разумеется): краснокожий, эскимос, сын пампасов, негритенок, живущий в соломенном тукуле[95]95
  Тукуль – круглая хижина из соломы и глины в Эфиопии.


[Закрыть]. Напечатаны книжки были, скорее всего, еще до войны и годами пылились на складе. Прекрасно зная, что такое читательский голод, тетя щедрой рукой скупила их все и преподнесла мне. Написанные стихами, они притворялись антропологическими очерками, хотя, по правде сказать, были абсолютной чепухой. Пару недель спустя я уже знала их наизусть и без конца повторяла каждому встречному, хотели меня слушать или нет. Моя семья слушать явно не хотела: «Да кончай уже! Ты нам этой чушью еще вчера все уши прожужжала!» Зато родители подруг, к которым я ходила играть после обеда, неизменно поражались и восхищались моей памятью. Они даже просили меня влезть на пуфик в гостиной и декламировать оттуда, словно со сцены. Эти рифмованные истории – в самом деле полнейшая чушь, тут мои родители не ошиблись – были довольно длинными, но я ни разу не ошиблась и не пропустила ни словечка.

Именно тогда взрослые впервые отметили мою феноменальную память (пусть лишь в отношении слов). Для меня было вполне естественным, разок-другой прослушав стихи или отдельные фразы, в точности их повторить. Это свойство памяти осталось со мной на всю жизнь и очень помогло в учебе (не считая естественных наук). Теперь, когда мне за семьдесят, я, случается, что-нибудь упускаю. Однако по-прежнему могу пересказать сюжет не только прочитанного лет в двенадцать романа, но и виденного примерно в том же возрасте фильма, и даже припомнить реплики, которыми обменивались в ходе ссоры герои. Что уж говорить о весьма запутанной генеалогии и родственных связях моей семьи, друзей или правящих домов Европы…

Я так часто пересказывала эти рифмованные истории, что несколько строф успела выучить даже няня моего младшего братца, деревенская девчонка, умненькая, но, к своему огорчению и стыду, совершенно неграмотная (читать и писать через пару лет самостоятельно выучится другая, няня моей сестры.) Комиксов она не читала и потому никак не могла возмутиться строчками, которые я нашла нелепыми и бессмысленными:

 
Колыбельку мягко ветерок качает,
Краснокожий мальчик тихо засыпает. […]
Ветром убаюкан, расцелован солнышком,
Кто за ним присмотрит? Маленькая Звездочка.
Маленькая Звездочка, старшая сестренка,
Что сидит и вяжет кофточку ребенку[96]96
  Пер. с ит. А. Манухина.


[Закрыть].
 

На прилагавшейся картинке как раз и была изображена маленькая скво[97]97
  Скво (англ. squaw) – общее обозначение женщин из числа коренных народов Северной Америки, которое ими воспринималось и воспринимается как уничижительное, о чем Б. Питцорно в детстве, со всей очевидностью, не подозревала (прим. редактора).


[Закрыть] с вязальными спицами и мотком пряжи: она вязала малышу кофточку. Что за чушь! Мы ведь прекрасно знали, что одежду индейцы шьют из оленьей кожи! Откуда? Из комиксов? Или уже наткнулись на романы Фенимора Купера? Я, кстати, долгие годы называла лучшую его книгу «Последний пес могикан»[98]98
  Похожий момент описан в повести Б. Питцорно «Тайный голос».


[Закрыть].

Примерно тогда же моя феноменальная память подверглась еще одному испытанию. Я гостила у тети, чей сын, гимназист, должен был к следующему уроку выучить наизусть «Троицын день» Мандзони[99]99
  «Троицын день» (1812) – стихотворение итальянского писателя и поэта Алессандро Мандзони (1785–1873) из сборника «Священные гимны» (1812–1822).


[Закрыть]. Мой двоюродный брат, юноша атлетичный, приятный в общении и легко заводивший друзей, был вовсе не глуп. Просто он никак не мог запомнить то, чего не понимал, а уж в этом стихотворении непонятных слов полно. Тетя, восседая с книгой на коленях, прочитывала вслух по две строфы и требовала:

– Повторяй!

Тот пытался повторить, но уже на третьем слове сбивался или начинал нести чушь.