Читать книгу "Проклятые"

XXXIV

Ты здесь, Сатана? Это я, Мэдисон. Вся наша мертвая компания собирается совершить небольшое паломничество на землю и затусоваться с живыми. И разграбить земные запасы конфет.

Леонард предвкушает хеллоуинские кукурузки, карамельки в виде зернышек кукурузы в белую, желтую и оранжевую полоску. Паттерсон соскучился по шоколадным ирискам «Тутси роллс». Арчер обожает «Бит-о-Хани», сладкую сверх всякой меры арахисовую помадку. Бабетта мечтает о мятных «Сертс».

Как объясняет Леонард, Хеллоуин – это единственный вечер в году, когда мертвые обитатели ада могут навестить живых на земле. С первых сумерек до полуночи проклятые души могут спокойно ходить по земле на виду у живых. Веселье заканчивается ровно в полночь, как в сказке о Золушке, и если кто-то из мертвых пропустит комендантский час и не вернется обратно в ад, его ждет наказание. Как поясняет Бабетта, все опоздавшие души вынуждены скитаться по земле целый год, до следующего Хеллоуина. Из-за своих расплавившихся пластиковых часов Бабетта однажды сама пропустила срок и чуть повторно не умерла от скуки за те долгие двенадцать месяцев, когда ей пришлось болтаться среди зацикленных на себе живых.

Готовясь к нашей вылазке, мы всей компанией кроим, шьем и клеим себе костюмы. Чемпион по шахматам, великий умник Леонард отрывает штанины от брюк, превращая их в длинные шорты с разлохмаченным низом. Зачерпнув с земли горстку остывших углей и пепла, он втирает их в ткань. Тщательно пачкает рваную рубашку. Мажет грязными ладонями лицо, оставляя на нем черные разводы сажи.

Я интересуюсь, кого он будет изображать. Бродягу? Бомжа?

Леонард качает головой. Нет.

– Зомби? – спрашиваю я.

Леонард снова качает головой и говорит:

– Я пятнадцатилетний раб-переписчик, который погиб при пожаре, уничтожившем знаменитую библиотеку Птолемея Первого в Александрии.

– Да, я так и подумала, и как раз собиралась сказать.

Подышав на клинок своего драгоценного кинжала, я полирую его о рукав и спрашиваю, почему Леонард выбрал именно этот костюм.

– Это не костюм, – замечает Паттерсон и смеется. – Это то, кем он был. Как он умер.

Леонард выглядит и ведет себя как современный парень, однако он умер в 48 году до нашей эры. Одетый в футбольную форму Паттерсон с его типично американской смазливой румяной физиономией объясняет мне это, полируя бронзовый шлем. Потом снимает футбольный шлем, водружает на голову бронзовый и поясняет:

– А я афинский пехотинец, погибший в сражении с персами в четыреста девяностом году до нашей эры.

Проводя гребнем по волосам, сверкая красными шрамами на запястье, Бабетта заявляет:

– Я царевна Саломея, которая потребовала убить Иоанна Крестителя, и в наказание была растерзана дикими псами.

– Мечтать не вредно, – усмехается Леонард.

– Ладно, – признается Бабетта. – Я фрейлина Марии-Антуанетты, которая, чтобы избежать гильотины, покончила с собой в тысяча семьсот девяносто втором году…

– Врешь, – говорит Паттерсон.

– И ты, кстати, не Клеопатра, – добавляет Леонард.

– Ладно, – кивает Бабетта. – Это была испанская инквизиция… кажется. Вы только не смейтесь, но я уже и не помню за давностью лет.

Согласно традиции, на Хеллоуин мертвые возвращаются на землю в облике из своей прежней жизни. Вот почему Леонард вновь становится древним умником-ботаном. Паттерсон – тупым спортсменом из бронзового века. Бабетта – замученной пытками ведьмой или кем там она была раньше. Из-за того, что мои новые друзья мертвы уже несколько столетий, а некоторые – так и вовсе тысячелетий, эти мгновения, когда мы все вместе сидим и готовимся к празднику, кажутся еще более хрупкими, важными и драгоценными.

– Да ну на фиг! – восклицает юная Эмили. Она шьет себе пышную юбку из тюля и украшает ее драгоценными камнями, собранными с коматозных смятенных душ. – Я не стану ходить за конфетами в облике тупой девочки из Канады, умершей от СПИДа. Я буду сказочной принцессой.

Втайне я обмираю от ужаса. Мне страшно выйти к живым. Это первый Хеллоуин после моей смерти, и я содрогаюсь от мысли, сколько маленьких мисс Стервозин Вандерстервь будут бродить по улицам с лицами в синюшном гриме и петлями презервативов с Хелло Китти на шеях. В дешевой пародии на мой собственный трагический конец. Сколько раз за те считаные часы, что я проведу на земле, мне придется столкнуться с бездушными людьми, которые будут надо мной смеяться? Наверное, мне, как и Эмили, следовало нарядиться в какого-то шаблонного персонажа вроде джинна, ангела или призрака. Или как вариант: вернуть свои кровожадные войска на землю, и пусть они носят меня на плечах в золотом кресле, гоняют по улицам всяких мисс Сучек фон Злючек и наводят на всех ужас. Или взять с собой Тигрика и изображать ведьму.

Почувствовав мою нерешительность, Леонард спрашивает:

– Ты в порядке?

В ответ я лишь пожимаю плечами. Настроение портится, когда я вспоминаю, как врала родителям по телефону.

Я напоминаю себе, что ад превращается для нас в ад именно потому, что мы ждем, что он будет похожим на рай.

– Надеюсь, это поднимет тебе настроение, – раздается чей-то голос.

Я даже и не заметила, как к нашей компании присоединился Арчер. Вместо костюма у него толстая папка для документов. Он вынимает из нее какой-то листок. Поднимает повыше, чтобы видели все, и говорит:

– Кто сказал, что мы живем только раз?

На листке стоит большая печать. Всего одно слово яркими красными буквами: «ОДОБРЕНО».

XXXV

Ты здесь, Сатана? Это я, Мэдисон. Прошу прощения, но мне надо на пару минут сбегать в прошлое.

Смешно… я прошу прощения у дьявола.

Лист бумаги, который Арчер держит в руках, – это моя апелляция. Какая-то жутко замысловатая форма запроса на повторное рассмотрение дела. Бабетта заполнила ее за меня, когда стали известны результаты моего испытания на спасение при посредстве детектора лжи. Возможно, моя душа действительно признана невиновной, и облеченные властью лица решили исправить свою ошибку. Но, вероятно, тут есть политическая подоплека, и мое укрепляющееся влияние – свежеумершие новобранцы, которых я привлекаю с земли, и огромные армии, какие я собрала, – представляет такую угрозу для демонов, что они готовы меня отпустить, лишь бы не потерять свою власть. Так или иначе, но… мне уже не нужно оставаться в аду. Мне даже не обязательно быть мертвой.

Я могу вернуться на землю, к родителям, и прожить столько лет, сколько мне было назначено изначально. У меня будут месячные, я смогу рожать детей и объедаться авокадо.

Единственная проблема: я пообещала родителям, что мы встретимся в вечной жизни. Да, конечно, сказала я им, мы все окажемся на небесах вместе с Буддой, Мартином Лютером Кингом-младшим и Тедди Кеннеди, будем курить райский гашиш и все прочее… но я ПРОСТО ПЫТАЛАСЬ щадить их чувства. Честно слово, моя мотивация была самой что ни на есть благородной. На самом деле мне просто хотелось, чтобы они перестали плакать.

Нет, я не питаю иллюзий по поводу шансов своих родителей оказаться в раю. Но все равно, желая подстраховаться, я заставила папу пообещать, что он будет сигналить в машине не менее сотни раз в день. Заставила маму поклясться, что она станет почаще ругаться матом и всегда бросать окурки прямо на улице. С их уже существующим послужным списком подобное поведение гарантированно обеспечит проклятие им обоим. Вечность в аду – все равно вечность, зато мы опять будем вместе, одной семьей.

Папа все еще плакал, но я заставила его пообещать, что он никогда не упустит возможности испортить воздух в переполненном лифте. Велела маме поклясться, что она будет мочиться в бассейне каждого отеля, где ей доведется остановиться. По божественному закону каждому человеку разрешается испортить воздух только в трех лифтах и помочиться прямо в воде лишь в двух общественных бассейнах. Причем независимо от возраста, так что большинство смертных обеспечивают себе место в аду уже к пяти годам.

Я сказала маме, что она была очень красивой, когда вручала эти дебильные «Оскары», но теперь ей надо Ctrl+Alt+D и отпереть двери всех моих спален в Дубае, Лондоне, Сингапуре, Париже, Стокгольме, Токио и далее по списку. Пусть нажмет Ctrl+Alt+C, откроет шторы и впустит солнечный свет в эти наглухо запечатанные, темные комнаты. Я заставила папу пообещать отдать все мои куклы, одежду и мягкие игрушки сомалийским горничным, которые работали у нас в каждом доме, и повысить им зарплату. Помимо этих требований велела родителям удочерить наших горничных – по-настоящему, со всей необходимой документацией, – и проследить, чтобы каждая из этих девочек получила высшее образование и стала успешным пластическим хирургом, юристом по налогам или психоаналитиком. Попросила, чтобы мама больше не запирала их в ванной, пусть даже в шутку. Наконец мама с папой хором воскликнули по телефону:

– Хватит! Мэдисон, мы обещаем!

Стараясь утешить родителей, я им сказала:

– Если вы сдержите свои обещания, мы навечно останемся вместе, одной большой и счастливой семьей!

Мои родители, мои друзья, Горан, Эмили, Мистер Вжик и Тигрик… мы проведем вечность вместе.

А теперь… похоже, меня-то в аду и не будет.

XXXVI

Ты здесь, Сатана? Это я, Мэдисон. Хотя ты, наверное, и так уже в курсе. Если верить твоим словам, ты знаешь обо мне больше, чем я сама. Тебе известно все, так что я не зря подозревала, что тут что-то нечисто. Наконец-то мы встретились лицом к лицу…

Мы все облачились в свои хеллоуинские костюмы, которые на самом деле совсем не костюмы, за исключением Эмили в наряде сказочной принцессы. Бабетта никак не желает признать, что она просто какая-то никому не известная усопшая, поэтому нарядилась Марией-Антуанеттой, дополнив образ нарочито неаккуратными черными стежками на шее. Мы слоняемся по берегу Озера чуть теплой желчи и ждем, когда нас переправят в Реальную Жизнь, где можно будет разжиться конфетными сокровищами.

Когда уже начинает казаться, что нам придется трястись в каком-нибудь грязном вонючем вагоне для перевозки скота, оставшемся от переправы евреев на Холокост, прямо к нам, словно в замедленной съемке, подъезжает роскошный черный лимузин. Тот же самый, который забрал меня с кладбища на моих похоронах. Тот же самый водитель в форме, фуражке и зеркальных темных очках выходит из салона и направляется к нашей компании. В руке, обтянутой черной перчаткой, он держит зловещую стопку белых листов, скрепленных по краю тремя ременными винтами. Сразу ясно, что это сценарий, от которого даже издалека буквально разит голодом, наивно завышенными ожиданиями и нелепым любительским оптимизмом, – то есть все оказалось гораздо хуже, чем я предполагала.

Водитель протягивает мне эту толстую стопку листов, надеясь, что я их возьму, и произносит:

– Привет!

Его зеркальные очки мечутся между страницами и моим лицом, как бы побуждая меня посмотреть на сценарий, заметить его и принять.

– Я нашел свой сценарий, привез вам почитать, – говорит он. – По дороге на землю.

В этот напряженный момент уголок его рта дергается, губы складываются в усмешку, то ли застенчивую, то ли ехидную, и мне видны его зубы – острые, коричневатые, как у какого-нибудь грызуна. Щеки водителя вспыхивают багровым румянцем. Он пригибает голову, опускает плечи. Мыском блестящего черного сапога – тяжелого и старомодного, больше похожего на копыто, – водитель вычерчивает пентаграмму в пыли и пепле. Он затаил дыхание, от него прямо исходит волна беззащитного, трепетного ожидания, но я знаю не понаслышке, что стоит мне прикоснуться к его кинематографическому воздушному замку, как он сразу же вообразит, будто я подключу нужных людей, обеспечу финансирование съемочного процесса и заключу выгодный для него договор по отчислениям с проката. Это всегда неловкий момент. Даже в аду.

И все же мне хочется приехать на Хеллоуин с шиком, а не в каком-нибудь вшивом, вонючем, тифозном нацистском вагоне, поэтому я неохотно бросаю взгляд на титульный лист сценария, протянутого мне водителем. Там по центру страницы, жирным шрифтом, заглавными буквами, – первый пугающий признак самовлюбленного дилетантства, – напечатано название:

«ИСТОРИЯ МЭДИСОН СПЕНСЕР

Автор идеи и текста: Сатана.

Охраняется авторским правом».

Во-первых, я перечитываю название еще раз. И еще раз. Во-вторых, смотрю на именной значок, приколотый к лацкану форменной куртки водителя. Это гравировка на серебре, и там действительно написано: «САТАНА».

Свободной рукой он снимает фуражку, обнажая два костяных рога, пробивающихся сквозь копну самых обыкновенных каштановых волос. Водитель убирает зеркальные темные очки, и я вижу его глаза. Желтые. С горизонтальными зрачками, как у козы.

Мое сердце… мое сердце на миг замирает. Это ты! Наконец-то мы встретились! Не задумываясь, я бросаюсь вперед и обнимаю водителя.

– Ты хочешь, чтобы я это прочла? – Я зарываюсь лицом в его твидовую форменную куртку – в твою твидовую куртку. Ткань пахнет бензином и серой. Я разжимаю объятия и спрашиваю, кивком указав на сценарий: – Ты написал обо мне?

Снова эта зловещая ухмылка, словно он видит меня насквозь. Как будто знает, о чем я думаю.

– Чтобы ты это прочитала? Моя малышка Мэдди, ты это все прожила. – Сатана качает рогатой головой. – Хотя точнее будет сказать, что никакой «тебя» нет.

Он открывает сценарий на произвольной странице и сует его мне под нос.

– Смотри! Здесь каждое мгновение твоего прошлого! Каждая секунда твоего будущего!

Сатана утверждает, будто никакой Мэдисон Спенсер не существует. Я всего лишь вымышленный персонаж, которого он придумал целую вечность назад. Я – его Ребекка де Уинтер. Его Джейн Эйр. Каждую мою мысль мне вложил в голову именно он. Каждое мое слово, по его уверению, было написано им для меня.

Издевательски помахивая сценарием у меня перед носом, сверкая желтыми глазами, Сатана заявляет:

– У тебя нет свободы воли! Никакой свободы, ни в чем. Все, что ты делаешь, я придумал для тебя с начала времен!

По его утверждению, мною манипулируют с самого дня моего рождения, управляют так же изящно, как Элинор Глин располагает свою героиню на ковре из тигровой шкуры для пылкой ночи с арабским шейхом. Ход моей жизни направляется, как по нажатию Ctrl+Alt+Мэдисон на клавиатуре ноутбука. Мое существование предрешено и прописано в сценарии, который Сатана мне протягивает для подробного ознакомления.

Я отступаю назад, не желая брать в руки этот чертов сценарий. Не хочу в это верить. Но если Сатана говорит правду, то даже нынешний мой отказ уже записан на этих страницах.

Подняв колючие брови, он самодовольно вещает:

– Если ты обладаешь храбростью и умом, то лишь потому, что я так пожелал. Эти качества – мой подарок тебе! Я сам приказал, чтобы Ваал тебе сдался. Твои так называемые друзья работают на меня!

Гитлер, Калигула, Иди Амин… По его утверждению, все они мне поддались. Вот почему мое восхождение к власти произошло так легко и стремительно. Вот почему Арчер подговорил меня вступить в битву.

Я отказываюсь в это верить.

– Почему я должна тебе верить? – говорю я, заикаясь. – Ты Отец Лжи!

Запрокинув голову к небу, сверкая темными зубами, Сатана кричит:

– Я Отец Лжи!

Да без разницы, киваю я. Если он действительно отвечает за каждое мое слово, значит, ОН САМ и испортил мою последнюю реплику в диалоге.

– Это я подарил твоей матери славу кинозвезды! Это я подарил состояние твоему отцу! – кричит он. – Если тебе нужны доказательства, слушай… – Сатана открывает другую страницу сценария и читает вслух: – «Мэдисон вдруг ощутила смятение и страх».

Так и есть. Я действительно ощутила смятение и страх.

– «Мэдисон встревоженно огляделась по сторонам, ища поддержки у своих друзей».

В тот момент я действительно огляделась по сторонам, высматривая Бабетту, Паттерсона и Арчера. Но они уже забрались в лимузин.

Да, я знаю, что такое «паника», «учащенный пульс» и «приступ тревожности», но не уверена, что вообще существую, чтобы испытывать нечто подобное. Вместо толстой, умной не по годам тринадцатилетней девчонки… я могу оказаться плодом воображения Сатаны. Просто буковками на бумаге. Трудно понять, что сейчас изменилось: сама реальность… или только мое восприятие… Но все как будто пошатнулось. Все хорошее необратимо испорчено.

А ведь Леонард пытался предупредить меня, пусть и в своей занудной манере. Вполне возможно, реальность именно такова, какой он ее описал: Демон = Даймон = Муза или Вдохновение = Мой Создатель.

Листая страницы своего сценария, усмехаясь себе под нос, Сатана говорит:

– Ты моя лучшая героиня. – Он сияет улыбкой. – Я так горжусь тобой, Мэдисон. У тебя врожденный талант заманивать души на вечную погибель! – Сатана хмурится. – Меня-то все ненавидят. Мне никто не доверяет. – Он смотрит на меня почти с любовью, в его козьих глазах блестят слезы. – Вот почему я и создал тебя…

XXXVII

Ты здесь, Сатана? Это я, Мэдисон, и я тебе не Джейн Эйр. Я не Кэтрин Эрншо. А ты сам? Ты-то уж точно никакой не писатель. Ты мне не хозяин; ты просто морочишь мне голову. Если бы кто-то писал про меня, это была бы Джуди Блум или Барбара Картленд. У меня есть уверенность в себе, решимость и свобода воли. Ну, мне так кажется…

Я не стала брать на Хеллоуин свои штурмовые отряды и монгольские орды. Я больше не знаю, можно ли им доверять – вдруг они мне достались не совсем в честной борьбе? К тому же они все равно не поместились бы в лимузин, и что бы ни говорила моя мама, свита все-таки может быть слишком большой. Как выяснилось в самый последний момент, я не возьму с собой усики Гитлера, потому что Тигрик их съел; и я решила не брать и котенка, чтобы не рисковать, что его стошнит комочком нацистской шерсти на чьем-нибудь крыльце. На праздник в итоге отправились только мы: Арчер, Эмили, Леонард, Бабетта, Паттерсон и я. Мертвый «Клуб “Завтрак”».

Впрочем, я все равно надела пояс короля Этельреда II, взяла кинжал Влада III и клинок, которым Жиль де Рэ убил стольких детей. Эмили, нарядившаяся сказочной принцессой, надела бриллиантовый перстень Елизаветы Батори. Леонард выменивает у всех карамельную кукурузку. Сначала мы отправились в город, где жил Арчер. На улицах полно живых детей в хеллоуинских костюмах. Хотя, наверное, среди них есть и мертвые дети, которые, как и мы сами, вернулись на землю на несколько ностальгических часов. Однажды мне показалось, будто я заметила Джонбенет Рэмси в расшитых блестками танцевальных туфельках. Она помахала нам рукой издалека.

Когда видишь столько детей в маскарадных костюмах, вышедших добывать праздничное угощение, становится как-то тревожно. Потому что заранее знаешь, что некоторые из этих живых мелких гоблинов погибнут в автомобильных авариях в нетрезвом виде. Кто-то из этих маленьких чирлидерш и ангелов заболеет расстройством пищевого поведения и умрет от истощения. Гейши и бабочки выйдут замуж за алкоголиков, а те забьют их до смерти. Вампиры и пираты сунут головы в петлю или будут зарезаны заточкой в ходе тюремного бунта, или встретятся с ядовитой медузой у Большого Барьерного рифа во время отпуска мечты. Счастливчикам из числа супергероев, оборотней и ковбоев старость подарит диабет, болезни сердца и слабоумие.

На крыльце одного кирпичного дома дверь открывает мужчина, и мы хором кричим ему прямо в лицо:

– Сласти или напасти!

Раздавая нам шоколадки, он восторгается Эмилиным костюмом принцессы… Бабеттиным нарядом Марии-Антуанетты, усыпанным драгоценными камнями… Паттерсоном в образе древнегреческого пехотинца. Остановив взгляд на мне, мужчина рассматривает ленту презервативов с Хелло Китти, обмотанную вокруг моей шеи. Вложив шоколадный батончик в мою испачканную кровью руку, мужчина произносит:

– Подожди, сам догадаюсь… Ты, должно быть, та девочка, дочь кинозвезды, которую задушил брат-психопат, верно?

Рядом со мной на крыльце стоит Горан в водолазке и берете, курит пустую трубку. В его знойных глазах за массивными очками в роговой оправе мелькает обида.

Возможно, это мгновение тоже прописано в сценарии Сатаны. Или же все происходит в действительности.

– Нет, сэр, – отвечаю я. – Я Симона де Бовуар.

Указав на Горана, я добавляю: – А это, конечно же, знаменитый мсье Жан-Поль Сартр.

Даже сейчас я растеряна. Я сама проявила сочувствие и остроумие – или просто произнесла умную реплику, придуманную Сатаной? Мы идем дальше по улице. Внезапно Арчер разворачивается и уходит в противоположную сторону. Я бросаюсь за ним, чтобы догнать и вернуть к остальным. Хватаю его за рукав черной кожаной куртки и тяну, но Арчер даже не сбавляет шаг. Он направляется к какой-то своей цели, прочь от нашей компании. От нашего «Клуба “Завтрак”». Без лишних слов я иду следом за ним под светом уличных фонарей, которые попадаются все реже и реже, а потом их уже нет совсем. Вскоре заканчивается асфальтовый тротуар, затем и дома, и мы с Арчером бредем по гравийной обочине пустой, темной дороги.

Он глядит на меня и спрашивает:

– Мэдди! Ты как, в порядке?

Арчер действительно беспокоится обо мне или просто играет роль? Эта прогулка прописана в сценарии Сатаны? Я не знаю, поэтому не отвечаю.

Из сумрака впереди проступают чугунные ворота, и Арчер сворачивает прямо к ним. Сразу за кованой оградой расположено кладбище. Мы идем по скошенной траве, слушаем стрекот сверчков. Даже в кромешной темноте Арчер ступает уверенно, безошибочно выбирая дорогу. Я поспеваю за ним лишь потому, что держусь за рукав его кожаной куртки, да и то спотыкаюсь на каждом шагу о могильные плиты. Я разбрасываю ногами букеты свежесрезанных цветов, мои туфли на шпильках уже промокли насквозь.

Арчер резко останавливается, и я натыкаюсь на его ноги. Он молча смотрит на каменное надгробие, где высечен спящий ягненок и две даты с разницей всего в один год.

– Моя сестра, – поясняет Арчер. – Она, наверное, попала на небеса, потому что в аду я ее не встречал.

Рядом с этой могилой есть и вторая. На надгробии выбито имя: Арчибальд Мерлин Арчер.

– Это я, – говорит Арчер, стукнув по камню мыском ботинка.

Мы стоим молча. Кладбище залито тусклым светом луны, повсюду вокруг простираются бесчисленные надгробия. Трава серебрится под лунным светом. Не зная, что сказать, я вглядываюсь в лицо Арчера. Лунный свет отливает синевой на его ирокезе, поблескивает серебром на булавке в щеке. Наконец я говорю:

– Тебя звали Арчи Арчер?

– Сейчас кто-то получит в глаз, – отвечает он.

В тот же день, когда похоронили его сестру, рассказывает Арчер, он вернулся на кладбище, уже ночью. Собиралась гроза, в небе клубились черные тучи. Арчер быстренько сбегал в магазин и украл баллончик с гербицидом – специальной аэрозолью для уничтожения сорняков и травы. Он опрыскал этим средством свои байкерские ботинки, так что кожа промокла насквозь, подошел к свежей могиле сестренки и, хлюпая ядом при каждом шаге, исполнил примитивный танец – танец дождя в последний час перед грозой. Арчер выделывал пируэты и прыгал. Его кожаная куртка хлопала на ветру, он матерился, задрав голову к небу. Топая ядовитыми ногами, Арчер выл и ревел, и скакал как безумный под нарастающим натиском ветра. Под грохот приближающейся грозы он кричал во весь голос, плясал и кривлялся. Завывал и рычал. Когда первые капли дождя упали ему на лицо, Арчер почувствовал, как воздух потрескивает от статического электричества. Его синие волосы встали дыбом, булавка в щеке заискрилась и загудела.

По словам Арчера, с неба обрушился ломаной линией разряд белого света, и его тело мгновенно поджарилось на огромной булавке.

– Прямо здесь – объясняет он и встает рядом с могилой сестры на то место, которое стало его собственной могилой. Арчер ухмыляется и говорит: – Тряхнуло изрядно.

На этой полоске скошенной травы, простирающейся на дюжину могил в каждую сторону, на этой кладбищенской аллее до сих пор сохранился призрак танца Арчера. Среди новой травы, ярко-зеленой и мягкой, как первые всходы, выросшие на поле боя, ясно виднеется каждый ядовитый след, оставленный Арчером до того, как его поразила молния. Везде, везде, где он топтал своими отравленными ботинками, говорит Арчер, трава погибла, и только теперь начала расти заново, постепенно стирая его ночную хореографию.

Через несколько дней после той ночи, когда Арчер превратился в гигантский кощунственный и богохульный шашлык, насаженный на шампур своей раскаленной булавки, уже в день собственных похорон его последние слова проступили ядовитыми желтыми буквами, четко читавшимися на фоне ухоженной зелени. Люди, которые несли его гроб, прошли прямо по этим словам, выписанным его яростным танцем, по этим мертвенно-желтым буквам, слишком крупным, чтобы их смог прочитать кто-нибудь, кроме Бога на небесах: На хуй жизнь.

– Двое детей за неделю… – вздыхает Арчер. – Бедная мама.

Мы снова молчим, и я вдруг явственно слышу в шелесте ночного ветерка свое имя, едва различимое, как далекий запах свечей, горящих в тыквенных фонарях. Где-то за горизонтом меня зовет тихий хор из трех голосов. В темной дали три разных голоса нараспев повторяют:

– Мэдисон Спенсер… Мэдди Спенсер… Мэдисон Десерт Флёр Роза Паркс Койот Трикстер Спенсер…

Эта песня сирен завораживает, пленяет, манит меня в неизвестность, и я, как в гипнозе, иду на зов. Пробираюсь между надгробиями, как зачарованная. И жутко злая.

Арчер кричит мне вслед:

– Ты куда?

У меня встреча, отвечаю я. Не знаю где.

– На Хеллоуин? – уточняет Арчер. – К полуночи нам всем надо вернуться в ад.

Не волнуйся, кричу я ему. Зачарованная и растерянная, я иду в темноту. На зов таинственных голосов, на звук своего имени. Я кричу Арчеру:

– За меня не волнуйся! Увидимся в аду…