Читать книгу "Проклятые"

Мама говорит, пока косметологи обрабатывают лазером ее верхнюю губу:

– Правда здорово, Мэдди? Мы с тобой только вдвоем…

Если нас окружает менее четырнадцати человек, она считает, что мы с ней остались наедине.

А вот Горан не такой. И в одиночестве, и на глазах миллионов людей, всеми любимый или же всем ненавистный, Горан всегда остается собой. Может быть, я за это его и люблю: он совсем не похож на моих родителей. Он вообще ни на кого не похож.

Горан абсолютно НЕ НУЖДАЕТСЯ ни в чьей любви.

Маникюрша с цыганским акцентом, приехавшая из какой-то страны, где брокеры анализируют фондовый рынок по голубиным внутренностям, полирует мне ногти, держа мою руку в своей. Потом она переворачивает мою руку ладонью вверх и смотрит на новую, красноватую кожу, затянувшую раны в том месте, где я примерзла к дверной ручке в Швейцарии. Она ничего не говорит, эта пучеглазая маникюрша-цыганка, однако явно удивлена, что у меня на ладони нет линий. Моя линия жизни и линия любви даже не оборвались – они просто исчезли. Не выпуская моей руки из своих грубых, шершавых пальцев, маникюрша переводит взгляд с красной ладони мне на лицо и быстро касается пальцами другой руки лба, груди, плеч, осеняет себя крестным знамением.

XVI

Ты здесь, Сатана? Это я, Мэдисон. Сегодня в ходе обзвона я нашла себе новую приятельницу. Она не мертва, пока нет, но мне уже ясно, что мы станем лучшими в мире подругами.

Если верить моим часам, я мертва уже три месяца, две недели, пять дней и семнадцать часов. Вычтите это время из вечности и вы получите представление о том, почему многие обреченные души теряют надежду. Не хочу хвастаться, но мне удается сохранять более-менее презентабельный вид, несмотря на повсеместную адскую грязь. В последнее время я начала тщательно вычищать гарнитуру и протирать кресло от пыли перед тем, как садиться работать. В данный момент я разговариваю с пожилой домоседкой, она живет совершенно одна в Мемфисе, штат Теннесси. Несчастная бабулька целыми днями сидит взаперти и размышляет, нужно ли ей проходить очередной курс химиотерапии, несмотря на явное ухудшение качества жизни.

Бедная немощная старушка ответила почти на все мои вопросы о своих потребительских предпочтениях в выборе жевательной резинки, канцелярских скрепок и ватных палочек. Я уже давно ей призналась, что мне тринадцать, я мертва и пребываю в аду. Пытаюсь ее убедить, что умереть – проще простого, и если она все еще сомневается, куда попадет после смерти, в ад или в рай, то ей нужно по-быстрому совершить какое-нибудь гнусное преступление. Ад – прикольное место, где происходит все самое интересное.

– Здесь Жаклин Кеннеди-Онассис, – говорю я ей по телефону. – Вам наверняка хочется с ней познакомиться…

Вообще-то в аду поселили всех Кеннеди, но это, как я понимаю, не лучшая реклама.

И все же, несмотря на боли от раковой опухоли и кошмарные побочные эффекты лечения, старушка из Мемфиса пока не торопится расстаться с жизнью.

Я ее сразу предупреждаю, что в аду никто не достигает мгновенного просветления. Не бывает такого, чтобы кто-то очнулся в грязной запертой клетке, хлопнул себя по лбу и вскричал: «Черт! Каким же я был мудаком!»

Никакие истерики не прекращаются, словно по волшебству, а все недостатки характера только усугубляются. Отморозки в аду остаются такими же отморозками. Злодеи – злодеями. Люди, попавшие в ад, продолжают творить те же мерзости, из-за которых им и выдали билет в один конец.

И еще, предупреждаю я больную бабульку, не ждите от демонов никаких наставлений и помощи, если вы не готовы постоянно давать им на лапу конфеты вроде арахисовых сладких палочек или шоколадных батончиков с карамельной тянучкой. Адские демоны – жуткие бюрократы. Они перекладывают бумажки, напустив на себя важный вид, и обещают пересмотреть ваше дело, но у них уже есть установка: раз вы оказались в аду, значит, было за что. В этом смысле ад буквально пронизан пассивной агрессией. Как и земля. Как и моя мама.

Если верить Леонарду, именно так ад и ломает людей: позволяет им пускаться во все тяжкие, доводить себя до крайностей и потихонечку превращаться в злобные карикатуры на самих себя, получая все меньше и меньше наград, пока они наконец не осознают свое недомыслие. Может быть, размышляю я по телефону, это единственный эффективный урок, который мы усваиваем в аду.

Когда Джуди Гарленд не в настроении, она страшнее любого демона или черта.

Извините. На самом деле я не знакома ни с Джуди Гарленд, ни с Жаклин О. Простите мне эту маленькую ложь, ведь я же в аду.

При самом худшем раскладе, говорю я бабульке, если эта большая пакость на букву «р» все-таки ее прикончит и она угодит в преисподнюю, ей обязательно нужно меня разыскать. Я – Мэдди Спенсер, мой внутренний номер в кол-центре 3 717 021, мое место в двенадцатой секции. Рост – четыре фута и девять дюймов, я буду в очках и шикарных серебристых туфлях на шпильках, с ремешками на щиколотках.

Кол-центр, где я работаю, располагается в головном офисе ада, объясняю я умирающей бабушке. Проходите мимо Великого океана зря пролитой спермы. И поворачиваете налево у реки Бурно Кипящей Рвоты.

Краем глаза я вижу, что ко мне приближается Бабетта. На прощание я желаю старушке удачной химиотерапии и предупреждаю, чтобы она не курила слишком много марихуаны для снятия тошноты, потому что именно из-за этой веселой травы меня и отправили экспресс-почтой на вечные муки в геенне огненной. Перед тем как завершить беседу я напоминаю:

– Вы непременно меня разыщите. Я – Мэдисон Спенсер. Здесь меня все знают, и я тоже всех знаю. Я вам все покажу, объясню, что к чему.

Бабетта уже совсем рядом.

– До свидания! – говорю я.

Система автодозвона уже соединяет меня со следующим абонентом. На крошечном грязном экране высвечивается номер с кодом города Сиу-Фоллс, где, как я понимаю, наступает вечер и настает время ужина. Свою смену мы начинаем с того, что досаждаем людям в Великобритании, потом на востоке США, затем на Среднем Западе, Западном побережье и т. д.

Бабетта говорит:

– Привет.

Я прикрываю ладонью микрофон и отвечаю:

– Привет. – И добавляю еле слышно: Спасибо за туфли…

Бабетта подмигивает:

– Да ну, ерунда. – Скрестив руки на груди, она слегка подается назад и пристально смотрит на меня. – Я тут подумала… а не поменять ли тебе прическу? – Бабетта, прищурилась. – Может быть, сделаем тебе челку?

От одной только мысли – у меня будет челка! – я прямо подскакиваю на стуле. У меня в наушниках слышится голос:

– Алло!

Голос приглушенный и неразборчивый, человек говорит с недожеванной пищей во рту.

Я с энтузиазмом киваю Бабетте и произношу в микрофон:

– Мы проводим опрос потребителей в рамках исследования покупательского поведения при выборе различных предметов домашнего обихода…

Бабетта стучит указательным пальцем себе по запястью и спрашивает одними губами: Который час?

Я отвечаю ей так же беззвучно: Август.

Она пожимает плечами и уходит.

В течение следующих нескольких часов я успеваю поговорить со стариком, умирающим от почечной недостаточности. С женщиной средних лет, очевидно, проигрывающей свою битву с волчанкой. Мы беседуем долго. Потом я знакомлюсь с еще одним стариком, который сидит в одиночестве в дешевой квартире и умирает от застойной сердечной недостаточности. Я знакомлюсь со своей ровесницей, девочкой тринадцати лет, умирающей от СПИДа. Ее зовут Эмили. Она живет в Виктории, в Британской Колумбии, в Канаде.

Всем умирающим я предлагаю расслабиться, не цепляться за жизнь и не исключать возможности переселения в ад. Да, это несправедливо, но только очень больные люди на терминальных стадиях заболеваний позволяют мне изводить их дурацкими вопросами в количестве тридцати-сорока штук, потому что уже устали от лечения. Им одиноко и страшно.

Эмили, девочка со СПИДом, сначала мне не верит. Не верит, что мы с ней ровесницы. Не верит, что я умерла. Эмили не посещает в школу с тех пор, как у нее отказала иммунная система, но, даже если она не сумеет окончить седьмой класс, ей уже безразлично. В ответ я говорю, что встречаюсь с Ривером Фениксом. И если она поторопится умереть… Ходят слухи, Хит Леджер сейчас свободен.

Разумеется, я ни с кем не встречаюсь. Ну, и как меня накажут за эту мелкую ложь? Отправят прямиком в ад? Ха! Удивительно, сколько уверенности в себе открывается в человеке, когда ему уже нечего терять.

Да, мое сердце должно обливаться кровью при одной только мысли, что где-то в Канаде умирает от СПИДа моя ровесница, совсем одна дома, потому что родители на работе, и она целыми днями смотрит телевизор и слабеет день ото дня, но Эмили, по крайней мере, еще жива. Только поэтому она на голову выше меня. Она даже как будто воспрянула духом, познакомившись с мертвой в моем лице.

Эмили, вся такая довольная собой, заявляет по телефону, что она не только еще жива, но и не собирается попадать в ад.

Я интересуюсь, как она мажет хлеб маслом: сразу весь ломтик или сначала ломает его на кусочки? Эмили ни разу не говорила «звонит» с ударением на первом слоге? Никогда не закрепляла отпоровшийся подол булавкой или клейкой лентой? Я знаю кучу народа, которого осудили на вечные муки в аду именно за подобные огрехи, так что Эмили лучше не торопиться считать невылупившихся цыплят. Бабетта утверждает, что, согласно статистике, в ад попадают сто процентов людей, умерших от СПИДа. Как и все абортированные младенцы. И жертвы ДТП, которых сбили пьяные водители.

Все утонувшие пассажиры «Титаника», богатые и бедные, тоже жарятся на адском огне. Все до единого. Повторюсь: это ад, здесь нет логики.

Эмили кашляет. Кашляет без остановки. Наконец она переводит дыхание и говорит, что вовсе не виновата, что ее заразили СПИДом. Кроме того, Эмили не собирается умирать еще очень и очень долго. Она снова кашляет, а потом начинает рыдать, шмыгая носом и захлебываясь слезами, самозабвенно, как плачут маленькие дети.

Да, это несправедливо, замечаю я. Но в голове кружится лишь одна восторженная мысль:

Ох, Сатана, ты только представь, у меня будет челка!

В наушниках слышится плач, а потом Эмили кричит:

– Ты мне врешь!

– Скоро сама убедишься.

Я говорю, чтобы она разыскала меня по прибытии. К тому времени я, наверное, стану миссис Ривер Феникс, но мы можем поспорить. На десять батончиков «Милки уэй». Я ставлю на то, что Эмили окажется здесь даже скорее, чем думает.

– Спроси у любого. Тебе подскажут, где меня найти. Меня зовут Мэдди Спенсер.

Я еще раз напоминаю ей, чтобы она постаралась умереть с десятью шоколадными батончиками в кармане, ведь нам надо будет разрешить наш спор. Десять батончиков! Стандартных размеров, не мини!

Да, я знаю, как звучит голос, когда человек говорит с недожеванной пищей во рту. Не так уж противно, вообще-то. Нет, меня совершенно не удивляет, что эта канадская девочка Эмили бросила трубку.

XVII

Ты здесь, Сатана? Это я, Мэдисон. Есть у меня подозрение, что родители догадывались о моем тайном плане соблазнить Горана. Этой ночью, пока их обоих не будет в отеле, я собиралась признаться ему в любви так же пылко, как Скарлетт О'Хара набросилась на Эшли Уилкса в библиотеке его поместья «Двенадцать дубов».

До начала церемонии награждения остаются считаные часы, а родители все еще выбирают, какую ленточку для политической декларации нацепить на себя. Розовую – против рака груди. Желтую – за возвращение солдат домой. Зеленую – против глобального потепления. Правда, мамино платье, когда его привезли, оказалось оранжевым, а не малиновым, так что символ борьбы с изменением климата не подходит по цвету. Мама встает перед зеркалом и прикладывает к лифу платья красную ленточку.

– А что, сейчас еще кто-то болеет СПИДом? – спрашивает она, изучая свое отражение. – Вы только не смейтесь, но это такая древность… как в девятьсот восемьдесят девятом.

Мы втроем – мама, папа и я – сидим в гостиничном номере, пережидаем затишье между нашествием армии стилистов и посадкой в «приус».

– Мэдди, – произносит папа. Он держит в руке пару золотых запонок.

Я подхожу ближе к нему и подставляю ладонь.

Папа роняет на нее запонки. Потом поправляет манжеты и протягивает мне руки запястьями вверх, чтобы я вставила и застегнула ему запонки. Они совсем крошечные, с малахитом. Прощальный подарок продюсера в честь окончания съемок последнего маминого фильма.

Папа спрашивает:

– Мэдди, ты знаешь, откуда берутся дети?

Теоретически, да. Я в курсе всей этой унылой бодяги о яйцеклетке и сперматозоидах и древних сказочек, что младенцев находят в капусте, или что их приносит аист, но, желая разрядить обстановку и избавиться от неловкости, отвечаю:

– Дети? Мамочка, папочка… – Я делаю большие глаза и трясу головой, словно мне неприятно об этом думать. – Разве их не раздает директор по кастингу?

Папа сгибает руку, оттягивает манжету, смотрит на часы, а потом на маму. И слабо улыбается.

Мама роняет на кресло вечернюю сумочку и тяжело вздыхает. Усевшись в кресло, она похлопывает себя по коленям, чтобы я приблизилась к ней.

Папа тоже подходит и садится на подлокотник. Вместе они являют собою живой образец элегантности и красоты. Папа в смокинге, мама в вечернем платье. Каждый волосок на своем месте. Прямо-таки идеальные модели для парного снимка. Естественно, я не могу удержаться и не нарушить их дзен.

Я послушно подхожу к ним и сажусь на восточный ковер около маминых ног. Я уже надела твидовую юбку-шорты, розовую блузку и школьную кофту для предстоящего свидания с Гораном. Я смотрю на родителей глазами бесхитростного терьера. Широко распахнутыми глазами персонажа японского аниме.

– В общем, когда мужчина очень-очень любит женщину… – произносит папа.

Мама берет с сиденья вечернюю сумочку, открывает ее, щелкнув застежкой, и достает пузырек с таблетками.

– Примешь ксанакс, Мэдди?

Я качаю головой. Нет.

Безупречно наманикюренными пальцами, нарочито актерствуя, словно на камеру, мама открывает пузырек и вытряхивает себе на ладонь две таблетки. Папа, сидящий на подлокотнике кресла, протягивает руку. Вместо того чтобы дать ему одну таблетку из двух, что лежат у нее на ладони, она вытряхивает ему в руку еще две таблетки. Они оба закидывают ксанакс себе в рот и глотают, не запивая.

– Так вот, – продолжает папа, – когда мужчина очень-очень любит женщину…

– Или, – говорит мама, быстро взглянув на него, – когда мужчина любит мужчину или женщина любит женщину.

Она по-прежнему вертит в руке плотную красную ленточку.

Папа кивает.

– Твоя мама права. Или когда мужчина любит двух или трех женщин за кулисами после большого рок-концерта…

– Или – когда целая камера заключенных в мужской тюрьме очень-очень любит новенького сокамерника…

– Или, – перебивает ее папа, – когда банда байкеров, промышляющая метамфетамином на юго-западе США, очень-очень любит всем скопом одну пьяную девчонку…

Да, я знаю, что их ждет машина. «Приус». Какой-нибудь несчастный, замотанный координатор мероприятия уже наверняка переставляет в своем расписании время их прибытия. Но, несмотря на все эти стресс-факторы, я все равно морщу свой детский лобик, изображая растерянность. Мама с папой, обколотые ботоксом, могут лишь позавидовать моей выразительной мимике. Я смотрю то на нее, то на него, и вижу, как их глаза стекленеют от ксанакса.

Мама поднимает голову и, обернувшись через плечо, встречается взглядом с папой.

Он долго молчит, а потом говорит:

– Да ну, на хрен.

Папа сует руку во внутренний карман смокинга и вынимает крошечный наладонный планшет. Садится на корточки рядом со мной и держит планшет у меня перед носом. Откинув крышку, он нажимает Ctrl+Alt+P, чтобы вывести на экран панораму нашего домашнего кинозала в Праге. Папа переключает масштаб, пока широкоэкранный телевизор не заполняет весь дисплей планшета, потом нажимает Ctrl+Alt+L и прокручивает список фильмов. Остановившись на нужном фильме, он нажимает на «Пуск», и на экране возникает какой-то невероятный клубок из человеческих рук и ног, болтающихся безволосых мошонок и трепещущих силиконовых грудей.

Да, может быть, я еще целка и к тому же – мертвая целка, почерпнувшая информацию о плотских утехах из смутных метафор в романах Барбары Картленд, но умею отличить поддельные сиськи от настоящих.

Операторская работа – полный отстой. От двух до двадцати мужчин и женщин сцепились друг с другом, лихорадочно проникая во все имеющиеся отверстия всеми доступными пальцами, фаллосами и языками. Человеческие тела чуть ли не целиком исчезают в других телах. Свет отвратительный, а звук, очевидно, накладывали недоучки-любители, явно не состоявшие в профсоюзе. Никакого сценария нет и в помине. Это даже не сексуальная оргия, а какие-то корчи еще не совсем мертвых, но уже частично разложившихся обитателей братской могилы.

Мама улыбается, кивает на экран планшета и говорит:

– Понимаешь, Мэдди? Вот откуда берутся дети.

– И герпес, – добавляет папа.

– Антонио, – восклицает она, – давай не будем!

Мама опять обращается ко мне:

– Малышка, ты точно не хочешь ксанакса?

В центре крошечного экрана, поверх отвратительной оргии недоделанных мертвецов, появляется надпись: «Входящий вызов». Сверху на корпусе мигает красный огонек, звонок заливается пронзительной трелью. Папа говорит:

– Подожди, – и подносит планшет к уху. Жуткий клубок переплетенных конечностей и гениталий прижимается к его щеке; пенисы в видеозаписи извергают свою гадкую мокроту в опасной близости от его глаз и рта.

Он говорит в микрофон на планшете:

– Алло! Хорошо. Сейчас мы спустимся.

Я снова качаю головой. Нет, спасибо. Не надо ксанакса.

Мама роется в сумочке.

– Это не настоящий подарок на день рождения, но на всякий случай…

Она вручает мне нечто круглое, свернутую в рулон ленту из блестящего пластика или фольги с повторяющимся принтом: мордочкой мультяшной кошки. Фольга или пластик прямо лоснится, почти влажный на ощупь, и выскальзывает из рук; я не могу удержать весь рулон, его конец падает на пол и начинает разматываться, размножая до бесконечности все ту же мультяшную кошачью мордочку. Длинная пластиковая полоса, разделенная перфорацией на маленькие квадратики, стекает из моей руки на пол. От нее исходит мучнистый, больничный запах латекса.

Мои родители уже ушли; и только когда дверь за ними закрылась, я поняла, что держу в руках ленту презервативов с изображением Хелло Китти длиной футов пятнадцать.

XVIII

Ты здесь, Сатана? Это я, Мэдисон. Мало-помалу я забываю о своей земной жизни, забываю, что значит жить и чувствовать себя живой, но сегодня произошло кое-что потрясающее, что заставило меня вспомнить – или, если не вспомнить, то хотя бы понять, сколько всего я забыла. Либо выбросила из памяти.

Первоочередная задача компьютеризированной системы автонабора в аду – звонить в основном на те номера, которые исключены из всех справочников. Даже по оптоволоконному кабелю – или какие там телефонные линии соединяют землю и ад – я практически слышу запах рагу из обогащенного ртутью тунца в дыхании людей, чей ужин прерываю. Эти люди орут на меня. Тканевые салфетки, заправленные за воротники, хлопают их по груди. Салфетки испачканы соусом «Гамбургер Хелпер» и салатной заправкой «Зеленая богиня». Разозленные люди в Детройте, Билокси и Аллентауне кричат мне:

– Иди к черту! Гори в аду…

Да, может быть, я слишком нагло и беззастенчиво нарушаю гастрономические ритуалы их вечерней трапезы, но я уже давно выполнила это злобное пожелание.

Вот и сегодня, в этот день, месяц или век, я сижу на рабочем месте, слушаю, как меня посылают куда подальше, и спрашиваю людей об их потребительских предпочтениях при выборе шариковых ручек, и тут происходит кое-что новое. Система принимает звонок. Входящий звонок. На меня орет какой-то придурок с недожеванным мясным рулетом во рту, и неожиданно у меня в наушниках раздается сигнал. Нечто вроде гудка ожидания вызова. Непонятно, откуда звонят: с земли или из ада. Номер вызывающего абонента не определяется. Как только придурок с мясным рулетом бросает трубку, я нажимаю Ctrl+Alt+Del, чтобы освободить линию, и говорю:

– Алло!

Мне отвечает девчоночий голос:

– Это Мэдди? Ты Мэдисон Спенсер?

Я уточняю, кто звонит.

– Это Эмили, – отвечает она. – Из Британской Колумбии.

Тринадцатилетняя девочка из Канады. С тяжелой формой СПИДа. Сразу после нашего разговора она набрала *69 и узнала мой номер. Она спрашивает:

– Ты правда мертва?

– Мертвее некуда.

Эта девочка, Эмили, все еще сомневается:

– Судя по коду на определителе, у тебя номер Миссулы, штат Монтана…

– Это одно и то же.

– Если я перезвоню за счет вызываемого абонента, ты оплатишь звонок?

Да, говорю. Попробую.

Раздается щелчок – Эмили вешает трубку.

Конечно, это не очень этично – совершать личные звонки из ада в рабочее время, но так делают все. С одной стороны от меня сидит панк Арчер, почти касаясь локтем в черной кожаной куртке моего локтя в школьной кофте. Арчер дергает себя за булавку в пробитой щеке и говорит в микрофон гарнитуры:

– Нет, правда, судя по голосу, ты горячая штучка. – И продолжает: – Когда твой рак кожи пойдет метастазами и все закончится, нам с тобой надо будет чего-нибудь замутить…

С другой стороны от меня умник-ботан Леонард рассеянно таращится в одну точку и произносит в микрофон:

– Ферзевая ладья на же-пять…

Прямо сейчас, когда я сижу за рабочим столом, с головой, стиснутой гарнитурой – одно ухо закрыто наушником, микрофон висит прямо перед ртом, – вокруг меня вьется Бабетта и подстригает мне волосы маникюрными ножницами, которые вытащила из своей сумки. Она делает мне самую что ни на есть идеальную стрижку под пажа с прямой челкой. Даже ей безразлично, что я веду личные разговоры за счет адского бюджета.

На моей линии вновь раздается звонок, и механический голос говорит:

– Запрос на звонок за счет вызываемого абонента поступил от…

Канадская девочка со СПИДом подсказывает:

– Эмили.

Компьютер «спрашивает»:

– Вы согласны оплатить входящий вызов?

Я говорю: Да.

По телефону Эмили объясняет:

– Я звоню лишь потому, что у меня жутко срочное дело! Родители хотят, чтобы я пошла к новому психотерапевту. Как думаешь, надо идти?

Я качаю головой:

– Ни в коем случае.

Бабетта хватает меня за шею, ее белые ногти впиваются мне в кожу, пока я не прекращаю вертеться.

– И не давай им пичкать тебя ксанаксом, – советую я.

По моему личному опыту, нет ничего хуже, чем излить душу какому-нибудь психотерапевту, умеющему разговорить кого угодно, и только потом сообразить, что этот так называемый профессионал тупой, как бревно, и ты только что вывалила все свои сокровенные тайны какому-то недоумку, который ходит в разных носках, в одном коричневом и одном синем. Или налепил на задний бампер своего дизельного «Хаммера H3T» наклейку «Земля превыше всего!» Или ковырялся в носу у тебя на глазах. Твой драгоценный наперсник, который должен был выправить твою исковерканную психику, а теперь хранит твои самые темные секреты, оказался обычным придурком с дипломом магистра. Желая сменить тему, я спрашиваю у Эмили, как она заразилась СПИДом.

– А как ты думаешь? – усмехается она. – От своего предыдущего психотерапевта.

– Он хотя бы был симпатичным?

Я прямо вижу, как Эмили пожимает плечами:

– Вполне симпатичным для недорогого психотерапевта.

Я наматываю на палец прядку волос, подтягиваю ко рту, грызу кончики и спрашиваю у Эмили об ощущениях человека, больного СПИДом.

Я прямо вижу, как она закатывает глаза.

– Это как быть канадкой, – отвечает она. – Со временем привыкаешь.

Я старательно делаю вид, будто ее слова произвели на меня впечатление:

– Ого! Наверное, человек привыкает почти ко всему.

Просто для поддержания разговора интересуюсь, начались ли у нее месячные.

– Конечно, – отвечает Эмили. – Но при такой вирусной нагрузке месячные – это не праздник, что ты стала женщиной, а как бы – разлив в трусах биологически опасных ядовитых отходов.

Я сама не замечаю, что продолжаю грызть волосы. Бабетта шлепает меня по руке, машет у меня перед носом маникюрными ножничками и хмурится.

Эмили продолжает:

– Вот умру и тогда уже буду встречаться с парнями. У Кори Хэйма есть девушка?

Я отвечаю не сразу, потому что именно в эту минуту мимо моего стола проходит толпа новобранцев, только что прибывших в ад. Целая куча людей, еще окончательно не осознавших, что они мертвы. У многих на шее висят гирлянды из шелковых цветов. У тех, чьи глаза не закрыты темными очками, взгляды ошеломленные и встревоженные. Их количество сравнимо с численностью населения какой-нибудь не очень большой страны. Обычно это означает, что на земле произошло нечто страшное.

По телефону я спрашиваю у Эмили, не случилось ли где катастрофы. Сильное землетрясение? Цунами? Ядерный взрыв? Может быть, где-то прорвало плотину? Большинство испуганных новичков в ярких гавайских рубашках, у многих на шее – фотоаппараты. Судя по состоянию их кожи, они обгорели на солнце. Переносицы намазаны белой мазью с оксидом цинка.

– Трагедия на большом круизном лайнере, – сообщает Эмили. – Вроде как сотни туристов наелись тухлых омаров и умерли от пищевого отравления. А почему ты спросила?

– Просто так.

В толпе мелькает знакомое лицо. Мальчишеское лицо. Глаза сердито сверкают из-под насупленных бровей. Волосы такие густые, что их не берет никакая расческа.

У меня в ухе Эмили спрашивает:

– Как ты умерла?

– Обкурилась марихуаны, – отвечаю я, по-прежнему не сводя глаз со знакомого лица вдалеке. – Но я не очень уверена. По такой-то укурке.

Рядом со мной Арчер кадрит умирающих чирлидерш. Леонард ставит мат какому-то живому ботану. Паттерсон расспрашивает кого-то на земле, нормально ли в этом сезоне играют «Рейдеры».

– Никто не умирает от марихуаны, – замечает Эмили. Ухватившись за эту тему, она говорит: – Что последнее ты помнишь из жизни?

Я отвечаю, что не знаю.

Мальчик в толпе вновь прибывших проклятых душ оборачивается в мою сторону. Наши взгляды встречаются. Ах, этот наморщенный лоб. Ах, эти губы, кривящиеся в хитклиффской усмешке.

– Но что именно тебя убило? – спрашивает Эмили.

Я говорю, что не знаю.

Мальчик вдалеке отворачивается и идет прочь, пробиваясь сквозь толпу отравленных туристов.

Я встаю, забыв про провод от гарнитуры, что привязывает меня к рабочему месту. Резко надавив мне на плечо, Бабетта усаживает меня обратно на стул и продолжает подстригать меня.

– Но хотя бы что-нибудь ты помнишь? – настаивает Эмили.

Горана, говорю я. Помню, как смотрела телевизор, лежа на ковре на животе и опираясь на локти, рядом с Гораном. На ковре вокруг нас стояли подносы с недоеденными луковыми кольцами и чизбургерами. На телеэкране появилась моя мама. Она приколола к платью розовую ленточку против рака груди и, когда стихли аплодисменты, произнесла:

– Сегодня особенный вечер, во многих смыслах. Именно в этот день, восемь лет назад, родилась моя ненаглядная дочь…

Помню, как я разозлилась, лежа в гостиничном номере на ковре рядом с остывшей едой и Гораном.

Это был мой тринадцатый день рождения.

Телекамеры выхватили крупным планом моего папу, сидевшего в зрительном зале. Он сиял гордой улыбкой и демонстрировал новые зубные имплантаты.

Даже теперь, мертвая и в аду, рискуя в любую минуту спалиться за принятый платный звонок из Канады, я спрашиваю у Эмили:

– Ты не играла с подружками во французские поцелуи? Во втором или третьем классе…

– Ты от этого и умерла?

Нет, говорю я. Но я помню эту игру.

Да, может, я многое забываю и не признаю очевидного, и на пять лет старше, чем хотелось бы моей маме, но, когда смотрю на толпу из гавайских рубашек и гирлянд из искусственных цветов, забрызганных рвотой, и вижу вдали знакомое лицо, я знаю, что это мой брат. Это Горан. В отличие от разноцветных нарядов туристов с круизного лайнера, на Горане – ярко-розовый комбинезон с каким-то многозначным номером на груди.

Эмили все еще говорит со мной по телефону:

– Что такое игра во французские поцелуи?

А потом Горан с его пухлыми губами, созданными для поцелуев, Горан в ярко-розовом комбинезоне исчезает в толпе.