Читать книгу "Проклятые"

XII

Ты здесь, Сатана? Это я, Мэдисон. Если тебе еще не надоело выслушивать мои откровения, то скажу, что мне всегда плохо давались экзамены и контрольные тесты. Честное слово, я не пытаюсь себя оправдать, но я ненавижу весь этот контекст игровых шоу, которым определяется столько всего в нашей жизни: эти проверки памяти и умственных способностей в малоподвижном формате при ограниченном времени. У смерти есть очевидные недостатки, но я все-таки рада, что теперь у меня появилась уважительная причина не сдавать предвыпускные экзамены на выявление академических способностей. Однако, похоже, я рано обрадовалась.

В данный момент я сижу в крошечной комнатушке, на жестком стуле за письменным столом. Представьте хрестоматийную белую комнату без окон, которая, по мнению психоаналитиков юнгианской школы, символизирует смерть. Демон с кошачьими когтями и сложенными за спиной кожистыми крыльями наклоняется ко мне и поправляет манжету тонометра у меня на руке. Манжета надувается воздухом, и я чувствую, как пульсирует моя кровь на внутреннем сгибе локтя. Провода монитора сердечного ритма пропущены между пуговицами моей блузки, липкие накладки прижимают их к коже у меня на груди. Клейкая лента удерживает другой провод, который считывает пульс с запястья. Еще два датчика прикреплены к шее спереди и сзади.

– Чтобы отслеживать спектр речевых сигналов, – объяснил Леонард.

Как я поняла, один датчик крепится к перстнещитовидной мышце на горле, а другой – к перстнечерпаловидной мышце на задней стороне шеи, возле позвоночного столба. Когда ты говоришь, между датчиками проходит ток низкого напряжения, он регистрирует любой микротремор в мышцах, управляющих голосовым аппаратом, и выявляет моменты, когда ты лжешь.

Дыхание демона с кожистыми крыльями и кошачьими когтями отдает гнилью.

Все это произошло уже после того, как Бабетта провела нас в штаб-квартиру в обход бесконечных очередей. Наша маленькая компания пробралась через разрушенную часть фасада какого-то здания, еще не достроенного, но уже обветшавшего. Бабетта сопроводила нас в зал ожидания – огромный, как стадион, – где разношерстная толпа проклятых душ представляла собой некий меланж, как в управлении автоинспекции: люди в грязных лохмотьях рядом с людьми в нарядах от Шанель с дорогими кожаными портфелями. Все сиденья пластиковых стульев были покрыты комочками пережеванной жвачки, так что садились на них только те, кто и вправду оставил всякую надежду. На гигантском табло на стене была надпись: «Обслуживается клиент с номером 5». Каменные стены и потолок казались бурыми с землистым оттенком, цвета сепии, цвета глубоко въевшейся грязи, цвета засохших соплей. Почти все посетители стояли унылые и удрученные, опустив головы на грудь, словно у них у всех сломаны шеи.

Каменный пол покрывал шелестящий ковер из упитанных тараканов, разъевшихся на «снежках» из попкорна и кондитерском бисере. Ад похож на Флориду в том смысле, что здешние насекомые никогда не умирают. Благодаря влажному жаркому климату и собственному бессмертию тараканы в аду вырастают до невероятных размеров, подходящих мышам или белкам. Бабетта увидела, как я скачу на одной ноге, поджимая другую, как аист, чтобы не наступать на тараканов, и задумчиво произнесла:

– Надо будет добыть тебе туфли на каблуках.

Даже Паттерсон в своих крепких наплечниках под спортивной футболкой дрыгал ногами при каждом шаге, насаживая на стальные шипы своих бутс слои раздавленных тараканов. Уставший от мира бунтарь Арчер тоже приплясывал на ходу, звенел хромированными цепями на одном ботинке и постоянно поскальзывался на расплющенных насекомых. И только Бабетта, хотя ее поддельные туфли уже разваливались на части, спокойно шагала на каблуках, как на ходулях, возвышаясь над тараканьим ковром.

Опередив всех остальных и растолкав локтями толпу посетителей, Бабетта подошла то ли к стойке, то ли к высокому длинному столу у дальней стены. За столом стояли в ряд демоны – видимо, здешние клерки. Она швырнула на стол свою поддельную сумочку «Коуч» и обратилась к ближайшему демону:

– Привет, Астралот!

Бабетта достала из сумки шоколадный батончик «Биг Ханк», положила на стол, пододвинула к демону, наклонилась к нему и попросила:

– Дай нам бланк A137-Б17. Сокращенную форму. Для апелляции и поиска по архивам. – Она дернула головой в мою сторону и добавила: – Для нашей новенькой.

Да уж, Бабетта решительно взялась за дело.

Воздух в приемной был таким влажным, что каждый мой выдох буквально зависал перед лицом белым облачком, от чего сразу запотевали очки. Под ногами похрустывали тараканы.

Да, это несправедливо, но мои мама с папой всегда были рады меня просветить и сообщить самые грязные подробности всякого полового сношения или фетиша. Другим девчонкам в тринадцать лет дарили тренировочные бюстгальтеры, а моя мама предлагала купить для меня тренировочную диафрагму. Родители охотно рассказывали мне о птичках и пчелках, а также о стимуляции мужских яиц языком и губами, анилингусе и трибадизме, но ничего не говорили о смерти. В лучшем случае папа заставлял меня пользоваться увлажняющим солнцезащитным кремом и зубной нитью. Если они вообще задумывались о смерти, то лишь на самом поверхностном уровне, как о морщинах и седине древних старцев, у которых уже истекает срок годности. Похоже, они были твердо убеждены, что если ты регулярно ухаживаешь за собой и борешься с признаками старения, то смерть никогда за тобой не придет. Для моих родителей смерть была закономерным – хотя и прискорбным – результатом плохого ухода за кожей. Не следишь за собой – значит, катишься по наклонной. Пренебрегаешь скрабами для лица – значит, точно умрешь.

И пожалуйста, если вы все еще пребываете на стадии отрицания, едите полезные для сердца куриные грудки без кожи с низким содержанием натрия, если совершаете долгие пробежки на беговом тренажере и ужасно довольны собой, то не делайте вид, будто вы большие реалисты, чем мои долбанутые родители.

Только НЕ ДУМАЙТЕ, что я скучаю по жизни. КАК БУДТО я стала бы сокрушаться, что не вырасту, не повзрослею, что ежемесячно из моей женской дырочки не будет хлестать кровь, что я так и не научусь водить автомобиль, работающий на ископаемом топливе; не буду ходить без родителей или опекунов на дурацкие фильмы с рейтингом R и пить пиво из кегов, не потрачу четыре года на то, чтобы получить никому не нужный диплом по истории искусства, и никто из мальчишек не зальет в меня сперму по самые уши, и мне не придется почти целый год таскать в себе огроменного ребеночка. Я прямо рыдаю – сарказм намеренный, – что пропустила все самое интересное. Какая досада! И нет, виноград вовсе не зелен. Когда я задумываюсь обо всей этой хрени, которая мне не досталась, я благодарю Бога за тот передоз.

Вот, я снова сказала слово на букву «б». О, боги! Ну, убейте меня.

Как выясняется, дело о моем проклятии было утеряно. Или еще не пришло. Или его случайно уничтожили. Как бы там ни было, мне придется начать все сначала, пройти базовую проверку на детекторе лжи и сдать кровь на наркотики.

Бабетта, похоже, не такая никчемная, как мне раньше казалось. Она миновала многие бюрократические препоны и провела нашу маленькую компанию по лабиринту бесчисленных коридоров и кабинетов, подкупая клерков низшего звена шоколадками «Хершис» и фруктовой помадкой «Свит Тартс». Аду еще далеко до внедрения культуры безбумажного документооборота, так что здешние кабинеты по колено завалены направленными не по адресу бумагами, разорванными картонными папками, выброшенными за ненадобностью распечатками полиграфа, затвердевшими карамельками и тараканами.

По пути на тестирование Арчер провел для меня небольшой инструктаж: не скрещивать руки, не смотреть вверх или вправо. И то, и другое – явные признаки, выдающие ложь.

Мы заполняем бланк для апелляции, отдаем его клерку, потихоньку суем ему взятку, батончик «Кит-Кат», и Бабетта желает мне удачи. Она приобнимает меня, несомненно, оставив на спине моей кофты грязные отпечатки ладоней. Бабетта, Леонард, Паттерсон и Арчер остаются ждать в коридоре, а я захожу в белую комнату для проверки на полиграфе. Детекторе лжи. Демон надевает мне на руку манжету тонометра.

Вероятно, вы помните этого демона по классическому голливудскому шедевру «Изгоняющий дьявола», где он вселился в девочку, избалованную, умную не по годам дочь кинозвезды. К вопросу о дежавю. А теперь этот демон следит за моими глазами: не расширяются ли зрачки, выдавая нечестность с моей стороны. Демон наблюдает за показанием датчиков: не слишком ли я потею. Леонард говорил, что данный показатель называется «кожной электропроводностью».

Я говорю демону, что мне очень понравилась сцена, где он заставляет Риган, ту самую девочку, спускаться по лестнице, выгнувшись мостиком, и у нее изо рта хлещет кровь. Больше от нервов, чем из интереса, я спрашиваю у демона, был ли у него личный опыт вселения в людей. Снимался ли он в других фильмах? Получает ли какие-то денежные отчисления? Кто его агент?

Не отрывая взгляда от выползающей из принтера распечатки, от дрожащих иголочек, вычерчивающих на белой ленте бумаги кривые линии, демон спрашивает:

– Вас зовут Мэдисон Спенсер?

Контрольный вопрос. Для установки исходного уровня честных ответов.

– Да, – киваю я.

Подкрутив на аппарате какую-то ручку, демон уточняет:

– Вам действительно тринадцать лет?

Снова «да».

– Вы отвергаете Сатану и все его богомерзкие деяния?

Ну, это просто. Я пожимаю плечами.

– Наверное. Почему бы и нет?

– Пожалуйста, – говорит демон, – отвечайте только «да» или «нет». Это важно.

– Извините.

Демон спрашивает:

– Принимаете ли вы Господа как единственного истинного Бога?

Снова проще простого.

– Да.

– Признаете ли вы Иисуса Христа своим личным спасителем?

Не знаю, тут я не уверена, но все равно отвечаю:

– Да.

Иглы, выбивающие распечатку считаных показаний, чуть вздрагивают. Несильно, но все же. Сама я, конечно, не чувствую, что происходит с моими зрачками, но, возможно, они резко расширились. Последняя догма кажется очень знакомой, хотя я ее знаю точно не от родителей. Не сводя взгляда с чернильных волнистых линий, демон спрашивает:

– Являетесь ли вы ныне, а также являлись ли в прошлом практикующей буддисткой?

– Что?

– «Да» или «нет», – напоминает демон.

– А что, буддисты не попадают на небеса?

Пусть мои родители далеко не совершенны, но все их ошибки происходили не из-за каких-то умышленных злых намерений, и я чувствую себя настоящей предательницей, отрекаясь от идеалов, которые они так старательно мне прививали. Это извечная дилемма, кого предавать: родителей или Бога. А я просто хочу носить нимб и кататься на облаках. Играть на арфе.

Демон спрашивает:

– Вы верите, что Библия – единственно истинное слово Божье?

Я уточняю:

– Даже те совершенно безумные отрывки из Книги Левита?

Демон наклоняется ближе ко мне:

– Вы считаете, что жизнь начинается с момента зачатия?

Да, я мертва, у меня больше нет тела, а значит, нет никаких физиологических характеристик, но я все равно начинаю обильно потеть. У меня горят щеки. Зубы стиснуты. Руки непроизвольно сжимаются в кулаки, напрягаются так, что белеют костяшки пальцев.

Я говорю:

– Да.

– Вы одобряете обязательную молитву в государственных школах?

Да, я хочу попасть на небеса – а кто не хочет? – но все-таки не настолько, чтобы превратиться в законченную скотину.

Что бы я ни ответила, эти крошечные иголочки будут дергаться, словно в припадке, реагируя либо на ложь, либо на чувство вины.

Демон спрашивает:

– Вызывают ли у вас отвращение половые контакты между людьми одного пола?

Я предлагаю вернуться к этому вопросу чуть позже.

Демон говорит:

– Будем считать, что «нет».

На протяжении всей истории богословия, объяснял мне Леонард, представители разных религий спорили о природе спасения, а также о том, как сподобиться святости: посредством добрых деяний или посредством искренней веры? Люди попадают на небеса потому, что они жили праведно и творили добро? Или же они попадают на небеса, потому что это предрешено… потому что они изначально хорошие? Но теперь этот подход устарел, говорил Леонард. Теперь вся система опирается на криминалистику. Проверки на полиграфе. Психофизиологические детекторы лжи. Анализ стресса по голосу. Придется также сдавать образцы волос и анализ мочи – в связи с новой политикой нетерпимости к наркотикам и алкоголю на небесах.

Я тайком сую руку в карман и скрещиваю пальцы.

Демон спрашивает:

– Возвышается ли человек над всякой тварью земной?

Скрестив пальцы, я говорю:

– Да.

Демон сыплет вопросами:

– Одобряете ли вы браки между людьми разной расовой принадлежности? Допустимо ли существование сионистского государства Израиль?

Его вопросы ставят меня в тупик. Даже при скрещенных пальцах. Парадокс: неужели всеблагой Бог – ярый расист, гомофоб, антисемит и вообще гад, каких мало? Или он проверяет на вшивость меня?

Демон спрашивает:

– Следует ли предоставлять женщинам право занимать государственные посты? Владеть недвижимостью? Управлять транспортным средством?

Время от времени он наклоняется над распечаткой с показаниями полиграфа и делает пометки фломастером.

Мы пришли в головную контору ада, потому что мне надо подать апелляцию. Я рассуждала примерно так… если даже убийцы, осужденные на смертную казнь, десятилетиями сидят в камере смертников, требуя доступа к юридическим библиотекам – и чтобы им предоставили бесплатных государственных адвокатов, – и записывают свои доводы на листочках тупыми мелками или огрызками карандашей, значит, и у меня тоже есть законное право обжаловать собственный вечный приговор.

Тем же тоном, каким кассир в супермаркете спрашивает: «Вам бумажный пакет или пластиковый?» – или сотрудник в каком-нибудь заведении быстро питания: «Какой соус к картофелю?» – демон интересуется:

– А вы сами девственница?

С прошлого Рождества, когда я примерзла руками к двери школьного общежития и была вынуждена содрать верхний слой кожи, мои кисти еще до конца не зажили. Линии у меня на ладонях – линия жизни и линия любви – почти стерлись. Отпечатки пальцев выглядят блеклыми, а новая кожа натянута слишком туго и поэтому очень чувствительная. Мне больно скрещивать пальцы в карманах, но что еще остается? Я сижу, отвечаю на идиотские вопросы, предавая родителей, свой пол и политические убеждения, предавая себя, чтобы какой-то скучающий демон поверил в мой, надеюсь, вполне убедительный бред. Если кто и заслуживает провести вечность в аду, так это я.

Демон спрашивает:

– Вы одобряете нечестивые научные исследования в основе использования эмбриональных стволовых клеток?

Я его поправляю:

– На основе использования.

Демон спрашивает:

– Противоречит ли медикаментозный уход из жизни догмату о всеблагой воле Божьей?

Демон спрашивает:

– Признаете ли вы очевидную истину разумного замысла?

Иголки, ведущие запись, регистрируют каждый удар моего сердца, частоту дыхания, перепады кровяного давления. Демон наблюдает и ждет, когда мое тело предаст меня. Внезапно он спрашивает:

– Вам знакомо агентство Уильяма Морриса?

Невольно расслабив руки, я перестаю скрещивать пальцы, а значит, заканчиваю врать.

– Да… А что?

Демон отрывается от распечатки, улыбается и отвечает:

– Они представляют мои интересы…

XIII

Ты здесь, Сатана? Это я, Мэдисон. Только не думай, что я тоскую по дому, но в последнее время я много думаю о родных. Дело совсем не в тебе. Здесь, в аду, и впрямь круто. Просто меня одолела легкая ностальгия.

На мой последний день рождения родители объявили, что мы едем в Лос-Анджелес, где мама будет вести церемонию на вручении каких-то наград. Она поручила своей личной ассистентке купить не менее тысячи миллионов позолоченных конвертов с чистыми белыми карточками внутри. Всю предыдущую неделю мама только и делала, что тренировалась вскрывать конверты, вынимать карточки и говорить: «В номинации лучший фильм года премию «Оскар» получает…». Чтобы приучить себя не смеяться, мама попросила меня написать на карточках названия фильмов вроде «Полицейский и бандит-2», «Пила-4» и «Английский пациент-3».

Мы сидим в лимузине, нас везут из аэропорта в какой-то отель в Беверли-Хиллз. Я устроилась на откидном сиденье лицом к маме, чтобы она не видела, что я пишу. Я передаю карточки ее ассистентке, та засовывает их в конверты, запечатывает, отдирая защитные бумажки с позолоченных клеевых клапанов, и вручает маме.

Мы едем не в «Беверли-Уилшир», потому что именно там я пыталась смыть в унитаз трупик своего котенка, бедняжки Тигрика, и сантехнику пришлось прочищать половину туалетов в отеле. И не в наш дом в Брентвуде, поскольку мы прилетели в Лос-Анджелес всего на три дня, и мама не хочет, чтобы мы с Гораном перевернули весь дом вверх дном.

На одной карточке я пишу: «Месть Порки». На другой: «Как ни крути – проиграешь». Я пишу: «Кошмар на улице Вязов: Фредди мертв» и спрашиваю у мамы, куда она положила мою розовую блузку с оборками на груди.

Надрывая конверт, мама говорит:

– Ты проверяла свой шкаф в Палм-Спрингс?

Папы нет с нами в машине. Он остался присматривать за работой по отделке нашего реактивного самолета. Не знаю, может быть, это какая-то шутка, не берусь даже предположить, но папа решил переделать весь интерьер нашего «Лирджета», чтобы там был экологически чистый кирпич, балки, распиленные и сколоченные вручную, и натуральные сосновые полы. Деревья выращены амишами без вреда для окружающей среды. Да, все это будет внутри реактивного самолета. Чтобы чем-то покрыть полы, папа собрал мамины наряды из прошлогодних коллекций от Версаче и Дольче и Габбаны, передал их каким-то тибетским мастеровым, плетущим ковры из тканевых лоскутков, и назвал это «вторичной переработкой». Теперь у нас будет воздушное судно с имитацией каминов и люстрами из оленьих рогов. С комнатными растениями в плетеных кашпо. Конечно, этот кирпич с древесиной – бутафория чистой воды, но при взлете самолет все равно будет сжигать дневную норму добычи ископаемого динозаврового сока, установленную в Кувейте.

Добро пожаловать к началу очередной громкой рекламной кампании! Эта шумиха нужна исключительно для того, чтобы попасть на обложку «Архитектурного дайджеста».

Сидя напротив меня, мама вскрывает конверт и произносит:

– В номинации лучший фильм года премию «Оскар» получает… – Она вынимает карточку из конверта и давится смехом. – Мэдди, ни стыда у тебя, ни совести!

Мама демонстрирует карточку Эмили, или Аманде, или Элли, или Дафне, или как там зовут ее личную ассистентку на этой неделе. На карточке написано: «Пианино-2: Нападение пальца». Эмили, или Одри, или кто там теперь, не врубается в шутку.

К счастью, наш «приус» не очень вместительный, а значит, нас с Гораном не возьмут на церемонию награждения. Пока мама будет стоять на сцене, стараясь не порезаться бумагой и не рассмеяться, когда ей придется вручать «Оскара» кому-то, кого она ненавидит, Горан выступит в роли няньки и станет присматривать за мной в отеле. Довольно, сердце, перестань так сильно биться! Вообще-то Горан не знает английского даже на уровне заказа платной порнушки по кабельному телевидению, так что нянчиться с ним буду я, но нас все равно обязали смотреть вручение «Оскара» по телевизору, чтобы потом сказать маме, нужно ли ей ввязываться в это дело на будущий год.

Собственно, мне для того и понадобилась моя розовая блузка – хочется выглядеть сексапильно для Горана. Я включаю мамин ноутбук, нажимаю комбинацию клавиш Ctrl+Alt+S и через камеры видеонаблюдения рассматриваю содержимое своего шкафа в Палм-Спрингсе. Переключаюсь на камеры в Берлине и проверяю спальню там.

– Посмотри в Женеве, – советует мама. – Пусть сомалийская горничная отправит ее экспресс-почтой.

Я нажимаю Ctrl+Alt+G. Нажимаю Ctrl+Alt+B. Проверяю Женеву. Проверяю Берлин. Афины. Сингапур.

Если честно, Горан и есть наиболее вероятная причина, по которой нас с ним не берут на вручение «Оскара». Очень уж велика вероятность, что, когда камеры нас выхватят крупным планом, сидящих в зале детей четы Спенсер, Горан будет зевать, ковыряться в носу или храпеть, развалившись в красном бархатном кресле, и с его полных чувственных губ будет стекать тонкая струйка слюны. Теперь уже ничего не изменишь, как говорится, сделанного не воротишь, но кто бы ни занимался проверкой потенциальных кандидатов на усыновление, за Горана их наверняка уволили. Мои родители финансируют благотворительный фонд, на который работает около миллиарда пиарщиков, выпускающих бесконечные пресс-релизы о щедрости моего папы. Да, родители могут пожертвовать тысячу долларов на строительство школы из шлакоблока где-нибудь в Пакистане, а потом грохнуть полмиллиона на съемку документального фильма об этой школе, пресс-конференции и пикники с выездом на природу для представителей СМИ, чтобы весь мир восхитился их филантропическими достижениями. С первой же фотосессии Горан обманул все надежды. Он не плакал от счастья перед объективами камер и называл своих новых опекунов не иначе как «мистер и миссис Спенсер», без всякого умиления.

Мы все видели телерекламу, где кошка или собака зарывается носом в миску с сухим кормом, потому что он якобы очень вкусный, но на самом-то деле несчастное животное долго морили голодом перед съемкой. По тому же принципу Горан должен был гордо расхаживать в своих новых шмотках от Ральфа Лорена, или Кельвина Кляйна, или кого там сейчас рекламируют мои родители. Горан был должен с аппетитом вкушать дорогущие деликатесы из мяса животных бесклеточного содержания и соевого творога, запивая их спонсорским спортивным напитком, причем бутылку надо было держать так, чтобы все видели этикетку. Да, это тяжелый труд для сироты, искалеченного войной, но я помню четырехлетних детишек из Непала, Гаити и Бангладеш, которых усыновляли-удочеряли мои родители. Эти детишки очень даже неплохо справлялись, демонстрируя миру и щедрость моих родителей, и одежду из детского «Гэпа», и приготовленный на пару́ инжир с начинкой из потрохов безболезненно умерщвленных животных под соусом айоли с тмином, и не забывая периодически упоминать о новом мамином фильме, выходящем в прокат.

Однажды у меня была сестренка минут на пять – мои родители спасли ее из какого-то борделя в Калькутте, – но как только рядом включалась камера, эта малышка обнимала свои новые кроссовки «Найк» и кукол Барби и заливалась такими реалистичными, фотогеничными слезами радости, что по сравнению с ней даже Джулия Робертс смотрелась халтурщицей.

Горан же отпивает витаминизированный энергетический напиток со вкусом кукурузного сиропа и морщится, как от боли. Он не желает играть в эти игры. Горан лишь хмуро глядит на меня исподлобья, как, впрочем, и на всех остальных. Под его ненавидящим мрачным взглядом я чувствую себя, как Джейн Эйр, на которую смотрит мистер Рочестер. Я – Ребекка де Уинтер под надменным изучающим взглядом ее нового мужа Максима. Всю жизнь меня баловала и обхаживала прислуга, сотрудники родительских фондов и многочисленные подхалимы из СМИ, так что злобное презрение Горана кажется мне совершенно неотразимым.

Другая причина, по которой мы не пойдем на церемонию вручения «Оскара», заключается в том, что я толстая. Жирная, как откормленная свиноматка. Моя мама никогда не признается в этом на публике, разве что в интервью для «Вэнити фэйр».

Пока нас с мамой везут в отель, Горан остается на взлетной полосе, где мой папа лезет из кожи вон, чтобы объяснить ему, в чем прикол, типа это забавно и даже сюрреалистично, когда интерьер самолета космической эры стоимостью в несколько миллионов долларов оформляют под плетеную юрту пещерных людей из каменного века. Папа наверняка будет долго и нудно бубнить о мультивалентности, предполагающей, что наша суррогатная глинобитная хижина покажется остроумной и ироничной хорошо образованным интеллектуалам, некогда юным поклонникам маминых фильмов, – в чем-то трогательной и экологически прогрессивной.

Да, может быть, я мечтательная малолетка, но знаю, что такое «мультивалентность». Вроде как знаю. В общих чертах.

Нажав на ноутбуке Ctrl+Alt+J, я шпионю за тем, что происходит в салоне нашего самолета. Папа пытается рассказать Горану о Маршалле Маклюэне, а Горан просто глядит в камеру видеонаблюдения, хмурится с экрана компьютера прямо на меня.

Однажды, клянусь, совершенно случайно, я не какая-то мисс Блудлива Макшлюхен, я нажала Ctrl+Alt+T и подсмотрела, как голый Горан моется в душе. Я не подглядывала специально, но мне все равно было видно, что у него уже есть волосы… там, внизу. Чтобы вы поняли, почему меня так влечет к Горану с его соблазнительными губами и холодными глазами, вам надо знать, что моя первая детская фотография появилась на обложке журнала «Пипл». Я никогда не сумела бы выступить убедительным зеркалом родительского успеха, потому что всякая роскошь была для меня как нечто само собой разумеющееся. С самого моего рождения мир относился ко мне с трепетным благоговением. В лучшем случае я была для родителей памятным сувениром из минувшей молодости, вроде тех же наркотиков или музыки гранж. Другое дело – приемные дети, они вроде как подтверждают, что мои мама с папой немало трудились и добились существенных результатов. Вытащишь грязный изголодавшийся скелетик из какой-нибудь эфиопской дыры, посадишь в салон реактивного самолета, угостишь отборным сыром хаварти из молока от коров на свободном выпасе, запеченным в безглютеновых цельнозерновых тарталетках, и уж этот ребенок наверняка удосужится сказать тебе «спасибо». Этот ребенок, чья ожидаемая продолжительность жизни стремилась к нулю – над ним уже кружили стервятники, истекая слюной, – наверняка будет в полном восторге от дурацкого детского праздника в Ист-Хэмптоне с приглашенной Барбарой Стрейзанд.

Хотя что я знаю? Я уже мертвая. Мертвая избалованная соплячка. Как говорится, если ты такой умный, так чего же такой мертвый? Но, если вам все-таки интересно узнать мое мнение, мне кажется, что люди, как правило, заводят детей, когда угасает их собственный энтузиазм к жизни. Ребенок вновь пробуждает былой восторг, который мы когда-то испытывали в отношении… всего на свете. А еще через поколение наш энтузиазм подогревается внуками. Продолжение рода – нечто вроде ревакцинации вкуса к жизни. У моих же родителей сначала появилась пресыщенная и капризная я, потом – целая вереница сопливых приемышей, и наконец – скучающий, угрюмый Горан. Наглядная иллюстрация закона убывающей отдачи.

Как сказал бы мой папа: «Каждый зритель получает то представление, которого он ожидал». Что означает: если бы я больше ценила родителей и была благодарным ребенком, то, возможно, они представлялись бы лучшими родителями. В более широком смысле: если бы я проявляла чуть больше признательности за драгоценное чудо подаренной мне жизни, то и сама жизнь показалась бы намного лучше.

Наверное, именно поэтому бедняки благодарят мироздание за свою гадкую солянку с тунцом ДО ТОГО, как садятся за стол.

Если мертвые преследуют живых, то самих мертвых преследуют их собственные ошибки. Может, если бы я не была такой язвой, мои родители не пытались бы удовлетворить свои эмоциональные потребности, собирая коллекцию из обездоленных, неимущих детишек.

Когда водитель подъезжает к отелю, и швейцар подходит к машине, чтобы открыть нам дверь, я нажимаю Ctrl+Alt+B, проверяя шкаф в Барселоне, и вижу свою пропавшую розовую блузку. Я сразу же шлю сообщение горничной-сомалийке, прошу отправить мне блузку экспресс-почтой, чтобы я успела получить ее к романтическому рандеву с Гораном. Я даже хочу написать ей «спасибо», но не знаю, как это будет на ее языке.

Да, я знаю слово «рандеву». Знаю много умных слов, особенно для мертвой тринадцатилетней толстухи. Хотя, наверное, не так много, как кажется мне самой.

Мама вскрывает очередной позолоченный конверт и произносит:

– Итак, победителем становится…