Читать книгу "Проклятые"

XIX

Ты здесь, Сатана? Это я, Мэдисон. Только не думай, пожалуйста, что я всегда прямо-таки блистала умом. Наоборот, я совершила немало ошибок, и одной из самых серьезных из них было в корне неверное представление о том, что такое французские поцелуи.

Игре во французские поцелуи меня научили мои одноклассницы, мелкие мисс Шлю фон Шлюхски. В нашем швейцарском интернате, где я чуть не замерзла насмерть, но лишь содрала всю кожу с ладоней, учились три препротивных девчонки, которые всегда держались вместе. Все, как одна, Сучки Максучкин, Потаскушки Вандерпотаскуш и Шалавы О'Шалави, они говорили и по-английски, и по-французски с одинаковым бесцветным акцентом, как у GPS-навигатора в папином «ягуаре». Девицы ходили, ступая на внешнюю сторону стопы, и ставили ноги на одну линию, как бы перекрывая один шаг другим, чтобы всем было ясно, что они много лет занимались балетом. Они были практически неразлучны и все делали вместе: резали себя бритвами или помогали друг другу блевать. В нашем замкнутом интернатском мирке они пользовались дурной славой.

Однажды я сидела у себя в комнате и читала Джейн Остен, и тут эти трое постучались ко мне и спросили, можно ли войти.

Да, иногда у меня проявляются антисоциальные наклонности, вызванные многолетними наблюдениями за стараниями родителей угодить кинозрителям, но все-таки я не настолько груба, чтобы послать одноклассниц куда подальше. Нет, я отложила в сторонку «Доводы рассудка», пригласила этих трех мисс Блядюжек Блядю войти и предложила присесть на минутку на мою по-спартански простую, но удобную односпальную кровать.

Прямо с порога одна из них спросила:

– Ты знаешь игру во французские поцелуи?

Вторая спросила:

– Где твой банный халат?

Третья сказала:

– Только пообещай, что никому не расскажешь.

Конечно, я притворилась, будто мне любопытно. Но мне было ни капельки не интересно, однако по их просьбе я выдала им халат. Одна из мисс Потаскуний О'Потаскун вытащила из халата белый махровый пояс. Другая мисс Шлюшка Вандершлюх попросила меня лечь на спину, и я легла на кровать, глядя в высокий потолок. Третья мисс Проститу Макпроститу просунула махровый пояс мне под шею и завязала его узлом на моем нежном горле.

Больше из вежливости и врожденной учтивости, нежели из искреннего интереса, я спросила, для чего нужны эти приготовления. Это тоже часть игры? Игры во французские поцелуи? Мы все были в одинаковой школьной форме: темных юбках-шортах, кофтах с длинными рукавами, мокасинах с кисточками и коротких белых носочках. Нам всем было по одиннадцать-двенадцать лет. Что касается дня недели, если не ошибаюсь, это был вторник.

– Сейчас все узнаешь, – произнесла одна мисс Курва фон Курвенберг.

– Это будет… si bon[5]5
  Хороший, приятный (фр.).


[Закрыть], – сказала другая мисс Стервь Вандерстервен.

Третья добавила:

– Больно не будет, честное слово.

Я всегда была человеком доверчивым и открытым. Может быть, даже слишком доверчивым, когда дело касается мотивов и тайной выгоды других людей. Мне показалось, что было бы некрасиво подозревать своих одноклассниц в дурных намерениях, поэтому я выполняла их указания, не задавая вопросов. Девочки расположились вокруг меня на кровати. Первые две уселись по бокам, рядом с моими плечами. Третья осторожно сняла с меня очки и, держа их в руке, села возле моих ног. Девочки по бокам взялись за концы махрового пояса, завязанного свободным узлом на моей шее. Третья велела: тяните.

Пусть эта сцена станет наглядным примером, какие опасности подстерегают бесхитростных отпрысков бывших хиппи, бывших растаманов и бывших панк-рокеров. Пояс на шее затягивался все туже и не давал мне дышать, перекрывая не только доступ воздуха в легкие, но и приток крови к моему драгоценному мозгу, а я даже не протестовала. Перед глазами уже замелькали падающие звезды, я чувствовала, как лицо наливается кровью, пульс под ключицами бился как сумасшедший, но я и не думала сопротивляться. Ведь это всего лишь игра, которой меня учат сверстницы в супер-пупер привилегированной школе-интернате для девочек, расположенной в живописном и безопасном уголке швейцарских Альп. Несмотря на свою нынешнюю репутацию мисс Шлюхинд Шлюхенберг и Блудил Вандерблуд, эти девочки окончат школу и займут должности главного редактора британского «Вог», а если не сложится с «Вогом», то на крайняк – первой леди Аргентины. Этикет, протокол и правила хорошего тона вдалбливали в нас ежедневно. Такие благовоспитанные юные леди никогда не позволят себе ничего недостойного.

Под их натиском я представляла себя невинной гувернанткой из «Франкенштейна», несправедливо приговоренной к казни через повешение за убийство ее подопечного, совершенное ожившим чудовищем, которого создал безумный ученый. Петля затягивалась на шее, я уже задыхалась и представляла туго зашнурованные корсеты с китовым усом. Затяжную смерть от чахотки. Опиумные притоны. Я воображала обмороки, головокружения и обширные передозировки лауданума. Я стала Скарлетт О'Харой, и сильные руки Ретта Батлера сжимали мне шею, пытаясь выдавить из меня вместе с воздухом всю любовь к благородному Эшли Уилксу. Мои пальцы судорожно вцепились в простыню, голос сделался хриплым от напряжения, и я закричала, как Кэти Скарлетт О'Хара:

– Вы пьяный идиот, руки прочь!

Перед глазами, заполняя все вокруг, продолжали мелькать падающие звезды, кометы и метеоры всевозможных цветов: красные, синие и золотые, а потолок опускался все ниже и ниже. Еще через пару секунд мне показалось, будто мое сердце уже не бьется, и я почти касалась носом потолка, который раньше находился так высоко. Мое сознание как бы отделилось от тела и парило в воздухе, глядя сверху на мою кровать и девчонок на ней.

Звонкий девчоночий голос произнес:

– Быстрее, целуйте ее кто-нибудь!

Голос доносился откуда-то сзади. Я обернулась и увидела, что все еще лежу на кровати, а махровый пояс халата по-прежнему туго затянут у меня на шее. Мое лицо было белым, как мел, а две девочки, сидевшие по бокам от меня, продолжали тянуть за концы пояса.

Девочка, сидевшая около моих ног, воскликнула:

– Хватит тянуть, целуйте!

Другая ответила:

– Фу…

Их голоса звучали приглушенно, смутно, словно на расстоянии в несколько миль.

Третья девочка, около моих ног, нацепила мои очки на свой самодовольно задранный нос. Взмахнув ресницами и кокетливо покачав головой, она произнесла:

– Все посмотрите на меня… Я жирная и уродливая дочурка тупой кинозвезды… Моя фотография была на обложке идиотского журнальчика «Пипл»…

И все три мисс Фифы фон Фифа захихикали.

Если вы позволите мне минутку самоуничижительного позора, я и вправду выглядела ужасно. Кожа на щеках припухла и стала рыхлой, как абрикосовое суфле. Глаза превратились в узкие щелочки и казались такими же остекленевшими, как глазированная поверхность не в меру карамелизированного крем-брюле. Хуже всего, что мои губы раскрылись, и язык почти вывалился изо рта, зеленый, как сырая устрица. Мое лицо, от лба до подбородка, приобрело разные оттенки от алебастрово-белого до светло-голубого. Отложенный экземпляр «Доводов рассудка» валялся на покрывале рядом с моей посиневшей рукой.

Я парила под потолком, наблюдая за происходящим внизу так же отрешенно, как моя мама шпионит за горничными через камеры видеонаблюдения и регулирует освещение посредством удаленных команд на ноутбуке, и не чувствовала ни тревоги, ни боли. Не ощущала вообще ничего. Внизу три девчонки развязали матерчатый пояс на моей шее. Одна просунула руку мне под голову и слегка откинула ее назад, а другая глубоко вздохнула и наклонилась ко мне. Ее губы накрыли мои посиневшие губы.

Да, я знаю, что такое предсмертное состояние, однако тогда меня больше всего волновала сохранность очков. Девочка, сидевшая около моих ног, так и не сняла с себя мои очки для чтения.

Она быстро проговорила:

– Дуй. Со всей силы.

Та девочка, что наклонилась ко мне… когда она начала вдувать воздух мне в рот, я как будто рухнула с потолка и приземлилась в собственное тело. Губы той девочки прижимались к моим губам, и я почувствовала, что опять нахожусь в своем теле, распростертом на кровати. Я закашлялась. Горло болело. Три девочки рассмеялись. Моя крошечная спальня, мои потрепанные экземпляры «Грозового перевала», «Нортенгерского аббатства» и «Ребекки» – все вокруг сверкало и искрилось. Тело было как будто наэлектризовано, оно звенело и трепетало, как в ту ночь, когда я ходила голой по снегу. Каждая клеточка тела наполнилась новой жизненной силой.

Одна из Шлю-Шлю Вандершлюхес, та, что вдувала воздух мне в рот, произнесла:

– Это называется «поцелуй жизни».

У нее изо рта пахло мятной жвачкой.

Вторая сказала:

– Это игра во французские поцелуи.

Третья спросила:

– Хочешь еще?

Я подняла дрожавшие руки, прикоснулась холодными пальцами к горлу, где махровый пояс все еще лежал поперек освобожденных артерий, наполнившихся новым пульсом, и слабо кивнула.

– Да…

Словно обращаясь к самому мистеру Рочестеру, я прошептала:

– О, боги, да. Эдвард, прошу тебя. Да.

XX

Ты здесь, Сатана? Это я, Мэдисон. Говорят, что мир тесен… а в аду и вовсе какая-то вечная встреча сограждан. У меня ощущение, будто все меня знают, и я тоже всех знаю. И вправду похоже на встречу выпускников в моей школе-интернате, когда по всей территории бродят старые клюшки с затуманенными глазами. Куда ни глянь, всюду знакомые лица.

Мой папа сказал бы: «Если съемки проходят на улице, будьте готовы к дождю». Что означает: никогда не знаешь, что приготовила тебе судьба. Вот я пытаюсь заманить к себе в ад какую-то канадскую девочку, больную СПИДом, а уже в следующее мгновение вижу своего возлюбленного Горана в соблазнительном розовом комбинезоне вроде как с номером социального страхования, вышитом на груди. Даже не озаботившись снять гарнитуру с новенькой модной стрижки под пажа, я вскакиваю из-за стола и ныряю в толпу вновь прибывших, разгребая руками толщу упитанных, свежеумерших туристов, забрызганных собственной ядовитой омаровой рвотой. Уже через несколько секунд мои руки безнадежно запутываются в ремешках фотоаппаратов, шнурах от солнцезащитных очков и гирляндах из искусственных цветов. Я буквально тону в этих склизких миазмах дешевого кокосового молочка для загара и кричу:

– Горан!

Я задыхаюсь, барахтаясь в плотном потоке туристов, умерших от пищевого отравления, и кричу:

– Подожди, Горан! Стой!

Непривыкшая к туфлям на шпильках, запутавшись в проводе собственной гарнитуры, я спотыкаюсь и падаю прямо в бурлящую толпу.

Чья-то рука внезапно хватает меня за кофту. Рука в черном кожаном рукаве. Арчер спасает меня, вытаскивая из вялотекущего потока мертвых туристов, бредущих куда-то, как стадо коров.

Под пристальным взглядом Бабетты и Леонарда я объясняю:

– Мой парень… он только что был здесь.

Паттерсон помогает мне выпутаться из провода.

– Успокойся, – говорит Бабетта.

Она сообщает, что нужно просто подмазать демонов леденцами на палочках или шоколадными батончиками. Если Горан попал в ад недавно, его личное дело найдется легко. Бабетта уже тащит меня за руку в другую сторону, к выходу из кол-центра. Она ведет меня по коридорам, по каменным лестницам, мимо дверей и скелетов, мимо арочных ниш, обрамленных черной бахромой спящих летучих мышей, по высоченным мостам и по сырым и промозглым туннелям, но всегда оставаясь в пределах огромного улья штаб-квартиры загробного мира. Наконец мы подходим к какой-то заляпанной кровью стойке. Бабетта расталкивает локтями проклятые души, стоящие в очереди, вынимает из сумочки шоколадный батончик с арахисом «Абба-Заба» и протягивает его сидящему за столом демону, получеловеку-полусоколу с хвостом ящерицы, поглощенному разгадыванием кроссворда.

– Привет, Акибель, – обращается она к нему. – Что у тебя есть на новенького по имени…

Бабетта выжидательно смотрит на меня.

– Горан. Горан Спенсер, – говорю я.

Соколо-ящеро-человеко-чудовище поднимает голову от кроссворда, смачивает грифель карандаша влажным раздвоенным языком и произносит:

– Авария в энергосистеме. Слово из шести букв.

Бабетта смотрит на меня. Поправляет мне челку ногтями, чтобы она упала прямо на лоб, и спрашивает:

– Как он выглядит?

Горан с его мечтательными глазами вампира и низким выпуклым лбом пещерного человека. Горан с угрюмо поджатыми пухлыми губами и непослушными волосами, с неизменно презрительной усмешкой и манерами брошенного сироты. Мой молчаливый, враждебный, ходячий скелет. Мой любимый. У меня просто нет слов. С беспомощным вздохом я говорю:

– Он… смуглый. – И быстро добавляю: – И грубый.

Бабетта поясняет:

– Это пропавший парень Мэдди.

Я густо краснею и возражаю:

– Он условно мой парень. Мне всего тринадцать лет.

Демон Акибель поворачивается на стуле к пыльному экрану компьютера. Соколиными когтями он нажимает Ctrl+Alt+F. Когда на экране появляется мигающий зеленый курсор, демон набирает запрос: «Спенсер, Горан», – и жмет на клавишу ввода когтем на указательном пальце.

В тот же миг чей-то палец стучит меня по плечу. Человеческий палец. Хрупкий старческий голос произносит:

– Ты малышка Мэдди?

Стоящая у меня за спиной сгорбленная старушка спрашивает:

– Ты, случайно, не Мэдисон Спенсер?

Демон сидит, подперев подбородок руками. Опираясь локтями на стол, он глядит на экран компьютера и ждет. Нетерпеливо постукивая когтем по краю клавиатуры, демон возмущается:

– Ненавижу этот чертов дозвон по модему! Как будто у нас все еще ледниковый период.

Через пару секунд он вновь берет в руки газету с кроссвордом.

– Карточная игра. Восемь букв. Первая «к».

Старушка, стучавшая меня по плечу, продолжает смотреть на меня сияющими глазами. Ее пушистые волосы, белые, как вата, скручены в тугие кудряшки. Голос дрожит.

– Телефонисты сказали, что ты можешь находиться здесь. – Она улыбается, демонстрируя полный рот жемчужно-белых зубных протезов. – Я Труди. Миссис Альберт Маренетти? – Ее интонация делается вопросительной.

Демон колотит соколиным когтем по боковой стенке компьютерного монитора и ругается себе под нос.

Да, все мои помыслы заняты поисками Горана, предмета моих романтичных девичьих грез, но я все-таки НЕ ЗАБЫВАЮ об эмоциональных потребностях других людей. Особенно тех, кто недавно скончался после продолжительной неизлечимой болезни. Я обнимаю эту миниатюрную сгорбленную старушку и радостно восклицаю:

– Миссис Труди! Из Колумбуса, штат Огайо! Конечно, я вас помню! – Я легонько чмокаю ее в напудренную морщинистую щечку. – Как ваш рак поджелудочной железы?

Сообразив, что мы явно не в той ситуации, чтобы задавать подобные вопросы, – мы обе мертвы и обречены на вечные муки в аду, – я спешу добавить:

– Как я понимаю, не очень.

Старушка глядит на меня, ее голубые, как небо, глаза влажно блестят.

– Ты была так добра, так терпеливо со мной разговаривала. – Ее старушечьи пальцы легонько щиплют меня за обе щеки. Зажав в ладонях мое лицо, она пристально смотрит на меня и продолжает: – И поэтому перед самой последней поездкой в хоспис я сожгла церковь.

Мы обе смеемся. Громко и от души. Я знакомлю миссис Труди с Бабеттой. Демон Акибель стучит когтем по клавише ввода, снова, снова и снова.

Пока мы ждем, я хвалю миссис Труди за выбор обуви: черные мягкие туфли без пятки, на низком каблуке. Она сама в темно-сером твидовом костюме и нарядной тирольской шляпке из серого фетра с красным пером, лихо заткнутым за ленту на тулье. Отличный наряд. Такой ансамбль будет выглядеть свежо и элегантно даже по прошествии вечности в преисподней.

Бабетта пытается поторопить демона, размахивая у него перед носом шоколадным батончиком «Пирсон» с орехами и соленой карамелью. Она говорит:

– А можно быстрее? Мы не можем ждать целую вечность!

Люди, стоящие в очереди, издают слабые смешки.

– Это Мэдисон, – поясняет Бабетта, представляя меня присутствующим. Она обнимает меня за плечи и подводит поближе к стойке. – Только за последние три недели наша Мэдди увеличила численность проклятых душ, поступающих в ад, на целых семь процентов!

По толпе проносится шепоток.

К нам подходит какой-то старик. В полосатом шелковом галстуке-бабочке. Он держит шляпу в руках и спрашивает у меня:

– Вы, случайно, не Мэдисон Спенсер?

– Она самая! – отвечает ему миссис Труди, улыбается мне и стискивает мою руку костлявыми пальцами.

Глядя на этого старика с мутными от катаракты глазами и худыми дрожащими плечами, я говорю:

– Подождите, я сама угадаю… Вы мистер Хэлмотт из Бойсе, штат Айдахо?

– Во плоти, – отвечает старик. – Или как это тут называется, я не знаю.

Он так явно доволен, что аж зарумянился.

Застойная сердечная недостаточность, насколько я помню. Я жму ему руку и произношу:

– Добро пожаловать в ад!

За стойкой, рядом со столом демона, оживает матричный принтер. Зубчатые колесики разматывают бумажный рулон из пыльного лотка непрерывной подачи. Бумага давно пожелтевшая, хрупкая с виду. Каретка принтера с грохотом движется взад-вперед, выбивая строчку за строчкой на перфорированном листе.

Бабетта все еще обнимает меня за шею, ее ладонь почти касается моей щеки. Рукав ее блузки задрался, обнажив темно-красные линии на внутренней стороне запястья. От манжеты до основания ладони тянется ряд воспаленных шрамов, как будто совсем свежих.

Да, я знаю, что самоубийство – смертный грех, но Бабетта всегда утверждала, что ее прокляли за белые туфли после Дня труда.

Мистер Хэлмотт и миссис Труди радостно мне улыбаются, а я смотрю то на шрамы от самоубийства Бабетты, то на ее смущенную ухмылку.

Бабетта убирает руку с моего плеча, поправляет рукав, чтобы скрыть свою тайну, и вздыхает:

– Ну да. Вот такая «Прерванная жизнь».

Демон вырывает страницу из принтера и швыряет ее на стол.

XXI

Ты здесь, Сатана? Это я, Мэдисон. В последний раз я видела своего любимого Горана в ночь вручения премии «Оскар». Если ад – это действительно место для раскаяния и воспоминаний, как утверждали древние греки, то я уже потихонечку начала делать и то, и другое.

Мы с Гораном вальяжно валялись на ковре перед большим телевизором в гостиничном номере, среди остывших остатков поданной в номер еды. Я раскурила косяк, набитый лучшей гибридной травой, которую слямзила у родителей, затянулась и предложила вонючую папиросу предмету своего детского обожания. На мгновение наши пальцы соприкоснулись, точно как это описано у Джуди Блум. Мы почти на притронулись друг к другу, разве что самыми кончиками пальцев, как Бог и Адам на потолке Сикстинской капеллы, но между нами проскочила искра жизни – или просто разряд статического электричества.

Горан взял косяк и глубоко затянулся. Он стряхнул пепел прямо на тарелку с недоеденным чизбургером и горкой уже зачерствевшего картофеля фри. Мы оба сидели молча, задерживая дым в легких. Будучи романтическими анархистами, мы совершенно не приняли во внимание, что это был номер для некурящих. По телевизору кому-то вручали «Оскара». Кто-то кого-то благодарил. Потом включилась реклама туши для ресниц.

Я выдохнула и закашлялась. Я все кашляла, кашляла и никак не могла остановиться. Наконец мне удалось дотянуться до стакана с апельсиновым соком, стоявшего на подносе рядом с тарелкой остывших куриных крылышек. В номере пахло, как на всех вечеринках, которые мои родители устраивают для съемочной группы в последний день съемок. Каннабисом, картофелем фри и паленой бумагой для самокруток. Каннабисом и застывшим шоколадным фондю. В телевизоре по пустынным солончакам мчался роскошный европейский седан, выписывал виражи между оранжевыми дорожными конусами. За рулем сидит знаменитый киноактер, и я никак не могу понять: то ли это очередная реклама, то ли отрывок из номинированного фильма. Потом знаменитая актриса пьет диетическую газировку известной марки, и опять непонятно, это фильм или реклама? Даже самые быстрые автомобили движутся словно в замедленной съемке. Моя рука тянется к тарелке с остывшими чесночными гренками, и Горан вставляет мне между пальцами дымящийся косяк. Я затягиваюсь горьким дымом и отдаю сигарету обратно. Тянусь к тарелке с исходящими паром, маслянистыми, аппетитными креветками, но касаюсь лишь гладкого стекла. Мои ногти скребут по прозрачному барьеру.

Горан смеется, извергая серые облака кислого дурманного дыма.

Мои креветки, такие заманчивые и аппетитные с виду, всего лишь телереклама какого-то ресторана морепродуктов. Вкусные, хрустящие и совершенно недосягаемые. Просто дразнящий мираж на экране с высокой четкостью изображения.

В телевизоре медленно вертятся гигантские гамбургеры, в них такое горячее мясо, что оно еще пузырится и брызжет жиром. Ломтики сыра плавятся, растекаясь по контурам раскаленных говяжьих котлет. Реки расплавленной сливочной помадки тянутся по горному кряжу из ванильного мороженого под жестоким градом измельченного арахиса. Вьюга из сахарной пудры вьется над глазированными пончиками. Пицца сочится томатным соусом, за ее ломтиком текут белые клейкие нити моцареллы.

Горан отбирает у меня косяк. Делает очередную затяжку и запивает ее шоколадным молочным коктейлем.

Снова взяв в рот влажный кончик нашего общего косяка, я пытаюсь уловить вкус слюны моего любимого. Трогаю языком мокрые складки бумаги и чувствую вкус шоколадного печенья, украденного из мини-бара. Я ощущаю привкус искусственно ароматизированных леденцов – лимонных, вишневых, арбузных, – которые нам запрещают, потому что от них разрушаются зубы. И вскоре под всей этой сладостью мои вкусовые рецепторы находят нечто землистое, грубое и настоящее: слюну моего угрюмого бунтаря, мужчины-мальчишки, чуть отдающий гнильцой запашок моего сурового Хитклиффа. Моего грубого дикаря. Я наслаждаюсь этим едва уловимым вкусом, как закуской к банкету из грядущих влажных поцелуев Горана. В тлеющей гандже явственно ощущается послевкусие его шоколадного молочного коктейля.

В телевизоре корзина с начос, щедро посыпанными измельченными оливками и залитыми сальсой, как кровью, растворяется и превращается в красивую женщину. На женщине красное платье – хотя, наверное, оранжевое, – к лифу приколота лента. Лента розовая, как нарезанные крупными ломтиками помидоры. Женщина говорит:

– Претенденты на премию «Оскар» в номинации лучший фильм года…

Женщина на экране – моя мама.

Я поднимаюсь и стою, чуть пошатываясь, над остатками трапезы и Гораном. Спотыкаясь, я бреду в ванную. Там я разматываю рулон туалетной бумаги – целые мили и мили бумаги, – сминаю ее в два комка, более-менее одинаковых по размеру, и запихиваю их под кофту на груди. В зеркале над раковиной мои глаза кажутся красными, будто налитыми кровью. Я встаю боком к зеркалу и изучаю свой новый грудастый профиль. Потом вытаскиваю из-под кофты бумагу и спускаю ее в унитаз – в смысле, бумагу, не кофту. Боже, как же меня растопырило! Кажется, я провела в этой ванной уже много лет. Несколько десятилетий. Целую вечность. Я открываю шкафчик около раковины и достаю длинную полоску презервативов с Хелло Китти. Выхожу из ванной и предстаю перед Гораном с лентой презервативов, обмотанной вокруг шеи, как боа из перьев.

В телевизоре крупным планом – мой папа, сидящий в зале, в партере, прямо у прохода. Это его любимое место, чтобы можно было тайком смыться в буфет и выпить мартини, пока на сцене вручают награды за всякую скучную иностранную хрень. На самом деле прошло всего несколько секунд. Все аплодируют. Я стою в дверях ванной и изображаю глубокий поклон.

Горан отвлекается от телевизора и смотрит на меня. Его глаза светятся красным, он сильно кашляет. Алый соус из морепродуктов размазан по подбородку. Рубашка заляпана липкими каплями соуса тартар. Воздух в номере плотный, туманный, подернутый дымкой.

Я завязываю ленту презервативов узлом на шее и говорю, затянув узел потуже:

– Хочешь, сыграем в игру? Тебе нужно будет всего лишь подуть мне в рот. – Я делаю шаг вперед, подхожу ближе к любимому и поясняю: – Это называется «Игра во французские поцелуи».