Читать книгу "Проклятые"

XIV

Ты здесь, Сатана? Это я, Мэдисон. Знаю, ты думаешь, что я просто богатенькая избалованная девчонка, которой не пришлось работать ни дня в ее жизни. В свое оправдание могу с гордостью сообщить, что недавно устроилась на постоянную работу. Настоящую работу при полной занятости. Теперь буду трудиться как проклятая – прошу прощения за плохой каламбур. Дальше пойдут всякие бессвязные отрывки, так что будем считать мой рассказ импрессионистской нарезкой. Один день из жизни в загробном мире.

Как я понимаю, в аду можно выбрать одну карьеру из двух. Вариант первый: устроиться на один из тех сайтов, которые, как все полагают, делаются в России или Бирме, где голые мужчины и женщины смотрят в камеру совершенно пустыми, остекленевшими глазами, облизывают себе пальцы и вставляют в свои выбритые ву-ву и жо-жо навазелиненные пластиковые модели самолетов или кормовые бананы. Или же улыбаются фальшиво и пьют собственную мочу из хрустальных фужеров. Все дело в том, что ад производит примерно 85 процентов всего порноконтента в нынешнем Интернете. Демоны попросту вешают на стену старую грязную простынь в качестве фона, бросают на пол поролоновый матрас, и ты должна извиваться на нем, засовывать в себя что ни попадя и общаться в веб-чате в реальном времени, отвечая на сообщения живых извращенцев со всего мира.

Честное слово, я не настолько отчаянно нуждаюсь во внимании. Я не из тех исстрадавшихся детишек предподросткового возраста, которые чуть ли не ходят в футболках с крупной надписью на груди: «СПРОСИ, КАК МЕНЯ ИЗНАСИЛОВАЛИ» или «СПРОСИ МЕНЯ О МОЕМ АЛКОГОЛИЗМЕ».

У ада есть маленький грязный секрет: демоны постоянно следят за тобой. Если ты дышишь их воздухом, если просто болтаешься без дела, сильные мира сего все фиксируют, а потом непременно потребуют расплатиться. Да, это несправедливо, но демоны взимают плату за проживание. Счетчик крутится постоянно, и у тебя копятся годы дополнительных адских мучений, – так сказала Бабетта, которая, как выясняется, раньше работала с документацией поступающих грешников, пока ей не пришлось уйти в отпуск по причине временной нетрудоспособности из-за стресса и вернуться в свою клетку, чтобы немного передохнуть от бумажных дел. Бабетта говорит, что большинство грешников осуждены всего лишь на несколько вечностей, но у них набегает дополнительный срок просто потому, что они занимают место в аду. Все равно что превысить лимит по кредитной карте или случайно влететь на своем самолете во французское воздушное пространство: пересекаешь границу, и время пошло. Счетчики крутятся, и однажды вам выставят огромный счет.

Драгоценности и наличные деньги здесь не стоят вообще ничего. Валюта – это конфеты, и зефирные подушечки всегда принимаются в качестве взятки, а также оплаты любого долга. Яркие карамельки ценятся как рубины и изумруды. Есть в аду и своя мелочь: «снежки» из попкорна… лакрица… фигурная помадка из съедобного воска… Они валяются под ногами и вообще никому не нужны.

Может быть, мне не следовало вам этого говорить – здешний рынок труда и без того переполнен, – но, если вам все-таки хочется зарабатывать на шоколадки с ментолом, надо выбрать себе занятие и начать вкалывать.

Хотя вы-то наверняка не умрете – нет, только не вы! – после всех принятых антиоксидантов и пробежек вокруг пруда. Ха!

Если же вам очень не хочется провести вечность, пихая себе в задний проход разнообразные твердые предметы на каком-нибудь захудалом порносайте, посещаемом миллионами мужиков с серьезными проблемами в интимной сфере, тогда вам прямая дорогая в телефонный маркетинг. Это вторая карьера, какую можно выбрать в аду. Да, это значит сидеть за столом, локоть к локтю с товарищами по несчастью, такими же грешниками, обреченными на мучения, – причем этот стол простирается до горизонта в обе стороны, – и нести всякий бред в микрофон головной гарнитуры.

В чем заключается моя работа? Темные силы высчитывают, где на земле прямо сейчас начинается время ужина, и компьютер автоматически набирает телефонные номера, чтобы я отрывала людей от еды. У меня нет задачи им что-нибудь продать, я просто прошу уделить мне пару минут и принять участие в маркетинговом исследовании, выявляющем потребительские предпочтения в области жевательной резинки. Зубных эликсиров. Пропитанных смягчающим кондиционером салфеток для машинной стирки. Я надеваю телефонную гарнитуру и действую по отработанной схеме возможных ответов. Но самое главное, я разговариваю с живыми людьми – точно такими же, как вы сами, – которые живут, дышат и даже не подозревают, что я мертва и звоню им из загробного мира. Уж поверьте мне на слово, подавляющее большинство маркетологов, донимающих вас нежелательными звонками, уже мертвы. Как и почти все модели на порносайтах.

Конечно, это не хирургия головного мозга и не налоговые законы, но все равно это лучше, чем пихать себе в жо-жо разноцветные восковые мелки на каком-нибудь тухлом сайте под названием «Озабоченная малолетка ублажается школьными принадлежностями [sic]».

Устройство автоматического набора соединяет меня с кем-нибудь из живых, и я говорю:

– Мы проводим маркетинговое исследование для повышения качества обслуживания потребителей жевательной резинки в вашем регионе… У вас найдется минутка, чтобы ответить на несколько вопросов?

Если живой собеседник бросает трубку, компьютер соединяет меня со следующим абонентом. Если живой человек отвечает на мои вопросы, я задаю их по схеме, согласно инструкции спрашивать как можно больше. У каждого сотрудника кол-центра есть заламинированный список вопросов, и несть им числа. Смысл в том, чтобы навязываться респонденту, каждый раз умоляя ответить на еще только один вопросик, пожалуйста… пока собеседник не психанет, и его настроение, а значит, и ужин не будут испорчены.

Если вы умерли и оказались в аду, у вас есть выбор: либо заняться чем-то банальным и скучным, при этом изображая предельную серьезность, например, исследовать рынок на предмет предпочтений в использовании канцелярских скрепок. Либо делать что-то серьезное, но со скучающим видом, например, с отрешенным лицом класть дерьмо на хрустальное блюдо и вкушать его чайной серебряной ложечкой – в смысле, дерьмо, а не блюдо.

Если вы спросите моего папу о выборе профессиональной карьеры, он ответит вам так: «Не бегите навстречу инфаркту». Что означает: не перетруждайтесь, поберегите себя. Ни одна работа не вечна. В общем, расслабьтесь и отдыхайте почаще.

Помня этот совет, я позволяю себе отвлечься. Пока голодные живые люди думают, как бы скорее прервать наш пустой разговор и вернуться за стол, где уже остывает жаркое, я размышляю о маме. Может быть, мама вела бы себя по-другому, если бы знала, что мне остается жить менее сорока восьми часов? Если бы мама знала о моей скорой кончине, она все равно поскупилась бы мне на подарок ко дню рождения и вручила бы вместо нормального подарка свой пакет с сувенирами по случаю вручения премии «Оскар»? Если бы мама знала, что мое время уже на исходе, и почти весь песок пересыпался в нижнюю колбу песочных часов…

Расспрашивая голодных людей об их предпочтениях относительно зубной нити, я вспоминаю, как в раннем детстве думала, что Соединенные Штаты Америки будут и дальше добавлять к себе новые штаты, пришивая все больше и больше звезд к нашему флагу, пока мы не завладеем всем миром. В смысле, зачем останавливаться на пятидесяти? Зачем останавливаться на Гавайях? Мне казалось естественным, что Япония и Африка тоже когда-нибудь превратятся в отдельные звезды на нашем флаге. В прошлом мы оттеснили настырных навахо и ирокезов, и на их место пришли калифорнийцы и техасцы. То же самое можно проделать с Израилем и Бельгией и наконец-то достичь всеобщего мира. Когда ты ребенок, то действительно веришь, что вот станешь большим и взрослым – вытянешься до небес, отрастишь себе мышцы и грудь, – и все проблемы решатся сами собой. Моя мама, наверное, так и не повзрослела: она постоянно скупает дома в разных городах мира. То же самое касается папы: он вечно спасает несчастных детишек, которые будут ему благодарны, ищет их в самых жутких местах вроде какого-нибудь Дарфура и Батон-Ружа.

Проблема в том, что несчастные детишки не особенно горят желанием спасаться. Мой брат из Руанды, пробывший мне братом часа два, не более, сбежал с моей банковский картой. Моя младшая сестра из Бутана, пробывшая мне сестрой один день, продолжала горстями глотать ксанакс, которым ее так охотно снабжала мама… и стала законченной наркоманкой. Ничего невозможно сберечь. Опасности подстерегают на каждом шагу. Даже наши дома в Гамбурге, Лондоне и Маниле пустуют, искушают грабителей, привлекают к себе ураганы и собирают пыль.

А Горан? Если судить по тому, чем обернулось это усыновление, его спасение вряд ли можно назвать крупным успехом.

Да, я замечаю логические неувязки в рассуждениях родителей, но если я вся такая талантливая и одаренная, то почему же из стольких писателей я читаю лишь Эмили Бронте, Дафну Дюморье и Джуди Блум? Почему перечитывала «Навеки твоя Эмбер» двести раз? Нет, правда, будь я по-настоящему умной, я была бы живой и худенькой, а моя история представляла бы собой сплошное, эпически длинное посвящение Марселю Прусту.

Вместо этого я сижу на телефоне и расспрашиваю какую-то глупую тетеньку из живых, какой цвет ватных палочек лучше всего подойдет к интерьеру ее ванной комнаты. Прошу оценить по десятибалльной шкале следующие ароматы блеска для губ: теплый мед… шафрановый бриз… океанская мята… лимонное сияние… синий сапфир… сливочная роза… терпкий уголек… и интимная ягода.

Что касается моей проверки на полиграфе, Бабетта считает, что пока можно выдохнуть. Обработка результатов может занять целую вечность. Пока мы не получим ответа, надо просто держаться и выполнять свою работу. Леонард расспрашивает кого-то о сортах туалетной бумаги. Рядом с ним сидит Паттерсон в футбольной форме и проводит опрос о средствах от комаров. Арчер прижимает гарнитуру к щеке, чтобы не помять свой ирокез, и выясняет мнение избирателей о каком-то кандидате на государственный пост.

По словам Бабетты, в ад попадает 98,3 процента юристов. Сравните с 23 процентами фермеров, осужденных на вечные муки. Также в ад отправляются около 45 процентов владельцев предприятий розничной торговли и 85 процентов создателей программного обеспечения для компьютеров. Наверное, некое малое количество политиков и возносится на небеса, но, с точки зрения статистики, геенна огненная уготована всем ста процентам. То же самое верно для журналистов и рыжих. По какой-то неясной причине люди, чей рост не дотягивает до пяти футов и одного дюйма, попадают в ад чаще. Как и люди с индексом массы тела выше 0,0012. Бабетта без устали сыплет цифрами статистических данных, и можно подумать, что она аутистка. Но нет. Раньше Бабетта занималась оформлением документов для прибывающих душ и поэтому знает, что блондинок в аду в три раза больше, чем брюнеток. Вероятность заполучить вечное проклятие почти в шесть раз выше у тех, кто по окончании школы проучился в каком-нибудь вузе не менее двух лет. Как и у тех, чей годовой доход превышает семизначное число.

Держа в уме эти сведения, я подсчитываю примерную вероятность того, что мои мама с папой присоединятся ко мне навсегда. Получается около 165 процентов.

Кстати, я понятия не имею, какой может быть аромат у «интимной ягоды».

У меня в гарнитуре трещит голос старухи, бубнящей о вкусе жевательной резинки под названием «Буковый желудь», и даже по телефону я чувствую вонь от мочи девятисот ее кошек. Старушечье дыхание влажно булькает и хрипит, вырываясь из горла; она шепелявит из-за плохо подогнанных зубных протезов, кричит, потому что оглохла от старости, и отвечает на мои вопросы так охотно, как никто прежде. По моей схеме опроса мы уже на двенадцатом уровне: тема четыре, вопрос семнадцать. Ароматизированные зубочистки… убиться веником.

Я спрашиваю, приобрела бы она зубочистки с искусственной пропиткой, придающей им вкус шоколада? Или говядины? Или яблока? И тут я понимаю, как отчаянно одинока эта старушка. Может быть, я единственный человек, с которым она общалась за целый день, и ее вовсе не беспокоит, что мясной рулет или рисовый пудинг остывает перед ней на тарелке, потому что больше всего на свете она изголодалась по живому общению.

Даже работая в телефонном маркетинге, не надо показывать, что тебе это нравится. Если не выглядеть несчастной страдалицей, демоны посадят тебя рядом с кем-то, кто постоянно свистит. А потом – рядом с кем-то, кто постоянно портит воздух.

Из ответов на уже заданные вопросы я знаю, что старушке восемьдесят семь лет. Она живет одна в собственном доме. У нее трое взрослых детей, они живут далеко от нее, на расстоянии пятисот миль и более. Старушка смотрит телевизор по семь часов в день и прочитала четырнадцать дамских романов за последний месяц.

Просто чтобы вы знали, если решите заняться в аду телефонным маркетингом, а не съемками для порносайтов: те зачуханные Извращенчики Вандеризраты, которые пишут вам сообщения в чате одной рукой, а другой ублажают себя, – по крайней мере, эти уроды не разобьют вам сердце. В отличие от патологически одиноких стариков и инвалидов, кого вы расспрашиваете о средстве для мытья окон, которое не оставляет разводов на стеклах.

Я слушаю эту грустную старушку, и мне очень хочется ее утешить. Сказать ей, что смерть не так уж плоха. Даже если в Библии написана правда, и легче пропихнуть верблюда через игольное ушко, чем попасть в рай, в аду все не так страшно. Конечно, вам угрожают демоны, и пейзаж здесь весьма противный, зато у старушки будет возможность познакомиться с новыми людьми. Судя по коду 410, она живет в Балтиморе, так что даже если она умрет и попадет прямиком в ад, где ее сразу же расчленит и сожрет Пшеполдница или Юм Кимиль, для нее это не станет культурным шоком. Возможно, она вообще не заметит разницы. Поначалу уж точно.

Также мне хочется ей сказать, что если она любит читать, то ей понравится быть мертвой. Читая большинство книг, ты себя чувствуешь этаким трупом. В книгах все… завершенное и окончательное. Да, Джейн Эйр – вечный и нестареющий персонаж, но сколько бы раз ты ни читала эту проклятую книгу, Джейн всегда выходит замуж за грубого, обезображенного огнем мистера Рочестера. Она никогда не поступит в Сорбонну, не получит диплом по изготовлению французской керамики, не откроет шикарное бистро в нью-йоркском Гринвич-Виллидже. Можно сколько угодно перечитывать эту книгу Бронте, но Джейн Эйр не сделает операцию по смене пола и не станет крутым ниндзя-убийцей. И самое печальное: она сама верит в то, что она настоящая. Джейн – всего лишь типографская краска, отпечатанная на страницах, но она считает себя абсолютно реальным, живым человеком. Она убеждена, что у нее есть свобода воли.

Я слушаю эту восьмидесятисемилетнюю старушку, которая плачется о своих многочисленных болячках, и мне очень хочется посоветовать ей просто бросить все и умереть. Сыграть в ящик. Забудьте о зубочистках. Забудьте о жвачке. Больно не будет, клянусь. Наоборот, после смерти ей станет гораздо лучше. Посмотрите на меня, вот что мне хочется ей сказать: мне всего лишь тринадцать, а смерть – это чуть ли не самое лучшее, что со мной приключилось.

И еще я бы ей посоветовала обуть прочные туфли темного цвета на низком каблуке. Перед тем, как дать дуба.

– Вот, это тебе, – слышу я чей-то голос. Рядом со мной стоит Бабетта со своей поддельной сумочкой «Коуч», прямой юбкой и пышной грудью. В одной руке она держит туфли на шпильках. – Взяла у Дианы Вриланд. Надеюсь, они подойдут по размеру.

Бабетта кладет туфли мне на колени.

В наушниках продолжает рыдать старушка из Балтимора.

Туфли из лакированной кожи серебристого цвета, с ремешками на щиколотках, декоративными пряжками в стразах и высоченными каблуками. На таких каблуках мне уже не страшны тараканы. Я никогда не носила подобные туфли, потому что выглядела бы в них слишком взрослой, и тогда моя мама казалась бы СОВСЕМ старой. Дурацкие туфли. Неудобные, непрактичные, слишком нарядные и очень взрослые.

Под жалобный голос старушки, бубнящий в наушниках, я снимаю мокасины и обуваю серебристые туфли.

Да, я прекрасно осознаю, что есть множество веских причин, по которым мне следует вежливо, но твердо отказаться от этих туфель… Но мне они НРАВЯТСЯ. И они мне подходят.

XV

Ты здесь, Сатана? Это я, Мэдисон. Думаю, что я выражаюсь не слишком запутанно, но с этой минуты я разрешаю себе надеяться. Честное слово, я ставлю крест на любой постановке крестов. Я просто не создана для того, чтобы до конца вечности выступать в роли отчаявшейся, разочарованной во всем страдалицы без всяких стремлений, которая только и делает, что валяется в кататоническом ступоре среди собственных испражнений на холодном каменном полу. Вполне вероятно, что в рамках проекта «Геном человека» у меня когда-нибудь обнаружат рецессивный ген оптимизма, потому что, как бы я ни старалась, я все равно не могу наскрести даже парочки дней безнадеги. Ученые будущего назовут этот врожденный порок синдромом Поллианны, а я назвала бы свое состояние показательным случаем непрестанной погони за радугой.

Мы так легко сошлись с Гораном именно потому, что ему так и не дали побыть ребенком, а мне категорически запрещали взрослеть.

За день до церемонии вручения «Оскара» мама отвела меня в салон красоты на бульваре Уилшир, чтобы устроить для нас обеих полномасштабный ударный уход за собой в стиле «мама и дочь проводят день вместе». Пока нам делали мелирование с осветлением, мы сидели, закутавшись в одинаковые халаты из белой махровой ткани, с масками из сонорской глины на лицах, и мама рассказывала, что Горан вырос в одном из тех детских сиротских приютов за железным занавесом, где детишки лежат без внимания и заботы в общих палатах, похожих на темные пещеры, пока не становятся достаточно взрослыми, чтобы голосовать за правящий режим. Или идти в армию по призыву.

Там, в салоне красоты, пока лаосские массажистки, стоя на коленях, счищали омертвевшую кожу с наших стоп, мама рассказывала, что младенцам необходимы объятия и прикосновения, чтобы у них развилось чувство эмпатии и связи с другими людьми. Иначе ребенок вырастет социопатом, лишенным совести и способности любить. Скорее в качестве политической декларации, а не просто для красоты, мы меняем акриловое покрытие на ногтях на руках и ногах. Это одно из самых твердых маминых политических убеждений: если люди так отчаянно стремятся в Соединенные Штаты, переплывают Рио-Гранде, рискуют здоровьем и жизнью только ради возможности собирать овощи с наших грядок и красить нам волосы, значит, пусть собирают и красят. Если целые нации рады возможности мыть полы в наших кухнях, то нельзя им мешать. Это будет уже нарушением базовых прав человека.

В этом вопросе ее позиция тверда и непреклонна. В данный момент нас окружает толпа политических и экономических иммигранток, которые стараются изо всех сил, чтобы соскоблить, удалить воском и выщипать наши несовершенства.

После всех травяных клизм и сеансов электроэпиляции даже адские муки уже не внушают особого ужаса. Но меня поражает, что столько людей, представителей угнетаемых масс, убегают от пыток и политических репрессий в своей стране, приезжают в Америку и с готовностью подвергают здешний правящий класс практически тем же пыткам.

С точки зрения моей мамы, ее сухая шершавая кожа – это шанс для кого-то из эмигрантов устроиться на работу. Кроме того, причиняя ей боль, эмигрант получает прекрасную терапевтическую возможность выплеснуть свою ярость. Ее потрескавшиеся губы и секущиеся кончики волос – это чья-то ступенька на социально-экономической лестнице, позволяющая человеку вырваться из нищеты. Вступив в средний возраст, укомплектованный целлюлитом и сухой кожей на локтях, моя мама стала живым двигателем экономики, этакой турбиной, генерирующей миллионы долларов, которые передадут в Эквадор на покупку еды для родных и лекарств от холеры. Если маме вдруг вздумается «совершенно себя запустить», под угрозой окажутся жизни десятков тысяч людей.

Да, от меня не укрылось, как упорно мои мама с папой обвиняют в отсутствии у Горана какой бы то ни было нежности по отношению к ним кого угодно, кроме самих себя. Они считают, если Горан их не любит, это значит, что он искалечен эмоционально и не способен любить вообще никого.

В салоне красоты мастера и стилисты обступают нас со всех сторон, кружат, как стаи гарпий в аду, сообщают последние сплетни из самых что ни на есть верных источников. Хотя из Дакоты получилась прелестная девочка, на самом деле она родилась с ярко выраженными мужскими гениталиями. Мамина личная ассистентка – Черри, Надин, Ульрика или кто там еще, – говорит, что Кэмерон такая тупая, что купила таблетку для экстренной контрацепции и вместо того, чтобы проглотить ее, засунула себе в ву-ву.

Мама уверена, что границы между странами должны быть достаточно проницаемыми, а доходы надо перераспределить таким образом, чтобы все люди, независимо от расы, религии и обстоятельств рождения, могли приобретать ее фильмы. Ее благородная эгалитарная философия утверждает, что у каждого без исключения должна быть возможность покупать билеты на ее фильмы и чистить ей поры. Мама считает, что ни Африка, ни Индийский субконтинент никогда не достигнут технологического и культурного паритета с западным миром, пока плотность DVD-плееров на душу населения не превратит тамошних жителей в основных потребителей ее кинопродукции. Причем, ОФИЦИАЛЬНОЙ продукции, что продается в фирменных магазинах в студийной упаковке, а не каких-то убогих пиратских копий, отчисления с которых идут только наркобаронам и работорговцам, разбогатевшим на детском сексе.

Мама сообщает собравшимся журналистам и парикмахерам, что если какие-то аборигены из примитивных, почти первобытных племен до сих пор не оценили ее блестящую актерскую игру, то лишь потому, что эти порабощенные малые народы пребывают под гнетом порочных фундаменталистских религий. Их зарождающиеся восторги перед ее фильмами, очевидно, подавляются на корню каким-нибудь сатанинским имамом, патриархальным аятоллой или дремучим шаманом.

Собрав косметологов и педикюрш у белого подола своего махрового халата, мама им объясняет, что они тут не просто готовят актрису к рекламной кампании нового фильма. Вся их команда – мама, ее парикмахерши, массажистки и маникюрши – занимается повышением женской осведомленности посредством смелых кинематографических сюжетов, задающих стандарты для достижения настоящего равенства… бла-бла-бла. Так бы женщины третьего мира до конца своих дней оставались забитыми жертвами сокрушительных теократий, постоянно беременными, терпящими унижения, изуродованными генитально… а теперь они будут стремиться стать сексуальными хищницами, пить коктейли «Космо» и носить туфли от Джимми Чу. Искусно используя акриловый лак для ногтей и осветленные пряди волос – тут мама разводит руки пошире, как бы охватывая всех присутствующих, – мы расширяем внутренний потенциал угнетенных и эксплуатируемых людей во всем мире.

Да, чувство иронии у мамы отсутствует напрочь, но она убеждена, что в идеальном мире у каждого горемычного ребенка, будь то девочка или мальчик, должна быть возможность вырасти и стать… такими же, как она. Я уж молчу, что они с папой набрали целую стопку глянцевых рекламных брошюрок интернатов для мальчиков в Новой Шотландии. Военных училищ в Исландии. Все было ясно: с Гораном вышла промашка, и близится день, когда его упакуют и отошлют с глаз долой, а его место займет какой-нибудь прокаженный четырехлетний малыш из Бутана.

Если я собиралась испытать свои женские чары на Горане, мне надо было поторопиться.

Как сказала бы мама: «Бей сразу, пока утюг не остыл». Что означает: мне надо по-быстрому прихорошиться и сделать свой ход конем. Лучше всего – завтра вечером. В идеале – пока мои предки раздают «Оскаров» на церемонии.

Пресловутой последней соломинкой, сломавшей спину верблюда, стала выходка Горана на этой неделе, когда он продал через Интернет пять маминых «Эмми» по десять долларов за штуку. А еще раньше, как стало известно, Горан собрал целый букет ее «Золотых пальмовых ветвей» в нашем доме в Каннах и продал их по пять баксов за штуку. Родители постоянно твердили, что награды киноиндустрии не значат вообще ничего и являют собой позолоченное позорище, однако как-то уж слишком распсиховались.

По мнению мамы, все проступки Горана, все его мизантропические выступления объясняются тем, что ему с раннего детства не хватало любви и ласки.

– Пообещай мне, Мэдди, – говорила она, – что проявишь особое терпение и доброту по отношению к своему бедному братику.

Именно из-за тяжелого детства Горана случилось то, что случилось, когда мои мама с папой арендовали на его день рождения целый парк развлечений «Шесть флагов» и вывели к нему в качестве подарка какого-то жутко породистого шетландского пони. Горан решил, что это животное предназначено в пищу. На Хеллоуин его нарядили Жан-Полем Сартром, а меня – Симоной де Бовуар, и мы ходили, собирая конфеты, по коридорам парижского «Ритца» с экземплярами «Тошноты» и «Второго пола» в руках, однако Горан не понял шутки. Совсем недавно он взломал камеру наблюдения в маминой ванной и продавал в Интернете подписку на прямые трансляции.

Папа, конечно, пытался привить Горану понятия о дисциплине и ответственности за проступки, но мальчика, которого наверняка пытали электрошоком, удушением водой и внутривенными инъекциями жидкости для прочистки канализации, нелегко запугать, угрожая отшлепать и на час отлучить от компьютера.

К тому времени из Барселоны уже прибыла моя розовая блузка. Я собиралась надеть ее с юбкой-шортами и школьной кофтой с вышитым на ней гербом моего швейцарского интерната. И мокасинами «Басс Уиджен» на низком каблуке. Уже совсем скоро мы с Гораном расположимся со всеми удобствами перед большим телевизором в нашем гостиничном номере. Только мы с ним вдвоем. Сядем и станем смотреть, как мои родители подъезжают к красной дорожке на «приусе», заказанном кем-то из пиарщиков. Холодный, замкнутый Горан будет моим и только моим, пока мама с папой на телеэкране позируют для папарацци. Я планировала дождаться, когда они благополучно отчалят, и заказать в номер ужин pour deux[4]4
  На двоих (фр.).


[Закрыть]: омара, устриц и луковые кольца. На десерт я припрятала пять унций отборной, генетически модифицированной мексиканской сенсимильи, слямзенной у родителей. Да, никакой логики нет и в помине: мои предки всегда возражали против облученной и генетически перенастроенной кукурузы, но, когда речь заходит о марихуане, они только приветствуют всяческие улучшения. Какой бы гибридной ни была франкенштейновская трава, они набьют ею трубку и станут курить.

Если вы еще не заметили, для моих родителей нет полумер. С одной стороны, они скорбят о Горане, чье детство прошло в одиночестве, без объятий и ласковых прикосновений. С другой стороны, ко мне они прикасаются постоянно, обнимают, целуют и всячески тискают, особенно когда рядом присутствуют папарацци. Мама ограничивает мой гардероб исключительно розовым и желтым. Вся моя обувь – либо милые балетки от Капецио, либо туфли от Мэри Джейн. Моя единственная косметика – розовая помада сорока разных оттенков. Дело в том, что родители не хотят, чтобы я выглядела старше семи-восьми лет. Судя по их пресс-релизам, я уже много лет учусь во втором классе.

Дошло до того, что, когда у меня начали выпадать молочные зубы, родители предложили мне носить болезненные протезы для недостающих зубов – вроде тех, что пришлось надевать маленькой Ширли Темпл по настоянию кинокомпании «XX век – Фокс». Каждый раз, когда меня приводили в салон красоты, где меня разминала, растирала и полировала целая команда косметологов и массажисток, я жалела, что не расту в детском доме за железным занавесом. По крайней мере, меня бы никто не трогал.

В этом году церемония вручения премии «Оскар» пришлась на мой тринадцатый день рождения. Пока вокруг мамы роятся стилисты, наряжая и раздевая ее, как огромную куклу, визажисты экспериментируют с макияжем, пытаясь решить, какие тени для век лучше подойдут к разным дизайнерским платьям, а парикмахеры завивают и выпрямляют ей волосы, она предлагает мне сделать маленькую татуировку в честь дня рождения. Крошечную Хелло Китти или Холли Хобби. Или проколоть пупок.

У папы есть патологическая привычка покупать мне мягкие игрушки. Да, я знаю слово «патологический», хотя до сих пор не уверена, что собой представляют французские поцелуи.

Одному Богу известно, во что превратилась бы миленькая татуировка с Холли Хобби или Хелло Китти лет этак через шестьдесят. Я уже говорила, что мои родители были уверены, будто все мальчики и девочки из стран третьего мира хотят стать такими же, как они. Точно так же они считали, что мое детство должно быть таким, о каком они сами мечтали, когда были маленькими: сплошной бессмысленный секс, легкие наркотики и рок-музыка. Татуировки и пирсинг. Все их сверстники держатся того же мнения, в результате чего и случаются неожиданные беременности у детей, которых общественность считает девятилетними. Отсюда и возникает такой парадокс: тебя учат одновременно и детским стишкам, и методам контрацепции. Дарят на день рождения диафрагмы с Хелло Китти, спермицидую пену с Холли Хобби на упаковке и трусики с кроликом Питером и дыркой в промежности.

Вы только не думайте, что это веселая жизнь. Моя мама говорит парикмахерше: «Мэдди еще не готова к челке». Она сообщает костюмерше: «Мэдди немного переживает из-за своей большой попы».

И не надейтесь, что мне позволяют вставить хотя бы слово. Вдобавок мама часто сетует, что я не веду с ней задушевных бесед. Мой папа сказал бы, что жизнь – это игра, и надо бы закатать рукава и что-нибудь сделать: написать книгу. Станцевать танец. Для моих родителей весь мир это борьба за внимание, война за то, чтобы заявить о себе во весь голос. Может быть, именно поэтому я восхищаюсь Гораном: он никогда не суетится. Из всех моих знакомых Горан – единственный, кто не ведет переговоры с «Парамаунт пикчерс» о заключении контракта на шесть кинофильмов. Не устраивает выставку своих живописных работ в музее д'Орсэ. Не ходит на химическое отбеливание зубов. Горан просто есть. Он не ведет никаких тайных игр, не лоббирует собственную продукцию, чтобы получить глупую блестящую статуэтку от Академии глупых кинематографических искусств под аплодисменты миллиардов восторженных зрителей. Он не проводит кампании по захвату очередной доли рынка. Что бы Горан ни делал: сидел, стоял, плакал или смеялся, в любом его действии ощущается предельная ясность маленького ребенка, понимающего, что никто не придет ему на помощь.