Текст книги "Аччелерандо"
![](/books_files/covers/thumbs_240/achchelerando-206630.jpg)
Автор книги: Чарльз Стросс
Жанр: Научная фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 8 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
– Предвыборная кампания Джанни, – подсказывает Масху Моника.
Манфред вскакивает.
– Джанни… – Клубок воспоминаний разматывается в его голове, когда он вспоминает послание своего политического лидера. – Именно! Вот в чем дело. Так и должно быть! – Он взволнованно смотрит на нее. – Я здесь, чтобы передать вам сообщение от Джанни Виттория. Насчет… – Плечи Манфреда снова поникают. – Не уверен, насчет чего, но это было дело чрезвычайной важности. Что-то насчет долгосрочной перспективы, что-то о групповых сознаниях и голосовании… Тот, кто меня обокрал, – он сейчас знает.
Грассмаркет похож на типичную деревенскую мощеную площадь, раскинувшуюся под сенью угрюмой Замковой Скалы. Аннет, застыв на Висельном Углу, на том самом месте, где некогда казнили ведьм, рассылает незримых цифровых агентов на поиск Манфреда. ИИНеко, подобно фамильяру [59]59
Фамильяр – в мифологии волшебное существо, служащее ведьме или колдуну, чаще всего принимающее облик мелкого животного: кошки, собаки, совы.
[Закрыть], сидит у нее на плече и шлет ей в уши поток хакнутой телефонной болтовни со всей округи.
– Не знаю, с чего и начать, – раздраженно вздыхает Аннет. Местечко это – сплошная ловушка, плотоядное растение о множестве придатков, переваривающее легкие кредиты и выплевывающее осушенные карманы иностранцев. Дорога, что была пешеходной, вновь выродилась в убогие аутентично-средневековые булыжники; посередине того, что раньше было автостоянкой, раскинулся стационарный блошиный рынок антиквариата, где можно купить все – от каминных щипцов до древнего CD-плеера. Большая часть товара на лотках – обычный доткомовский мусор, соперничающий за звание японско-шотландского сплава: клетчатые килты, смахивающие скорее на предмет школьной формы, автоматоны-Несси, сварливо шипящие где-то под ногами, подержанные ноутбуки. Воды людского моря простираются повсюду, от тематических пабов (все – на тему висельников) до магазинов одежды с их тканевыми принтерами и цифровыми зеркалами. Уличные музыканты, часть местного текучего узора, загромождают тротуар: роботизированный мим, очень традиционный, с покрашенным в серебро личиком, имитирует жесты прохожих с показушной рассинхронизацией.
– Начни с ночлежки, – предлагает ИИНеко, прячась в рюкзак на плече Аннет.
– Что-что? – Аннет отвлеклась на тезаурус, по сговору с бесплатно распространяемой правительственной операционной системой, принявшейся сгружать в ее сенсориум карту общественных услуг города. – А, поняла. – Видно, что Грассмаркет в общем-то стремится понравиться туристам, но сомнительным местечкам с одного конца – в особенности вниз по одному из мрачных шестиэтажных каменных каньонов – определенно на это плевать. – О’кей.
Аннет тащится мимо ларька, торгующего одноразовыми мобильными телефонами и дешевыми тестерами генома, мимо стайки девочек-подростков, воплощающих всем своим видом какой-то очередной кавайный карго-фетиш, встает у стойки с велосипедами. Рядом с ней стоит смотрительница-человек и, похоже, с ума сходит от скуки. Аннет кладет ей в карман бумажку в десять евро (нет ничего более деликатно анонимного, чем банкноты), и та наконец обращает внимание.
– Если бы ты хотела купить краденный велик, – спрашивает Аннет, – куда бы пошла?
Некоторое время смотрительница молчит, таращась на нее, и Аннет уже решает, что обратилась не по адресу, но потом разлепляет губы и что-то мямлит.
– Еще разок?
– «У Макмерфи». Местечко такое, раньше звалось «У Баннерманна». Вон там оно, у Каугейтс. – Тут смотрительница испуганно вытаращилась на вверенную ей велосипедную стоянку. – Ой, ты же не собираешься…
– Нет-нет. – Аннет проследила за ее взглядом: прямо вниз по темной мощеной улице. Ну ладно. – Надеюсь, оно того стоит, Мэнни, mon chèr, – бормочет она себе под нос.
«У Макмерфи» – это фальшивый ирландский паб, каменный грот в основании пустого наполовину офисного блока. Когда-то это был настоящий ирландский паб, но потом, судя по всему, его хозяева умыли руки – и он быстро мутировал сначала в ночной панк-клуб, потом в винный бар, в липовый голландский кофешоп… ну а затем его звезда, прогорев, закатилась. Теперь он влачил запоздалое и стылое бытие закоса под ирландский паб, где с искусственно вычерненных потолочных балок свисали неоновые четырехлистники. Одно слово – призрак; черная дыра на месте некогда серьезного питейного заведения. Пивной погреб – и тот, похоже, заменили туалетом, расчистив побольше места для интимного уединения, а в баре с тех пор повадились подавать разбавленный водицей из-под крана пузырящийся концентрат.
– Слышала анекдот про девочку-европейку, зашедшую в стремный бар на Каугейтс и заказавшую себе кока-колу? Когда ей принесли, она возьми и спроси: «Эй, а где у вас зеркало?» [60]60
Шутка, основанная на двояком толковании слова Coke – как «кока-кола» и как «кокаин» (из последнего дорожки делают чаще всего как раз на зеркальцах).
[Закрыть] – спрашивает ИИНеко.
– А ну цыц, – шипит Аннет в рюкзак. – Ничего смешного. – Ее система сторожевой телеметрии уже достучалась до электронной почты наручного телефона, и на экране оного высветился пульсирующий желтый восклицательный знак, кричащий, что в соответствии с полицейской публичной статистикой преступлений посещение таких вот злачных мест способно принести убийственный ущерб величине прописанных в страховке выплат.
– А ты меня заставь. – ИИНеко высовывает голову из укрытия в торбе и лениво зевает, демонстрируя ребристое небо и язык из розовой замши. – Я подключилась к голове Манфреда, кстати говоря. Пинг [61]61
Задержка связи при сетевых подключениях.
[Закрыть] – нулевой.
К Аннет бочком подходит барменша, стараясь не пересекаться взглядом.
– Мне диетическую колу, – оглашает заказ Аннет, и ее рюкзак добавляет похотливым баритоном:
– Цыпа, а ты-то слышала анекдот про девочку-европейку, зашедшую в стремный бар на Каугейтс и спросившую диетическую колу? А когда ей принесли, она возьми да вылей все себе в рюкзак, а потом как ляпни: «Ой, у меня киска намокла!»
Колу приносят, Аннет расплачивается. В пабе – несколько десятков человек; трудно на самом деле судить наверняка о его забитости, когда помещение похоже на коллектор со множеством каменных арок, ведущих в залы, уставленные подержанными церковными скамьями и столами с изрезанными ножами столешницами. Какие-то парни (может быть, байкеры, а может, студенты, а может, просто недурно одетые алкаши) сгорбились за таким столом – косматые, в жилетах с кучей нефункциональных на взгляд со стороны карманов, но при этом как-то подспудно богемные. Аннет удивленно хлопает глазами до тех пор, пока одна из литературоведческих программ не сообщает ей, что где-то в этой компашке – один известный местечковый писатель, гуру какой-то партии за Космос и Свободу. В углу пристроились две дамы этнического вида в меховых сапогах и шапках, а чуть поодаль от них уличные музыканты теснятся в закутке и потягивают пиво. Никого в чем-то, хотя бы отдаленно похожем на деловую одежду; коэффициент эксцентричности – выше среднего. Аннет даже как-то неуютно: она слишком выделяется. Затемнив линзы очков и поправив галстук, она оглядывается.
Тут двери отворяются, и в зал забегает невзрачного вида юнец. На нем мешковатые штаны, ушанка и пара ботинок – истое воплощение того самого трудноуловимого essense de panzer division [62]62
Дух танковой дивизии (фр.).
[Закрыть], навевающее мысли о военных колоннах и оливково-зеленых щитах из кевлара. А на лице у него…
– Я тут нашпионила с помощью маленького набора детекторов сетевых вхождений, – начинает ИИНеко, когда Аннет отодвигает стакан и решительно направляется к юнцу, – что-то, начинающееся на букву…
– Сколько хочешь за эти очки, малец? – тихо спрашивает она.
Он вздрагивает и почти подпрыгивает, что не рекомендуется, когда ты в военных скороходах, а над головой у тебя висит каменная кладка восемнадцатого века толщиной в полметра.
– Эй, цац, не учили делать «динь-дон» перед тем, как так пугать, блин? – жалуется он в жутко знакомой манере. – Ой. – Его кадык дергается. – Энни? Кто…
– Спокойно. Снимай эти штуки – они тебе немало бед доставят, ежели продолжишь их носить. – Аннет говорит, стараясь не делать резких движений – в голове у нее роятся самые нехорошие мысли, и необязательно даже смотреть на часы, чтобы понять: символ опасности на них мигает уже не желтым, а красным: неподалеку – преступник в розыске. – Смотри-ка, я дам тебе двести евро за эти очки и вон ту сумочку у тебя на поясе. Самыми настоящими бумажными деньгами. Допытываться, где ты их раздобыл, я не буду. Сказать кому – не скажу.
Юнец соляным столбом застывает перед ней, будто впав в транс, и киберсвет из линз очков мерцает на его заточенных недоеданием скулах, как отблеск далекой грозы. Аннет неторопливо, чувствуя сухость во рту, протягивает к его лицу руку – и снимает примочку Манфреда. Потом – поясную сумку. Юнец вздрагивает и часто-часто моргает, и, пока он не опомнился, Аннет сует ему под нос две купюры по сто евро.
– А теперь проваливай, – говорит она беззлобно.
Он медленно протягивает руку, затем хватает деньги и бежит – с оглушительным грохотом врывается в дверь, сворачивает налево на велосипедную дорожку и исчезает под холмом, направляясь куда-то в сторону зданий парламента и университетского кампуса.
Аннет опасливо провожает его взглядом.
– И где же он может быть? – тревожно вздыхает она вполголоса. – Есть идеи, кошка?
– Не-а. Ты его ищешь – вот и ищи дальше, – надменно откликается ИИНеко.
По спине Аннет проходит холодок. Манфреда отлучили от хранилища памяти – где же он теперь? Хуже того – с кем он теперь?
– И ты тоже иди на хрен, – бормочет Аннет. – Ты не оставляешь мне выбора.
Она снимает собственные «умные очки», несоизмеримо уступающие кастомной сборке Манфреда с богатым надстроенным функционалом, и с легкой дрожью надевает недавно раздобытые. Каким-то образом то, что она собирается сделать, заставляет ее чувствовать себя неловко – как будто она собралась шпионить за электронной почтой любовника. Но как еще она могла понять, куда он мог пойти?
Она надевает очки и пытается вспомнить, что делала вчера в Эдинбурге.
– Джанни?
– Oui, ma chérie?
Пауза.
– Я потеряла Мэнни. Но нашла его aid-mémoire [63]63
Дополнительную память (фр.).
[Закрыть]. Юнец-халявщик поигрался с ней в киберпанк. Я по-прежнему не знаю, где Мэнни, так что мне пришлось их нацепить.
Пауза.
– Ох, дорогуша…
– Джанни, ради чего конкретно ты подослал его к коллективу Франклина?
Пауза. Холод каменной стены, на которую она опирается, просачивается под одежду.
– Не хочу загружать тебя лишним…
– Merde, Джанни, это – не «лишнее». Они же акселерационисты! Ты хоть осознаешь, что они могут сотворить с его головой?
Пауза. Почти болезненный стон.
– Да.
– Тогда почему ты так поступил? – требовательно спрашивает она, подавшись вперед всем телом, чеканя слово за словом; пешеходы аккуратно огибают ее, не вполне уверенные, говорит она с кем-то по беспроводной гарнитуре или просто бредит. – Черт, Джанни, все время мне приходится подметать за тобой осколки! Здоровьем Манфред уже не блещет: он постоянно на грани острого футуршока, и я не шутила, когда говорила тебе в прошлом феврале, что ему придется валяться месяц в больнице, если ты снова его измотаешь. Если его не беречь, он может просто наплевать на все и удариться в борганизм!
– Аннет… – Пауза, тяжкий вздох. – Он – наша последняя надежда. Да, я знаю, что у нашего вдохновителя-бездефицитника период полураспада упал до полугода и снизится в обозримом будущем еще сильнее, а он как-то держится вчетверо дольше резонного срока службы. Я все это помню. Но сейчас мне приходится нарушать гражданские права – ради выборов. Мы должны достичь консенсуса, а Манфред – единственный наш сотрудник, у которого есть надежда переговорить с коллективом на своих собственных условиях. Он не разменная монета в игре, а дипломат человечества. Мы должны образовать коалицию до того, как нас очень по-американски остановит истечение срока полномочий и следующий за ним тупик в Брюсселе. Участие Манфреда сейчас жизненно необходимо.
– Это не оправдание!
– Аннет, у них есть частичная выгрузка Боба Франклина. Они получили ее перед его смертью, сумели собрать достаточную для воссоздания часть личности и ныне запускают ее на собственных мозгах с разделением времени. Фонд Франклина обладает огромными ресурсами, и в продвижении Поправки о равных правах нам необходимо заручиться их поддержкой. Если Поправка пройдет, все разумные создания получат право голосовать, держать имущество, выгружаться, загружаться и подключать сторонние ресурсы. Уж это поважнее будет маленьких зелененьких человечков где-то далеко на холодных антресолях космоса. От этой поправки зависит будущее. Мэнни положил начало, заявив о наличии у выгруженных лангустов базовых прав; только представь, что было бы, наложи на объекты выгрузки лапу копирайтеры! Им бы полвека вполне хватило всех закабалить! Думаешь, я сейчас имею право проявить слабину? Это уже тогда было важно, а теперь еще передача, которую, кстати, лангусты и приняли…
– Черт. – Аннет приникает лбом к холодной кладке. – Мне бы рецептик сейчас на что-нибудь вроде риталина. Но лучше конкретные координаты Мэнни. Остальное как-нибудь уладится. – На языке вертится: если с ним что-нибудь произойдет, я с тебя три шкуры спущу; эти чувства можно понять, но она сдерживает себя. Джанни, может быть, и прожженный политикан, но о своих соратниках заботится.
– Найти его просто, если он набредет на офис связи. Даю координаты GPS…
– Ни к чему. Я нашла его очки.
– Merde, тут не поспоришь. Ma chérie, ты должна найти и его самого. Раздобудь мне распределенную поддержку выгрузки Франклина, и я устрою ей прощение грехов и право распоряжаться своей корпоративной личностью, как если бы Боб еще был жив. Так мы изымем дипломатические каштанчики из огня до того, как они обуглятся. Уговор?
– Oui.
Аннет разрывает соединение и пускается в путь – вверх, минуя Каугейтс (некогда по этой дороге фермеры гоняли свои стада на рынок). Она попадает на Медоус, тормозит на Висельном Углу, чтобы отдохнуть. Там как раз в разгаре разборка: одному хлебнувшему лишка неандертальцу приходятся не по душе кривлянья клоуна-мима, и он отрывает бедолаге руку. Плюясь искрами из плеча, мим потерянно застывает со смущенным видом. Двое возмущенных студентов бросаются вперед и мутузят бритоголового вандала. Крики и брань на обоюдно непостижимых жаргонах, оксфордском и лаборатории робототехники Хериотт-Уатта, разносятся по округе. Аннет вздрагивает, наблюдая за дракой: эта сцена вдруг видится ей сценкой из мира, где поправка о равенстве прав с ее переопределением личности отвергается Палатой депутатов. Из мира, где умереть – стать собственностью, а быть созданным с даром родительской ДНК – быть обреченным на рабство.
Может, Джованни и прав, думает она, но не хотела бы я платить столь великую – столь личную, чего уж там – цену…
Манфред нутром чует – приступ вот-вот накатит. Все классические симптомы налицо: и Вселенная, забитая несмышленой материей, кажется чуть ли не личным врагом, и странные идеи полыхают зарницей где-то над бескрайними пустошами фантазии, а он сам (его метакортекс перешел на безопасный сберегающий режим) мнится себе кем-то очень тупым и ненужным. Медлительным, устаревшим. Он просто не может оценить свои же идеи, квалифицировать на предмет осуществимости. Мозг работает с эффективностью армейского офицера, которому поручили чистить отхожее место при помощи вилки. IQ на полсотни упал, не меньше. Страшная вещь – стать заложником своего же деградирующего рассудка. Манфреду очень хочется бросить все и пойти проветриться, но выходить сейчас на улицу кажется ему не лучшей затеей.
– Твой Джанни – умеренный социал-демократ европейской школы, топящий за прагматичный рыночек смешанного типа, – озвучивает свое мнение призрак Боба аккуратными губками Моники. – Не мой тип, честно тебе скажу. Какой ему от меня прок?
Манфред качается на стуле взад-вперед, оборонительно скрестив руки перед собой и сунув кисти под мышки.
– Ну как же… хм… разнести Марс! Оцифровать биосферу – сделать ноосферу на ее основе… ой, тьфу, это же долгосрочное планирование… Построить сферы Дайсона, и не одну, а побольше! Гм… о чем это я? Да! Джанни. Он бывший марксист, ортодоксальный троцкист нового разлива. Он верит в достижимость Истинного Коммунизма. Его цель – государство милости и благодати, вполне осуществимое, если нигде не пережать педаль. И он собирается обогатить каждого настолько, что в дрязгах за обладание производствами станет столько же смысла, сколько в споре о том, кто будет спать в луже в дальнем углу пещеры. Он тебе не враг, вот я о чем твержу. Он – враг отбитому центральному аппарату и консерваторам, что хотят над всеми держать свечку, а собственных граждан продавать в рабство корпорациям на блюдечке с голубой каемочкой. У корпораций под ногтем фонды, пенсионные как минимум, а это значит, они заинтересованы в том, чтобы люди умирали постоянно… иначе им и существовать-то не будет смысла! И, гм, умирали, не вцепляясь притом в имущество и собственность, не вставали из могил, распевая экстропианские гимны. Чертовы актуарии – строят свои предсказания о продолжительности жизни так, чтобы люди покупали страховки на деньги, которые стоило бы инвестировать в контроль средств производства. И чертова теорема Байеса…
Алан бросает на Монику осуждающий взгляд.
– Не стоило его гуараной поить, – говорит он сокрушенным тоном.
Качания Манфреда к тому моменту обрели очевидно нелинейный характер: пробуя то привстать, то резко податься назад, будто левитирующий йог-технократ, намеренный словить равновесие на неустойчивой сингулярной орбите, Масх рано или поздно навредит себе. Моника склоняется к нему, смотрит строго.
– Манфред! А ну перестань!
Он умолкает, на лице его проступает крайняя степень удивления.
– Кто я? – глупо хлопает глазами он. – Почему я здесь и сейчас занимаю это тело?..
– Приступ антропной тревоги, – констатирует Моника. – Думаю, тот же случай, что и восемь лет назад в Амстердаме, когда Боб впервые его повстречал. – Она становится чем-то встревоженной – за пульт управления садится другая личность. – Что будем делать?
– Дадим ему передышку, – говорит Алан и добавляет громче: – Кровать, а ну-ка постелись!
Спинка кресла, где качается Манфред, сама по себе откидывается назад, та его часть, что снизу, распрямляясь, уходит в горизонталь, ноги ему оборачивает плед-кокон с диким узором.
– Мэнни, мужик, все будет хорошо.
– Кто я? Что я? Мой смысл? – бессвязно распинается Манфред. – Я разветвленный граф или сжатый фрактал? Или просто горсть синапсов, обтекаемых волнами эндорфина?
Контрабандная аптечка-самобранка в дальнем углу комнаты оживает, готовясь вот-вот выдать какой-нибудь мощный транквилизатор. Моника идет на кухню за подходящим напитком.
– А ты куда? – невнятно спрашивает Манфред.
– Все хорошо. Просто ляг и полежи. – Алан наклоняется к нему. – Мы поговорим обо всем утром, когда ты придешь в себя. Надо бы сообщить Джанни, что ему нездоровится, – бросает он через плечо Монике, возвращающейся с кружкой чая со льдом. – Кому-то из наших, быть может, придется отправиться к министру. Макс уже прошел аудит? Манфред, лежи спокойно! Мы обо всем позаботимся.
Минут пятнадцать спустя Манфред, лежащий в кровати и сраженный приступом экзистенциальной мигрени, смиренно принимает из рук Моники заправленный чай, пьет – и расслабляется. Дыхание становится медленнее, радиопередачи прямо из подсознания не рвутся больше с его губ. Моника, сидя близ него, дотягивается до его руки, покоящейся на одеяле, и принимает в свою.
– А ты хотел бы жить вечно? – спрашивает она. – Мы ведь можем – я могу – это тебе устроить…
Церковь Святых последних дней верит, что нельзя попасть в Землю Обетованную, не пройдя процедуру крещения, но она может крестить кого-либо даже после смерти, просто располагая именем и родословной. Ее генеалогические базы данных являются одними из самых впечатляющих артефактов исторических исследований, когда-либо проведенных. И церкви нравится пополнять ряды новообращенными.
Коллектив Франклина считает, что нельзя попасть в будущее, не пройдя процедуру оцифровки вашего нейронного вектора состояния или не сделав полный скан сенсорных входов и генома, и – благодаря современным технологиям – для этого даже не обязательно быть живым. Его Фонд Разума является одним из самых впечатляющих артефактов компьютерной науки. И ему нравится пополнять ряды новообращенными.
В городе – сумерки. Аннет нетерпеливо топчется на пороге.
– Впустите меня, мать вашу! – рычит она в селектор связи. – Merde!
Кто-то открывает дверь.
– Что…
Аннет заталкивает этого кого-то внутрь, пинком захлопывает дверь, опирается на нее для верности.
– Веди меня к твоему гуру, – требует она. – Живо.
– Ох. – Некто разворачивается и идет под ее конвоем по мрачному коридору, прямо под лестницу. Аннет чеканным шагом следует за ним. Некто открывает дверь, спрятанную там, и ныряет внутрь, и она проскальзывает следом, прежде чем дверь успевает захлопнуться у нее перед носом.
Внутри помещение освещается разномастными диодными светильниками – реостаты откалибровали их под теплый свет летнего дня. Посреди стоит кровать, на кровати – чья-то фигура, спящая в окружении чутких диагностических приборов. Двое стражей сидят по обе стороны от спящего человека.
– Что вы с ним сделали? – кричит Аннет, бросаясь вперед. Манфред отстраненно моргает. Когда она наклоняется к нему, в его взгляде читается смущение.
– Эй? Мэнни? Ох, если вы что-то с ним сделали…
– Аннет? – Он выглядит озадаченным. Ярко-оранжевые очки – явно чужие – сдвинуты на лоб, смахивая на пару выброшенных на берег медуз. – Я что-то себя плохо чувствую. Ох, попадись мне тот ублюдок, который это сделал…
– Лежи тихо, – резко говорит она, вспоминая о сделке, которую заключила ради того, чтобы вернуть ему память. Она снимает с него временные «умные очки» и надевает родные. Поясную сумку с дополнительной памятью она кладет у его плеча, поближе. Волосы на ее затылке встают дыбом, когда тонкая трескотня заполняет эфир вокруг них: глаза Масха по ту сторону линз озаряются ярко-синим, как будто в его голове загорелась вольтова дуга.
– О! Круто. – Он садится, одеяло спадает с его голых плеч, и у Аннет перехватывает дыхание. Она оглядывается на неподвижную фигуру, сидящую слева от Манфреда. Тип в кресле склоняет голову в ироничном жесте учтивости.
– Что вы с ним сделали?
– Позаботились о нем – ни больше ни меньше. Он прибыл к нам в помраченном уме, и сегодня днем его состояние ухудшилось.
Она никогда раньше не встречалась с этим парнем, но нутром чует, что знает его.
– Ты – Боб Франклин?
Тип в кресле кивает:
– Один из его аватаров.
С глухим шлепком Манфред, закатив глаза, обрушивается обратно на кровать.
– Секундочку… Моника? – Тип обращается к молодой женщине с другой стороны кровати, но та качает головой.
– Нет, на мне сейчас тоже включен Боб.
– М-да, ладно. Тогда, может, ты ей расскажешь? Я принесу ему питье.
Женщина, тоже являющаяся Бобом Франклином – какой-то его частью, пережившей битву с нетипичной опухолью головного мозга восемь лет назад, – ловит взгляд Аннет, кивает и тонко улыбается.
– Когда ты синцитий, об одиночестве можно забыть.
Аннет морщит лоб – приходится обращаться к словарю за пояснениями.
– Одна большая клетка, много ядер? Понимаю, кажется. У вас у всех в мозгу чипы новейшего типа, улучшенные, с поточной передачей.
Девушка пожимает плечами.
– А ты бы хотела умереть и воскреснуть в роли второстепенного персонажа в тухлой постановке? Стать тенью зудящих воспоминаний в черепе какого-нибудь незнакомца? – Она изображает рукой какой-то замысловатый жест, и это явно не ее жест – столь сильно расходится он с языком ее тела, столь явно контрастирует.
– Боб, должно быть, был одним из первых борганизмов. Я имею в виду людей. После Джима Безье. – Аннет бросает взгляд на Манфреда, уже начавшего тихо похрапывать. – Я так понимаю, это очень большой труд…
– Оборудование для мониторинга обошлось в миллионы, – согласно кивает девушка. (Моника?) – И сработало оно не очень-то хорошо. Одним из условий сохранения нашего доступа к финансированию его исследований является то, что мы регулярно проводим для него временные, скажем так, «включения», сеансы связи. Мы… он или я, если уж на то пошло, собирались построить что-то вроде композитного вектора состояния, достроив из лучших частичных выгрузок единое целое. На тот момент записать больше одной части не удавалось.
– Да, помню. – Аннет протягивает руку и рассеянно убирает со лба Масха выбившуюся прядь волос. – И каково это – быть частью группового разума?
Моника фыркает, явно забавляясь.
– Каково это – видеть красный цвет? Или быть летучей мышью, скажем? Я не могу рассказать – только демонстрация расставит все по местам. Любой из нас может выбыть из круга по собственному желанию – ты же знаешь.
– Но почему-то ты этого не делаешь. – Аннет чешет в затылке, ощущая короткие, не успевшие отрасти, волосы в тех местах, где остались шрамы от внедрения сети имплантов. Манфред перестал жаловать их год-два назад, как только они утекли в общий доступ, – его не устроила их дарвиновская [64]64
Существует два подхода к созданию наноустройств: миниатюризация существующих решений, основанных на твердофазных устройствах и жесткой логике, и воссоздание решений из живой природы, т. е. построение устройств на жидких средах и эволюционирующих системах, как в бактериях. Само собой, с последними сопряжено куда больше рисков – см., например, роман Майкла Крайтона «Рой» («Prey», 2002).
[Закрыть] архитектура. Такие штуки – палка о двух концах, с ними не жди доверительного взаимодействия. Лучше носить в себе что-то, что можно в любой момент отключить, говорил он. – Причины сугубо финансовые?
– Не только. – Моника чуть склоняет голову. – Ты бы поняла, если бы попробовала.
– Спасибо, не надо. И Манфред, думаю, ваше предложение тоже не примет, когда в себя придет (между строк: только через мой труп).
– Досадное упущение с его стороны – он-то не сможет жить вечно в сингулярности, в обществе других последователей нашего доброго учителя. Впрочем, у нас уже так много новобранцев, что мы и не знаем, как с ними быть.
Аннет в голову приходит мысль.
– Ага, так вы все ходите с одним мнением в голове? Частично – с одним? Вопрос к кому-то одному – это вопрос сразу ко всем?
– Отчасти. – Слово это исходит одновременно и от Моники, и от другого носителя, Алана, стоящего в дверном проеме со стаканом какого-то питья в одной руке и квадратно-гнездовой штукой, похожей на самопальный модуль-диагност, в другой. – А в чем здесь, по-твоему, подвох? – добавляет носитель-Алан.
Манфред, все еще лежащий на кровати, издает стон. Его очки нашептывают ему в уши данные через последовательную магистраль костной проводимости, закачивая прямо в нейроснаряжение со всей доступной скоростью. Отчетливо слышится шипение розового шума [65]65
Розовый шум – тип звука, в котором все октавы имеют одинаковую силу, или же полностью согласованные частоты. Пример розового шума – звуки водопада или фликкер-шумы в электронных устройствах.
[Закрыть].
– Манфреда послали узнать, почему вы отрицаете поправку о равноправии, – говорит Аннет. – В нашей команде кое-кто работает без ведома других.
– Само собой. – Алан с важным видом садится на стул у кровати, прочищает горло и распрямляет спину. – Тут перед нами – теологическая проблема чрезвычайной важности, и я считаю…
– Я или мы? – подлавливает его Аннет.
– Да мы, мы! – огрызается Моника. Виновато смотрит на Алана: – Прошу прощения.
Проявления индивидуальности внутри группового сознания тревожат Аннет. Ведь в фантастике ранних эпох подобные сообщества описывались совсем иначе. Так или иначе, к их фанатичной вере в сингулярность она равнодушна.
– Я слушаю, продолжайте.
– Стандарт «один человек – один голос» устарел, – говорит Алан. – Необходимо этот вопрос – что такое личность – радикально пересмотреть, а уж потом двигаться дальше; по одному голосу на тело или на один разумный индивид? Как работать с распределенным разумом? Постулаты, лежащие в основе Поправки, далеки от идеала – зиждутся на культе индивидуальности и совершенно не касаются серьезных проблем пост-гуманизма.
– Почти как в случае с борьбой за права женщин в девятнадцатом веке, когда решили – можно дать право голоса женщине, если она замужем за землевладельцем, – вворачивает с хитринкой в голосе Моника. – Суть вопроса что так, что так упускается.
– Ну да. – Аннет скрещивает руки на груди, неожиданно для себя занимая позицию сугубо оборонительную. Она совсем не ожидала услышать от марионеток Боба подобное. То, о чем они говорят, – элитарная сторона постгуманизма, потенциально столь же для ее постпросветительских идей вредная, сколь представления о фараонах как о наместниках Бога на земле.
– На самом деле упущения тут даже масштабнее. – Они все резко поворачиваются на звук голоса Манфреда: тот открыл глаза, и в них светится ранее отсутствовавший живой интерес. – В прошлом веке люди платили за то, чтобы их головы замораживали посмертно – в надежде на реконструкцию в будущем. У них не было гражданских прав, так как закон не признавал смерть обратимым процессом. И как быть с вами, ребята, если вы захотите вдруг выйти из круга Боба? Покинуть коллективный борганизм или позже – влиться вновь обратно? – Выпростав руку из-под одеяла, Масх устало потирает лоб. – Извините, что-то я в последнее время сам не свой. – Кривая, слегка фанатичная усмешка озаряет его лицо. – Я, видите ли, уже давно общаюсь с Джанни по поводу того, что нам необходима правовая концепция значения «человек». Такая, чтобы было совершенно ясно, как быть, например, с корпорациями, наделенными самосознанием, или с теми, кто отделился от групповых сознаний. Вот мы пытаемся разобраться, как быть с искусственным интеллектом – а как быть с искусственной тупостью? С выгруженными и заново воплощенными? И так далее, и тому подобное. Какие у них у всех права? Религиозно настроенные круги уже сейчас вовсю развлекаются с вопросами о личности – так почему мы, трансгуманисты, не думаем о таких вещах?
Сумка Аннет оттопыривается: ИИНеко высовывает голову, обнюхивает воздух, спрыгивает на ковер и начинает приводить себя в порядок, совершенно не обращая ни на кого из присутствующих внимания.
– Я уж не говорю об искусственной жизни, твердо уверенной, что она – настоящая, – добавляет Манфред, кивая на кошку. – И об иноземных формах жизни.
Аннет замирает, глядя на него.
– Манфред! Нельзя же…
Масх наблюдает за Аланом – на вид самым глубоко интегрированным исполнителем воли мертвого венчурного миллиардера. Даже выражение его лица напоминает Аннет ту встречу с Франклином в Амстердаме в начале десятилетия, когда Манфред все еще был в плену у личного дракона с плеткой.
– Иноземные формы жизни, – эхом вторит Алан, и его бровь подергивается. – Ты про тот сигнал, что поймали SETI, или уже что-то новенькое вскрылось? Как давно вы знаете о них?
– Джанни много за чем следит, – уклончиво комментирует Манфред. – И мы все еще время от времени болтаем с лангустами – ты же знаешь, они всего в паре световых лет от нас, верно? Они и рассказали нам о сигналах.
– Гм. – Глаза Алана на мгновение стекленеют. Импланты Аннет рисуют ее взору лучи ложного света, бьющие из его затылка: он всей пропускной способностью впитывает гигантский поток распределенной загрузки с серверной пыли, покрывающей в комнате каждую стену. Моника раздраженно постукивает пальцами по спинке стула.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?