Читать книгу "Крупицы золота в тумане"

Глава 7. Смерть, бродящая по пустыне

Всё меньше деревьев попадалось по пути, их сменили кактусы. Колючие охранники пустыни, преданные своей хозяйке, природе, послушно отдавали ей свой долг. Казалось, всё в округе какое-то неживое, что всё уснуло. Только ветер не спал, он постоянно играл со своей излюбленной игрушкой – перекати-поле.

Хоть и не встретишь на сотни миль в округе ни одного разумного существа, повсюду всё равно чувствуешь присутствие какой-то разумной силы, присутствие чего-то необъяснимого, что можно ощутить только интуитивно. Только прислушавшись к тихой песне ветра, приглядевшись к кактусам, проследив за перекати-поле, взглянув на палящее солнце, понимаешь, что даже если в пустыне ты один, ты никогда не почувствуешь здесь себя одиноким. Потому что по пятам за тобой идёт Смерть.

Пустыня вообще излюбленное место Смерти, знаете ли. Здесь она может отдохнуть от каждодневных трудов, вдоволь насладившись прекрасными видами полного запустения. А иногда, а в последнее время очень часто, её и в этом месте отдыха поджидает работа. Сейчас Смерть как раз витала над одной из дюн, дожидаясь людей. В некоторых случаях она любит помедлить, она считает, что когда люди сами идут к ней, то и утруждаться, то есть идти им навстречу, не нужно. Смерть вообще особа гостеприимная. Если бы у неё было постоянное место жительства, то около её дома, наверняка, был вкопан бы столбик с табличкой «Добро пожаловать». Она и поиграть с людьми любит, понаблюдать за ними, да и много ещё чего она может о себе рассказать. Но сейчас ей некогда: работа, что ни говори, есть работа.

Да, вот они показались, точно по расписанию, как говорится. Белые фургоны, эти шхуны прерий, медленно выплывали из-за дюн. Два человека, один по имени Том, другой по имени Ричард должны были сегодня распрощаться с жизнью…

Путешественники не на шутку встревожились, в особенности Фрэнк. Он не находил себе места с того самого момента, когда ночью всех разбудил протяжный стон Тома. Фрэнк то вертел в руках аптечку, то листал взятый с собой в поездку справочник. Но достаточно было только взглянуть на его трясущиеся руки и бегающий взгляд, чтобы понять, что хоть он и листал справочник, ничего конкретного он там не искал. Возможно, книга в руках успокаивала его и внушала мысль, что всё ещё под контролем.

– Я… я… – шептал через каждые несколько минут Фрэнк, но так и не оканчивал начатой фразы.

Стоны стихли, больной доживал последние часы, а, может, и минуты своей жизни. Каждая мысль Эдвина вертелась вокруг Тома. Он вспоминал их разговор в первый день, привычку друга щёлкать пальцами. Том больше никогда не будет щёлкать пальцами, никогда не доедет до приисков, никогда не вернётся в Нью-Йорк богатым человеком, как мечтал, никогда больше не увидит свою дочь.

– Да, жалко человека, жалко, – задумчиво сказал Генри.

Эдвин понимал, что даже Генри, который только-только к ним присоединился, сочувствует Тому. Но сочувствие нового путешественника, который никогда не видел Тома, ни в какое сравнение не шло с сочувствием Эдвина. Генри ведь не знал, что у этого несчастного осталась в Нью-Йорке семилетняя дочь. А Эдвин знал это, и мысль о бедной девочке не давала ему покоя, чуть ли не сводила его с ума. И ему постоянно казалось, что он слышит, как Том щёлкает пальцами, этот звук просто преследовал Эдвина.

Из всех путешественников только Мэтью выглядел полностью невозмутимым. Даже Конор сегодня меньше показывал агрессию. А Мэтью всё так же продолжал молчать и прятать руки за спину. Его взгляд, бегающий туда-сюда, какой практически сегодня был и у Фрэнка, ещё больше стал раздражать Эдвина. Но Эдвин понимал также, что он не мог сказать, что Мэтью не думает о Томе, судя только по его невозмутимости. Конечно, часто мысли и поведение человека не совпадают. Но Эдвин всё равно продолжал упрямо считать, что Мэтью наплевать на Тома, и он не мог объяснить причину возникновения подобного мнения об этом человеке.

Эдвин всё вспоминал разговор с Томом, наблюдал за другими путешественниками, и не заметил, как за этим занятием прошло около часа. Только появление мистера Рассела вернуло его из прошлого в настоящее. Роберт вышел из фургона больного, и по тому, что он держа шляпу в руках, и по его особенно грустному взгляду, всё стало понятно.

– Я должен сказать вам, что Том скончался, – сообщил Роберт, с задумчивостью оглядывая всех путников.

Услышав это, Эдвин невольно передёрнулся и зачем-то осмотрелся. Удивительно, что когда кто-то, кого ты хорошо знал, умирает, вся вселенная равнодушно продолжает жить дальше, миллионы людей продолжают жить дальше, а ты понимаешь, что не можешь поступить так же. Умерший человек в одно время и крохотная песчинка во вселенной, потеря которой никак на ней не скажется, но с другой стороны он целый мир для тех, кто его знал. Значит, смерть человека, если хотите, это смерть целого маленького мира, это закат целой цивилизации.

Вскоре тело Тома вынесли из фургона. Оно уже начало холодеть, приобретая тот нежно-белый оттенок, характерный всем трупам. Он сильно исхудал за это время, на его лице появился еле заметный блеск, вероятно из-за слюней и слизи. Только черты лица, да цвет волос напоминали в этом странном тощем существе старину Тома, того самого надеющегося на удачу Тома, любящего щёлкать пальцами.

Его тело завернули в какой-то зеленоватый брезент и пока положили на землю. Мистер Рассел принёс лопату, которую планировали достать лишь по приезду в Калифорнию, но сейчас, понятное дело, она понадобилась не для поиска золота.

Роберт принялся копать. Почва была здесь песчаной, но всё-таки более пригодной для захоронения, нежели чистый песок. Они остановились рядом с небольшим оазисом. Эдвин не был уверен, как точно назвать маленькую чащу, рядом с которой они находились. Хоть здесь и росли деревья, буквально через несколько метров снова начинались дюны.

– Марк, – сказал Роберт, – принеси какую-нибудь палку оттуда.

Марк, не сказав ни слова, ушёл выполнять данное ему поручение.

Мистер Рассел, пока Марк искал палку, закончил копать могилу. Тод и Эдвин, стоявшие ближе всех к телу умершего, подняли его с земли и медленно положили в яму.

Хоть Эдвин и выглядел вполне спокойным, на самом деле он очень тяжело переносил смерть Тома.

– Но правда, раз уж мы согласились ехать в Калифорнию, то должны надеется на лучшее, – слышался ему голос Тома откуда-то из-за спины, точно там стоял призрак его товарища.

Эдвин отвёл взгляд от завёрнутого в брезент тела и посмотрел на чащу, от которой с палкой шёл Марк. Ему вдруг привиделась девочка, стоящая рядом с одним из деревьев. Маленькая девочка лет семи в красивом белом платье удивленно смотрела на Эдвина, не понимая, что происходит. У неё был такой же, как и у отца, нос, и выражение глаз таким же, как и у Тома, когда он вспоминал о доме.

Мистер Рассел уже закапывал могилу. Никто ничего не говорил, и от этого обряд похорон выглядел ещё более неестественным: на похоронах читают молитву, – но если кто-нибудь из путешественников и мог сделать это, он навряд ли бы решился. Но неестественность заключалось даже не в том, что не прозвучала молитва, никто ни слова не сказал об умершем. Хотя что они могли сказать о человеке, которого практически-то не знали? Да, они вместе с ним провели несколько месяцев, и всё же далеко не все знали, что в Нью-Йорке у Тома осталось семилетняя дочь.

Но вот когда Роберт уже почти зарыл яму, Фрэнк шепнул Эдвину:

– Он в последние дни говорил о какой-то Мегги. У него что, жена осталась в Нью-Йорке или ещё кто?

– Не знаю, – выдавил из себя Эдвин.

Сейчас проще было сказать «не знаю», хотелось поверить, что он и в правду не знает, кто такая Мегги. Хотя, конечно, обманывать самого себя сложнее, чем обманывать других. Всё-то Эдвин знал, хорошо знал.

Мистер Рассел отложил лопату, взял у Марка палку и воткнул её рядом с могилой.

– Где шляпа Тома? – спросил он.

Ему подали шляпу умершего, и он повесил её на конец палки. После мистер Рассел молча развернулся и побрел к своей лошади.

Это озадачило Эдвина, да и, похоже, не его одного. Уйдя подобным образом, мистер Рассел как бы говорил: «закопать – закопал, больше я ничего не должен этому человеку». Так во многом и было, но всё же, с его стороны, следовало бы проявить больше уважение к умершему. Но ведь он в то же время никого не гнал в это поездку и предупреждал, что не все доберутся до приисков. И всё-таки такое отношение неприятно удивило Эдвина. Он думал, а входит ли в сумму, которою он платил в первый день, непредвиденные расходы на работу в роли могильщика? Всё ли подсчитал мистер Рассел?

Но всё же никто не виноват в том, что Том умер, и отправился он в поездку действительно добровольно. Значит, глупо искать причину для обвинения Роберта или Фрэнка, который, наверняка, и так чувствовал вину в смерти товарища. Том решил отправиться в путешествие, Том заболел, Том умер. Такова его судьба, и точка.

Сразу же после похорон группа продолжала путь. До ужина никто не решался заговорить, лишь изредка слышался чей-то шёпот, не более. Начавшийся за ужином разговор был недолгим, длился от силы минут пять. Затем путешественников поглотила ночь, и всё повторилось…

Только на этот раз стон послышался, когда уже светало, а не посреди ночи. Фрэнк всё так же таскался с аптечкой и лихорадочно листал бесполезный в данном случае справочник.

Эдвин не знал Ричарда так хорошо, как Тома, но и его смерть вызывала такое же сожаление. Запросто могло оказаться, что у Ричарда, к примеру, как и у Эдвина осталась на Востоке мать или родной брат, который до последнего отговаривал его ехать.

– Да, жалко человека, жалко, – сказал Генри, забыв, что точно такую же фразу, слово в слово, он произносил вчера.

Прошло четыре часа с того времени, когда путники проснулись от стонов Ричарда, как под утренний крик петуха, и мистер Рассел сказал:

– Я должен вам сообщить, что Ричард умер.

Умер ещё один человек, но все, ещё не отошедшие от вчерашнего, продолжали так же молчать, наблюдая, как Роберт копает могилу.

Оба они: и Том, и Ричард – мечтали стать богатыми. Все остальные путешественники, понятное дело, так же мечтают стать богатыми. Это мечта каждого человека, общая мечта, мечта стандартная. Ещё, будучи ребёнком, человек твёрдо для себя уясняет, чем больше денег, тем лучше, чтобы быть по-настоящему счастливым, нужно быть богатым. И вот он совершенно не замечает, как вступает в ряды других таких же, кто уверен, что счастье – в первую очередь, в деньгах. И он приобретает стандартную мечту, точно созданную по заказу на фабрике, мечту стать богатым.

А сколько же, хотелось бы знать, сейчас направляются в Калифорнию таких же Ричардов и Томов? И скольких из них ждёт такая же участь? Скольких так же «похоронят», завернув в брезент, воткнув палку и повесив на неё их шляпы? Палки – вместо крестов, шляпы – вместо табличек с именем. Шляпы. Как будто это самая важная вещь каждого путешественника, которая может сообщить все нужные о нём факты. Обычные стандартные незатейливые шляпы, сделанные на фабрике, обычных стандартных людей со стандартными мечтами. Шляпы – это отныне их лица.

О чём подумал бы человек, проходивший мимо могилы Тома или Ричарда. Он, конечно, имён умерших не назвал бы, но смог бы кое-что рассказать о них по их шляпам. Шляпа Тома была совсем старенькой, человек бы сделал вывод, что её хозяин был очень бедным, от бедности, наверное, и стремившимся в Калифорнию. Шляпа Ричарда выглядела совсем новой, так что о нём так же не подумали бы. А какая вообще разница, что это были за люди, что они сделали в жизни. Один бедный, другой – не совсем, и этого вполне достаточно для людей, самое важное – сколько у тебя денег.

Все продолжали думать о Томе и Ричарде и упорно молчать.

На следующий день Эдвин вдруг совершенно с другой стороны посмотрел на их путешествие. Оно длилось уже несколько месяцев, и за это время весь тот романтизм, присущий всем приключениям, который был вначале, совершенно пропал. Ветер, казалось, больше не подгонял путников, а, наоборот, дул в противоположную сторону, пытаясь остановить их. Солнце теперь вставало по утрам, чтобы только напомнить, что они должны ехать дальше, ехать вперёд и только вперёд. Оно грело как будто более усердно, чем до этого, словно пытаясь поджарить путешественников. В общем, и солнце, и ветер ополчились против них.

Через дня три после того, как похоронили Ричарда, группа наткнулась на вкопанную в землю палку с висящей на ней шляпой. Выходило, они не одни такие, кто хоронит людей подобным образом. Ага, шляпа эта старенькая, поношенная, значит, хозяин был не самым обеспеченным человеком, большего знать о нём и не требуется. Он просто был не очень обеспеченным человеком, как Том, как и почти каждый, кто ехал в Калифорнию.

Глава 8. Ночное происшествие

Несмотря на то, что группа Рассела стала меньше на два человека, ничего в принципе не изменилось. Солнце всё так же вставало на востоке и заходило на западе, Конор так же без конца чертыхался и возмещал злость на лошади, Марк улыбался, а Мэтью молчал, прятал руки за спину и бубнил себе что-то под нос. Короче говоря, жизнь текла своим чередом.

Эдвину удалось ближе познакомиться с Генри, он, как и другие, замечал много странностей в поведении новичка в их группе, такие как: фанатичный взгляд, эмоциональная речь, наполненная не всем понятными философскими рассуждениями. Но странности Генри не отталкивали от него людей, а, наоборот, притягивали. Выделялся он, прежде всего, не высоким ростом, а оптимизмом и жизнерадостностью: Генри так и сиял, как Вифлеемская звезда, ознаменовавшая рождение Иисуса. И подобно звезде Генри был как бы далёк от всего земного, привык всегда полагаться на случай, почти всегда равнодушно относиться к происходящим вокруг событиям.

В один из вечеров между ним и Эдвином произошёл следующий разговор.

– Так ты правда из Бостона? – спросил Эдвин, разглядывая пламя костра, танцующее свой чарующий танец.

– Конечно, – ответил Генри. – Я из того самого города, в котором в реку сбросили ящики с чаем, что послала Англия.

– Мой папа жил несколько лет в Бостоне, – произнёс Эдвин, по правде, он не знал, как поддерживать начатую беседу.

– И чем твой отец занимается?

– У него была ферма. Он умер, когда мне было двадцать.

– О, прости, мне жаль, – произнёс Генри, но в голосе его, понятное дело, не чувствовалось ни капли сожаления.

– А вот знаешь, – воодушевлённо начал Эдвин, почувствовав, что его вера в удачу в очередной раз возвращается к нему, – знаешь, мне кажется, что мы просто обязаны найти самые крупные самородки на приисках. Не знаю, как это объяснить и, может, мои слова очень наивны… Но в общем, я лично надеюсь, что удача всё-таки на нашей стороне. Так, наверное, все думают, кто едет в Калифорнию, но у меня словно бы предчувствие, что именно нам, как говорят, светит солнце. Что думаешь?

Во время недолгого молчания, Эдвин взглянул на две нечёткие тени на стене одного фургона и снова подумал о Ричарде и Томе. Они же тоже верили в то, что им повезёт. И где они сейчас? Лежат в земле.

– Не знаю даже, без понятия, что и сказать, – произнёс Генри. В его голосе не чувствовалось того же воодушевления, что у Эдвина.

– Но как же так? – недоумевал Эдвин.

– Ну вот так. Я не задумываюсь ни о какой удаче, нет у меня никакого предчувствия, что нам повезёт.

Эдвин запнулся, не зная, что сказать. Наконец он собрался с мыслями:

– Нет, я не понимаю. Ты хочешь сказать, что тебе нет никакого дела до золота? Тогда зачем ты вообще едешь на прииски?!

– Да. Скорее всего, мне как раз нет дела до золота, – признался Генри. – Ну, а еду я туда, чтобы просто посмотреть, какая там жизнь, посмотреть, какие там люди. Меня ещё в Бостоне заинтересовало всё это, поэтому-то я и решил, что должен непременно отправиться на Запад.

Ответ Генри ввёл Эдвина в полнейшее недоумение. Он вспомнил, как ещё в Нью-Йорке не мог спать по ночам, потому что всё думал о золоте, как тайком собирал вещи, нетерпеливо дожидался очереди, чтобы купить билет до Индепенденса. И всё это он сделал ради осуществления заветной мечты. А Генри, так же покупая билет на поезд, собирая вещи, гадал, какие там, в Калифорнии, люди, и какая там жизнь, и поехал он туда, только чтобы ответить на два этих вопроса.

– Странно… очень странно, – сказал Эдвин.

– Странно – не странно, но это так. Ты разве не знаешь, что у каждого из нас свои цели, идеалы, мечты? Почему? Ответ прост: оттого, что все мы разные.

– Но вообще-то я думал, что как раз цели-то у нас одни и те же, – возразил Эдвин. – То есть, я имею в виду, не только у нас двоих, а у всех, кто едет на прииски. Все ведь хотят разбогатеть.

– Нет, нет, я так не думаю, – стоял на своём Генри. – У всех разные цели, все люди разные, и поэтому даже те, кто едет в одно и то же место, даже из них каждый едет туда зачем-то своим. Вот, например, Фрэнк мечтает о собственном особняке, Конор – начать новую жизнь после разорения, мистер Рассел спит и видит, как мы приезжаем на прииски и начинаем его благодарить за то, что именно он помог нам добраться до Калифорнии. Не все, конечно, думают только о деньгах. Представь, Эдвин, чтобы было, если бы все люди начали мыслить одинаково, верить в одно и то же. Если бы людей начали интересовать только деньги, это были бы уже не люди, а Бог знает, что.

Эдвин не нашёл, что сказать на это Генри.

– Ну, я не спорю, – произнёс он.

Генри скорее всего оказался прав. Но Эдвин не мог полностью с ним согласиться: ему всё равно думалось, что у них одна мечта на всех. Разве они все не думают одинаково?

Эдвин огляделся, проверяя, кто находится рядом с ним и Генри. Увидев, что Мэтью стоит далеко, задал следующий вопрос:

– А что на счёт Мэтью? Вот все едут в Калифорнию с разными целями, за чем тогда едет, по-твоему, Мэтью?

– Мэтью? Мэтью? Хм… – размышляя, проговорил Генри. – Он, по-моему, хочет от кого-то спрятаться, скрыться. А вот от кого – загадка. Вообще каждый человек – загадка.

– Да… Вот бы узнать, чего он действительно хочет, какие у него планы.

– Поживём – увидим.

Затем они поговорили на совершенно другие темы, и этот разговор со временем забылся. Эдвин убедился, что Генри действительно необычный, человек. И это только нравилось Эдвину, ему было очень интересно разговаривать с таким, как Генри.

Мистер Рассел при каждом удобном случае напоминал, что очень скоро они уже будут в Калифорнии. Но он также говорил, что для того, чтобы попасть в эту золотую страну, им придётся преодолеть горы. И мысль о тяжёлом переходе через горы расстраивала путешественников.

– Всё самое сложное всегда остаётся напоследок, – с досадой говорил Марк.

Но прежде чем путешественники приблизились к горам, с ними приключился ещё один непредвиденный случай.

Всё произошло глубокой ночью, когда все, совершенно ничего не подозревая, пребывали в глубоком сне. Ни завывание ветра, ни храп соседей по палатке не нарушали отдых путников. Но вдруг к этой ночной симфонии добавились ещё звуки: тихий топот копыт и шёпот на каком-то странном языке. Но они также не рушили сна путешественников.

И всё же один человек, к счастью, спал чутко. Это был Фрэнк. И вскоре, прислушавшись, он уловил этот странный шёпот на чужом языке. «Индейцы» – молнией пронеслась в его голове мысль.

– Эдвин, Эдвин, проснись, – попытался он разбудить Эдвина, который делил с ним палатку. – Слышишь? Вроде как индейцы.

Услышав слово «индейцы», Эдвин быстро открыл глаза и вопросительно посмотрел на Фрэнка. Но надеяться на Фрэнка было бесполезно, по его трясущейся руке, которой тот поправлял очки, видно было, что ещё немного и он начнёт паниковать.

– Быстрее, выбираемся, – прошептал Эдвин.

От мысли, что в твою палатку может ворваться индеец и перерезать тебе горло, бросало в дрожь. Страх никак не давал сосредоточиться Эдвину. Он с опасением глядел на стенки палатки и представлял, как краснокожий попытается перерезать ткань остро заточенным ножом. Уйти от этих образов было невозможно. Ясно было только одно – надо выбираться, палатка в данном случае – не самое безопасное место.

– Фрэнк… ты слышал, что я сказал? – спросил Эдвин, стараясь сохранять спокойствие.

Фрэнк кивнул, и Эдвин медленно начал выбираться из палатки. Он старался издавать как можно меньше шуму, но шорох, возникающий при трении его колен о землю, казался для него просто оглушающим. Сердце бешено колотилось, в голове вертелась одна и та же мысль: «Как же выжить? Как же не попасться индейцам?» Имелась надежда, что в темноте их не заметят, что, возможно, индейцы не на очень близком расстоянии от их палатки. А что если как раз всё наоборот? Но откинув от себя все сомнения, Эдвин всё так же медленно выполз наружу, а следом за ним и Фрэнк.

Они застыли в полулежащем положении и огляделись. В ночной тьме Эдвин различил несколько человеческих фигур у самой дальней от них палатки. Он начал лихорадочно соображать, что делать дальше. Нужно оружие. У кого был с собой пистолет? И Эдвин вспомнил, что в тот день, когда они встретили индейцев, Конор показал свой новенький револьвер. Эдвин начал искать глазами палатку Конора. Обнаружив её, он обрадовался, что она находилось совсем рядом.

Эдвин взглянул на Фрэнка, а затем устремил взгляд на нужную палатку и начал медленно ползти к ней.

Эдвин не знал, что делать в подобной ситуации, мистер Рассел говорил им что-то про то, как поступать в таких случаях, но мозг практически отказывался работать, и вспомнить хоть что-то было невозможно.

Пока они ползли к палатке Конора, в нескольких метрах от них всё так же издавался тихий шёпот на непонятном языке и шуршание. От этих звуков стыла кровь.

– Конор, – попытался Эдвин разбудить Конора.

К счастью, уже через несколько секунд послышался шорох в его палатке.

– Индейцы, – прошептал Эдвин, прислонившись прямо к зеленоватому брезенту, который являлся стенками палатки.

Конор быстро выскользнул наружу, сжимая в руках револьвер. Кинув взгляд в сторону Эдвина и Фрэнка, оглядевшись вокруг, он устремил руку с пистолетом в небо, резко выпрямился и заорал:

– Эй, гады!

Его крик и звуки выстрелов в клочья разорвали всю ночную тишину.

– Получайте, получайте! – вопил он и стрелял, и казалось, что стрелял не в какую-то конкретную цель, а просто во тьму.

После первого выстрела, краснокожие что-то закричали и быстро ринулись к своим коням. Один из них успел что-то кинуть в сторону Конора, кажется нож, но оружие не достигло цели, приземлившись в песок. Через мгновение послышался топот копыт мчащихся галопом лошадей, индейцы стремительно отдалялись от путешественников.

– Да! Узнали, кто такой Конор Картер?! Узнали! – кричал Конор, продолжая стрелять, теперь уже в небо.

Эдвин и Фрэнк ещё некоторое время находились в полусидячем положении, но когда до них наконец дошло, что больше нечего опасаться, они выпрямились.

Остальные путешественники начали выходить из палаток. Первым показался мистер Рассел. Он совершенно не растерялся в такой непредвиденной ситуации. Подойдя к Эдвину, Фрэнку и Конору, он тут же спросил:

– Все живы?

– А кто ж его знает, должно быть все, – отвечал Конор.

Фрэнк, будто очнувшись ото сна, устремился к тем палаткам, у которых находились индейцы. Он надеялся, что если есть пострадавшие, то сможет помочь им.

Дуглас вынес фонарь, и все устремились за Фрэнком.

Заглянув в одну из палаток, Фрэнк за ноги вытащил какого-то путешественника. Свет фонаря упал на его уже бледное лицо, и все увидели, что это был Тод.

Фрэнк склонился над его истекающим кровью горлом. Впопыхах он хотел ринуться за справочником, но понял, что его книжка никак не поможет. Фрэнка всего трясло. От этой дрожи даже его очки упали на землю. Он продолжал бесцельно, ощупывать тело умирающего Тода, пачкая руки в крови.

– Господи-Боже! – шептал Фрэнк и тяжело дышал.

Словно только сейчас осознав, что он бессилен в подобной ситуации, Фрэнк устремил ввысь руки и начал быстро читать молитву. Но и при помощи молитвы никак нельзя было оживить Тода. И тогда Фрэнк упал на землю и начал говорить что-то нечленораздельное, точно сумасшедший.

Марк и кто-то ещё в это время заглядывали в другие палатки и выносили оттуда умерших товарищей. В тусклом свете фонаря окровавленные трупы выглядели ещё более устрашающими. Около одного из фургонов они нашли труп Лукаса, сжимающего в руках Библию и ружье. Лукас дежурили этой ночью, и, должно быть, задремал, а какой-нибудь индеец с лёгкостью расправился с часовым. Когда Марк с помощниками закончили осматривать палатки, на земле лежало двенадцать мертвецов, двенадцать путешественников с оборванными жизнями.

Конор, который рассказывал остальным, как он храбро расправился с краснокожими, замолк, Фрэнк перестал читать молитву, и воцарилась тишина. Каждый оглядывал двенадцать своих товарищей, двенадцать человек, с которыми он провёл последние месяцы, с которыми каждый день привык общаться. Теперь они были мертвы. До прибытия в Калифорнию осталось всего ничего, а они умерли, не дожив до этого замечательного дня. А ведь именно об этом дне, о приезде в золотую страну они так мечтали, ради этого они отправились в долгую поездку. Теперь им не о чем больше мечтать, им не нужны теперь самородки, мертвецам золото ни к чему.

Эдвин невольно вспомнил страшный сон про огромных стервятников, разрывающих людей на части. Перед его глазами снова предстала большая груда трупов, в которую безжалостные птицы сбрасывали своих жертв. Оглядев умерших, Эдвин понял, что произошло практически тоже самое, что и в его сне. Тод и остальные его товарищи по несчастью умерли по воле рока, как умирали те, на кого случайно падал зоркий взгляд стервятников. А все остальные в данном случае подобны тем, кто во сне Эдвина лихорадочно собирал с земли золото. Ни что не было способно остановить их, они хотели разбогатеть, они собирали золотые камушки, находясь под огромной опасностью. А ведь все путники и находятся постоянно под этой опасностью, и то, что они ещё живы – дело случая, но вполне возможно, что очередь дойдёт и до них.

Всеобщее оцепенение продолжалось ещё минут десять. Путники смотрели на погибших людей, и хоть связывала их с ними только цель добраться до Калифорнии, и все, кто выжил, понятное дело, не были виноваты в их смерти, но чувство вины вопреки этим суждениям всё же возникало. Тяжелее всего переносить смерть людей, когда в произошедшем виновата случайность. Почему индейцы выбрали именно их палатки? Почему умершие решили поставить палатки именно в этом месте? Эти вопросы кружились в прохладном ночном воздухе.

Гробовое молчание было скорее порождено даже не ужасом, а мыслями о том, что делать дальше. Каждый думал, как они будут хоронить этих людей, и насколько морально тяжелы окажутся эти похороны. Похоронить ли их в одной могиле или каждого по отдельности? Но это, конечно, уже решать мистеру Расселу.

Время тянулось мучительно долго, но вскоре Эдвин услышал тихий голос Роберта, после чего три путешественника сложили тела плотнее друг к другу и накрыли их какой-то тканью. Если посмотреть на всё это издалека, наверняка можно было бы подумать, что кто-то просто расстелил скатерть прямо на земле.

Хоть нападение индейцев и подняло путешественников посреди ночи, после произошедшего сна не было ни в одном глазу.

Вскоре на горизонте показались первые проблески зари: равнодушное к человеческим страданиям огромная звезда снова готовилось стать главным украшением небосвода. День обещал быть тяжёлым…