Читать книгу "Золотой век предательства. Огни Хякки Яко"

Тогда-то до меня и дошло, что ведьма никогда не оставит нас в покое. Замучив Окумуру, она рано или поздно доберётся до меня. И я решил: раз уж всё равно помирать, то – постаравшись исправить хоть что-то. Поэтому я заручился поддержкой тайной полиции и убедил руководство клана в том, что в Ганрю появились опасные колдуны. Мы готовились дать им отпор…

– Но ведьма и на этот раз вас переиграла, – холодно отметила Уми. На отца она больше не смотрела, хотя чувствовала, что теперь он искал её взгляд. – Может, стоило оставить всё как есть? Хотя бы ни в чём не повинные горожане остались бы живы.

Это были жестокие слова – под стать жестокому и малодушному поступку отца и дядюшки, которым Уми не могла, да и не хотела искать оправдания. Других слов у неё больше не осталось.

– Я уже говорил и повторю ещё раз: не проходит ни дня, чтобы я не жалел о содеянном, – глухо проговорил Итиро Хаяси.

Экипаж медленно полз в гору. Под сенью леса дышать стало куда легче, чем в душном городе, но внутренне Уми всё равно не чувствовала облегчения. Она вообще не была уверена, что когда-нибудь сможет смотреть людям в глаза, зная, что сотворили её отец и названный дядюшка. Во всех смертях, произошедших в балагане, виноваты они – те, кому она доверяла даже больше, чем самой себе, на кого равнялась и стремилась быть похожей. В чьи идеалы она верила всей душой.

Доверие к семье и сила, которую оно в себе несёт, – всё было попрано желанием отца и дяди во что бы то ни стало сохранить свои позорные тайны, любой ценой заставить колдунью оставить их в покое и убраться из города.

– Разве помогут что-то исправить ваши сожаления? – слова сорвались с языка быстрее, чем Уми сумела отдать себе в том отчёт.

– Разумеется, нет, – в голосе отца слышалась неприкрытая горечь. Он весь как-то ссутулился, на усталом и осунувшемся лице ярче проступили морщины.

Но теперь сердце Уми осталось равнодушным к его боли. Отец так крепко сжимал в руках урну с прахом, словно цеплялся за последнее, что ещё связывало его со старым другом. И с прошлой жизнью, в которой они оба когда-то были счастливы.

Как и их семьи, которые они погубили собственными руками.

– Раз в год нам с Окумурой приходили письма, где сообщалось, что заложники целы и невредимы, – совсем тихо продолжил отец, но даже за скрипом экипажа Уми всё равно могла разобрать каждое слово. – Те самые, которые ты нашла. Только так у нас с Окумурой оставалась хоть какая-то надежда, что ведьма отпустит заложников, когда сочтёт наш долг исполненным.

– Что бы вы стали делать, если бы этого не произошло никогда? Неужели и правда думали, что она сдержит своё слово?

– Она говорила, что данная на крови клятва не даст никому уйти от своего долга. Вот только свой самый главный долг мы так и не исполнили…

Уми ничего на это не ответила. К тому времени экипаж остановился у высоких деревянных ворот-тории, которые вели в святилище Одинокой Горы. Расположенное на пологой вершине Риндзё, место это всегда было немноголюдным. Лишь на празднование Нового года сюда стекался почти весь город, чтобы встретить рассвет в горах и заручиться удачей на все грядущие месяцы.

Вот и теперь здесь было пусто – лишь где-то в отдалении шуршал метлой послушник в светлом одеянии. Вопреки ожиданиям Уми, отец обогнул главное здание храма и зашагал дальше, к пологому обрыву. Правивший экипажем кучер остался на месте – по-видимому, решил не мешать главе клана в его скорби.

Уми медленно последовала за отцом – туда, где под корнями старой криптомерии с необъятным стволом притулилась небольшая часовенка-хоко́ра. Итиро Хаяси, не выпуская урны из рук, опустился перед нею на колени.

Уми же смежила веки и прижала ладонь к груди, словно пыталась удержать боль, что рвалась изнутри вместе с именами тех, кто безвинно пострадал – и до сих пор продолжает страдать.

Дзёя.

Мама…

Ресницы слиплись от подступивших слёз, и Уми с трудом удалось открыть глаза. Как бы сердце ни полнилось невысказанной горечью и обидами, проститься с дядюшкой всё же следовало как должно. Обон – время мёртвых, а не живых.

Вот только с жизнью, полученной такой ценой, невольно позавидуешь и мёртвым.

Пока отец отбивал поклоны, Уми зажгла благовония, оставленные на крохотном деревянном алтаре. Ветер тихо шептал что-то в кроне криптомерии. Неподалёку стрекотала парочка цикад – краем глаза Уми увидела, как блестит панцирь одной из них.

Ей хотелось отыскать в себе хоть какие-то чувства или слова, которые она могла бы сказать дядюшке напоследок. Но в сердце разом стало пусто, словно на уничтоженной пожаром земле, где ещё долго ничего не родится.

Уми добилась своего и узнала правду, но откровение словно вымыло у неё почву из-под ног, столкнуло с высокого обрыва – и теперь ей только и оставалось, что лететь вниз и ждать неумолимо приближающегося конца.

«Жестокие дети золотого века предательства. Жестокие-е-е», – будто бы вплелись в шёпот ветра вкрадчивые слова ведьмы Тё.

Но теперь Уми не испытывала страха. Впервые она готова была согласиться с ведьмой. Чем ещё, как не расчётливой жестокостью, можно назвать решение отца и дядюшки? Отдать на откуп ведьме жену и сына… Что бы ни стояло на кону, этот выбор Уми не могла принять, не могла с ним примириться.

По щеке скатилась слеза, и Уми утёрла её рукавом, пока отец ничего не заметил. К тому времени он уже закончил молитву и теперь устало брёл к обрыву, которым кончалась пологая вершина горы. Урну с прахом он прижимал к груди, словно дорогое дитя.

Уми последовала за ним и остановилась, держась от отца на некотором расстоянии. Итиро Хаяси поднял крышку и, держа урну на вытянутых руках, проговорил чуть дрогнувшим голосом:

– Прощай, мой друг. Надеюсь, тебе удастся обрести покой в Стране Корней.

С этими словами он перевернул урну, и седой прах унесло ветром в сторону Ганрю, который с вершины горы Риндзё был виден как на ладони.

«Прощайте, дядюшка, – мысленно вторила отцу Уми. – Надеюсь, Дзёя когда-нибудь сумеет отыскать в себе силы, чтобы простить вас…»

Когда урна полностью опустела, Уми повторила вопрос, который задавала отцу ещё дома:

– Где его держат?

Отец, похоже, сразу понял, о ком она говорила. Плечи его поникли, но больше он ничем не выдал навалившейся слабости.

– Я отвезу тебя туда прямо сейчас. Хочешь?

– Да, – голос Уми был твёрд, как никогда прежде. – Дзёя Окумура должен узнать правду о том, что вы с ним сделали.

Глава 6. Тот, кто снова обрёл своё имя

За почти двое суток, которые минули с той поры, как его схватила тайная полиция, Рюити так и не удалось толком сомкнуть глаз. Стоило ему погрузиться в тяжёлую дремоту, как перед внутренним взором тут же возникала ненавистная маска патронессы. В тот же миг больное сердце будто бы разом пронзало сотней раскалённых игл. Рюити задыхался. Почти ослепший от боли, он сжимался в углу камеры, где его заперли совсем одного, и долго глубоко дышал, пытаясь прийти в себя.

Ещё день такой жизни, и он точно сойдёт с ума…

После допроса, который однорукий Ооно устроил ему сразу же после ареста, никто из тайной полиции в тюрьме больше не показывался. Цепь у него отобрали, а самого Рюити напоили каким-то мерзким острым отваром, от которого горело всё нутро и магия перестала отвечать на его зов. До того дня Рюити и помыслить не мог, что в арсенале тайной полиции есть такое подлое оружие. Он утешал себя лишь тем, что действие отвара не должно было продлиться долго.

Сразу же после допроса его заставили выпить это тошнотворное пойло ещё раз. А когда Рюити ожидаемо стал сопротивляться, помощник Ооно влил в него отвар силой.

– Я тебя запомнил, сволочь, – рычал Рюити прямо в испещрённое шрамами лицо полицейского. – Ты ещё пожалеешь!

– Очень сильно в этом сомневаюсь, – на лице негодяя не отразилось ни насмешки, ни угрозы. Лишь в глазах мелькнул и тут же погас синеватый огонёк.

Неужели на тайную полицию работает колдун? Да как такое вообще возможно?

– Что, продался этим тварям со всеми потрохами? – выплюнул Рюити в спину уходившему полицейскому. Но тот даже не обернулся, будто не слышал брошенного вслед оскорбления. Тюремщик запер дверь, и Рюити кинулся на отделявшие его от коридора частые плотные брусья.

Но стоило ему высунуть руку, чтобы ухватить удалявшегося полицейского за рукав мундира, как второй тюремщик со всей дури треснул Рюити увесистой дубинкой прямо по тыльной стороне ладони.

– Ты совсем сбрендил? – от боли на глазах Рюити выступили слёзы. Он прижал ушибленную кисть к груди. В скором времени там обещал налиться громадный синяк.

– Держи руки при себе, – бросил ему тюремщик и неприятно ухмыльнулся. – Если хочешь, конечно, чтобы они у тебя остались.

Рюити по привычке потянулся к поясу – парочка ударов цепью научила бы этого грубияна хорошим манерам, – но он вовремя одёрнул себя. Он больше не был всеми уважаемым хозяином балагана – только не после того, что случилось той ночью…

Да и что он мог сейчас противопоставить этому громиле? Его посадили в отгороженную толстыми деревянными брусьями камеру, пол которой был устлан соломой. Никакой мебели, ничего металлического, что он смог бы использовать как оружие – не иначе как Ооно подсуетился. Днём и ночью его караулили по меньшей мере трое тюремщиков, которые менялись раза по четыре в день и ни на минуту не спускали с него глаз. Пока один из них заносил ему еду и питьё, остальные двое маячили сзади с дубинками наготове. В соседних камерах, насколько мог судить Рюити, было пусто: за всё время его заключения оттуда не доносилось ни звука.

После достопамятного удара дубинкой Рюити старался вести себя покладисто, чтобы не вызывать у тюремщиков лишних подозрений. Он терпеливо выжидал, пока ему выпадет удобный случай бежать. На допросе Ооно ясно дал понять, что рассчитывать на снисхождение правосудия Рюити не стоит. Кровь каннуси и послушника и впрямь была на его руках, этого он отрицать не стал. Но вот то, что на него собирались повесить убийство горожан в балагане, которых Рюити и пальцем не трогал… С этим он примириться не мог.

Как и с тем, что госпожа Тё всё-таки оказалась ему не по зубам. Вспоминая все подробности своего нападения на патронессу – и постигшее следом сокрушительное поражение, – Рюити скрипел зубами от досады. Он и помыслить не мог, что госпожа Тё решится бежать и бросить свой любимый балаган на произвол судьбы.

Ведьма провела его, как распоследнего дурака! Всё это время она и не думала выпускать настоящей власти над балаганом из своих цепких пальцев. Артисты по первому же её зову отправились на смерть, лишь бы не дать якудза и тайной полиции добраться до своей госпожи.

А теперь ведьма наверняка рыщет по всему Ганрю в поисках Глаза Дракона. Меч Фусецу далеко, до него пока не добраться, да и Чешуя наверняка была утрачена в пожаре, отчего-то вспыхнувшем в шатре Рюити. Поэтому Глаз оставался единственной связующей ниточкой с силой Владыки Восточных Земель – с силой, которой так жаждала завладеть госпожа Тё.

Но и Рюити не собирался сдаваться. Слишком многим он рисковал, чтобы добраться до Глаза, слишком многого лишился, чтобы теперь позволить ведьме беспрепятственно завладеть силой, способной изменить его судьбу.

Долгие часы бесцельного сидения в камере он посвящал тому, чтобы вспомнить, по каким коридорам его сюда вели. Однажды ему уже доводилось бывать в тюрьме – только в другом городе и при совершенно иных обстоятельствах. Тогда он договаривался с тамошним начальником тюрьмы, чтобы тот в последний момент заменил приговорённого к казни Нобору другим человеком.

Пережил ли его юркий помощник бойню, которую устроила госпожа Тё? Среди тех артистов, кто по её приказу защищал балаган, щуплой фигуры Нобору Рюити так и не увидел.

Но особых надежд он всё же не питал. Даже если Нобору сумеет отыскать его, сбежать от тайной полиции будет не так просто. Тут требовался план куда более серьёзный и продуманный, чем грабёж усадьбы какого-нибудь зажиточного фабриканта.

* * *

Время тянулось так же долго, как вязкая вонючая бобовая паста. Но после тюремной пищи, совершенно безвкусной и пресной, Рюити был бы рад даже ненавистным бобам. Последние крохи сил забирал и поганый отвар, который не давал дотянуться до собственной магии. Понуро забившись в угол, Рюити клевал носом, но усилием воли старался сосредоточиться то на том, как где-то под полом шуршали мыши, то на тихой беседе тюремщиков. Словно тонущий в болоте, он готов был хвататься за всё что угодно, лишь бы, смежив веки, снова не видеть бледной маски патронессы…

Когда в тюремном коридоре раздались чьи-то шаги, Рюити поначалу не придал этому значения. Он уже запомнил походку всех своих тюремщиков, и потому даже не поворачивал головы в их сторону. Но шаги приближались, и теперь Рюити явственно слышал, что они не были похожи на тяжёлую или шаркающую поступь его молчаливых стражей.

Лёгкие и частые, они принадлежали женщине.

Рюити замер – напряжённый, словно струна, с которой вот-вот сорвётся фальшивый звук. Он не так давно пришёл в себя после очередной короткой дремоты, не оставившей после себя ничего, кроме боли. И потому боялся, что кошмары, не дававшие ему покоя во снах, обернутся явью.

Кто ещё мог прийти за ним, как не патронесса, которая жаждала мести? Рюити слишком хорошо знал: госпожа Тё не прощала предательства никому. Особенно тем, с кем она когда-то была по одну сторону.

Шаги затихли прямо у его камеры. Бежать ему некуда, защитить себя он не мог. В последнем отчаянном порыве Рюити задержал дыхание и попытался нащупать малейший отголосок колдовства – хоть что-то, что могло бы стать преградой между ним и мстительной ведьмой.

Но он был пуст, словно старое дырявое и ржавое ведро, которое за ненадобностью выкинули в гору мусора. Рюити рвано выдохнул и взмолился: «Пускай мне всё это померещится, пускай…»

Но голос, донёсшийся от двери, был слишком юным, слишком… человеческим, чтобы принадлежать ведьме:

– Дзёя?

Он вздрогнул, словно его окатили ледяной водой, и повернул голову так резко, что заныла шея. Сквозь просвет между толстыми брусьями камеры на него смотрело знакомое бледное лицо.

Уми Хаяси.

– Как ты… только что назвала меня? – после долгого молчания Рюити не узнал в хриплом карканье собственный голос и потому тут же осёкся. Имя, произнесённое его нежданной гостьей, подняло в душе такую бурю, что он спрятал дрожащие ладони подмышками, будто пытался согреть самого себя.

– Неужели ты и правда совсем ничего не помнишь? – Уми прищурилась, подходя ближе. Тень упала на её лицо – лишь глаза теперь ярко блестели из полумрака, живые и пронзительные.

Его снова охватило смутное и тревожное чувство, что откуда-то он знает эту девушку. Как и в тот день, когда они с Нобору только начали следить за ней. Тогда Рюити просто отмахнулся от этого настойчивого ощущения, как от нелепицы, не стоившей его внимания.

Но теперь, когда она произнесла это имя…

Рюити вдруг встрепенулся, опомнившись. Не стоило ему так явно выказывать свою заинтересованность её словами.

Глупец, какой же он всё-таки глупец!

– Если ты пришла поглумиться надо мной, то выбрала подходящий момент. – Губы сами собой сложились в кривую усмешку.

Уми Хаяси нахмурилась и отвернулась. Она что-то тихонько сказала стоявшему рядом тюремщику, и тот пробасил:

– Не велено.

– У меня есть разрешение от отца.

– А у меня – прямой приказ от начальника тюрьмы и заместителя главы тайной полиции.

Она тяжело вздохнула и достала что-то из-за пояса. Заслышав тихий звон, который ни с чем не спутаешь, Рюити догадался, что то был кошель.

– Получишь ещё столько же, если дашь нам спокойно переговорить хотя бы двадцать минут.

– Десять.

– Да какого…

– Десять, или вернутся мои сослуживцы, и наша сделка не состоится.

– Да демоны с тобой, десять так десять! А теперь катись!

Тюремщик хмыкнул и, пряча кошель с деньгами за пояс, зашагал прочь. Похоже, грубость Уми Хаяси ничуть его не задела.

Когда за ним захлопнулась ведущая в коридор дверь, Уми снова прильнула к решётке:

– Ты слышал, времени у нас нет. Так что постарайся не перебивать.

Голос её был столь взволнованным, что Рюити невольно подался вперёд. Зачем она пришла сюда, о чём таком важном хотела поведать, что даже решилась подкупить тюремщика?

– Я понятия не имею, через что тебе пришлось пройти, раз ты позабыл даже своё имя, но… когда-то мы с тобой были большими друзьями, Дзёя Окумура.

Рюити уставился на неё во все глаза. Или эта девица окончательно сошла с ума, или…

– Ах ты ж, разорви меня демоны Хякки Яко! – Уми всплеснула руками и зло пнула основание толстого бруса, который отделял её от Рюити. На миг ему показалось, что её глаза заблестели чуть ярче и злее прежнего. И, когда она снова подняла на него взгляд, он увидел мерцавшие в его глубине отблески гнева:

– Я и подумать не могла, что это окажется настолько тяжело…

Но, собравшись с силами, Уми снова заговорила. Она поведала о том, кем были его родители и почему он оказался у госпожи Тё. Рассказала о сделке, которую их отцы заключили с ведьмой и из-за которой все эти годы она вертела ими как хотела.

Чем дольше Рюити вслушивался в торопливую речь Уми, тем большее смятение охватывало его. Выходит, каждое слово патронессы было ложью. Все эти годы она твердила, что облагодетельствовала всеми брошенного сироту, но на деле отняла его у семьи. Украла время, которое теперь не вернуть…

Как и родной матери, лица и имени которой он даже не помнил – она умерла много лет назад, так и не сумев оправиться от потери сына.

А Уми всё говорила и говорила: про письма и заложников, про клан якудза, который был связан с этим делом столь же крепко, как и его отец.

Он ни на миг не усомнился, что каждое её слово было правдой. Голос Уми то и дело дрожал и срывался, словно она едва сдерживала слёзы. Но ей всё же удавалось справляться с волнением и продолжать свой рассказ, заламывая тонкие изящные руки. На предплечье одной из них он увидел тёмный узор иредзуми, который извивался вместе с каждым движением Уми, словно чешуйчатый хвост какого-то змея.

Он всё смотрел и смотрел на этот узор, словно заворожённый, а в мыслях было пусто. Слова Уми помогли многое сопоставить и осмыслить: например, то, какими знакомыми показались ему окрестности Ганрю и сам город.

Но он не мог понять лишь одного. Почему за все эти годы отец даже не попытался вытащить его? Почему бросил, оставил у ведьмы?

Шрамы, испещрившие спину, отозвались застарелой болью. Давно она не беспокоила его. Он уже почти позабыл о том злополучном вечере, когда госпожа Тё поймала его за подслушиванием её беседы со старым каннуси о Глазе Дракона. А потом жестоко наказала, чтобы впредь он больше не осмеливался идти против её воли. Он плакал несколько недель кряду, пока заживали раны. Тёмный кинжал ведьмы ранил куда глубже и серьёзнее обычного ножа…

– Зачем ты мне всё это рассказала? – вопрос, заданный тихим надтреснутым голосом, повис между ним и огорошенной его словами Уми Хаяси. – Как это поможет мне теперь, когда я окончательно всё потерял?

Она застыла. То открывала рот, то закрывала, словно не могла найтись с ответом, и его это окончательно взбесило. Он приник к брусьям почти вплотную. Их лица оказались так близко, что он увидел собственное отражение в расширившихся от испуга глазах Уми.

– Никто не заслуживает жить во лжи, – наконец сумела выдавить она.

Правота её слов обрушилась на него, словно ледяной дождь посреди жаркого летнего дня, больно раня и без того истерзанное сердце. Он со всей силы вцепился в брус и затряс его, сам не зная, чего пытается добиться. Ему не хватит сил, чтобы проломить дерево. Сколько ни кричи и ни бейся, ничего уже не исправить.

Но остановиться он уже не мог, срывая копившуюся долгие годы в душе злость на той, кто меньше всего был виноват в случившемся:

– Никто не заслуживает, чтобы родной отец продал его ведьме, желая тем самым прикрыть свою поганую задницу!

– Когда тайная полиция узнает, как всё обстояло на самом деле…

– И что? Ты всерьёз полагаешь, что это что-то изменит? – он не сумел сдержать горечи, рвавшейся из самой глубины его существа. – Ооно и его шавкам плевать, они казнят меня со дня на день, чьим бы сыном я ни был! Я убил людей, Уми. Убил, потому что у меня не оставалось выбора. Столько лет я жаждал знать правду о себе, жил одной лишь надеждой на то, что рано или поздно мне удастся сбежать от ведьмы! Но всё оказалось напрасно. Всё зря, вся моя никчёмная жизнь… Да будь оно всё проклято. БУДЬТЕ ВЫ ВСЕ ПРОКЛЯТЫ!

Он чуть не оглох от собственного крика. Горло будто кто-то рвал изнутри раскалёнными когтями, но ему уже было всё равно. Даже если он больше никогда не сможет произнести ни слова, никого не коснётся эта потеря. Кроме палача, который не насладится его предсмертными хрипами.

Лишь когда до его щеки дотронулись прохладные пальцы, он понял, что плачет. С трудом заставил себя поднять глаза и посмотреть на Уми.

По её щекам тоже катились слёзы.

– Прости, Дзёя. Если бы я могла хоть как-то облегчить твою участь… Но я не знаю, как помочь даже самой себе. Как теперь жить, зная, что сотворили наши отцы. Как исправить хоть что-то…

В конце коридора вдруг снова хлопнула дверь, и Уми осеклась, едва не подпрыгнув на месте. Он и сам вздрогнул от неожиданности: за теми новостями, что принесла ему Уми, совсем позабылось, где они находились.

Тяжёлая поступь тюремщика неумолимо приближалась. Время вышло.

Уми подалась ему навстречу – на короткий миг он даже почувствовал её тёплое дыхание на своём лице. Она торопливо достала из рукава какой-то небольшой свёрток и сунула ему прямо в руки.

– Я нашла эту вещь у дядюшки уже после его смерти. И посчитала, что она должна быть у тебя. Постараюсь прийти к тебе снова, как только смогу.

С этими словами Уми отпрянула, так и не дождавшись ответа. И заспешила прочь, стыдливо прикрыв лицо рукавом.

Опасаясь, что тюремщик почует неладное, если увидит его покрасневшее от слёз лицо, он отвернулся и снова забился в свой угол. После недавней вспышки гнева каждое движение отзывалось в груди тупой ноющей болью. Без отваров ведьмы сердце с каждым днём беспокоило всё сильнее. Порой от накатывавшей боли хотелось на стены лезть, но он лишь кривился, молча перенося страдания. Он не доставит тюремщикам удовольствия лицезреть его слабость. Хватит с них и того, что они держат его взаперти, словно дикого зверя.

Свёрток, который вручила ему Уми, он поспешил засунуть за пазуху, пока никто не заметил. С его содержимым удастся ознакомиться не раньше, чем начнётся пересменка, поэтому до поры он выбросил все мысли о нём из головы. Видит Дракон, ему и без того было о чём подумать.

Дзёя. Раньше он наивно верил в то, что сразу узнает своё забытое имя, как только услышит его. Но на деле всё оказалось совсем не так – ни в душе, ни в сердце не отозвалось ничего, кроме боли, которой он теперь, похоже, был наполнен до краёв…

На обед принесли нечто вязкое и сероватое, отдалённо напоминавшее слипшийся рис, и он проглотил всё, даже не почувствовав вкуса. Когда стражник забрал опустевшую миску и скрылся в коридоре, а двое его товарищей грузно потопали следом на пересменку, он торопливо вынул свёрток и развязал тесёмки. Некоторое время пристально вглядывался в лица трёх людей, изображённых на семейном портрете. Щеголевато одетый молодой мужчина, изящная женщина с правильными чертами лица и красивый мальчик, лицо которого было так похоже на его собственное.

Так вот какой она была когда-то – семья, которой госпожа Тё лишила его. Навсегда.

Руки Дзёи Окумуры задрожали, и одна-единственная горячая слеза упала прямо на сердце запечатлённого на портрете мальчика.