Текст книги "Молоко без коровы. Как устроена Россия"
![](/books_files/covers/thumbs_240/moloko-bez-korovy-kak-ustroena-rossiya-189728.jpg)
Автор книги: Денис Терентьев
Жанр: Документальная литература, Публицистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Когда Вадим Маркелов рассказывал мне, что в Карелии печенеги не объединены в спрут, он приводил в пример Кубань, где как раз наблюдается подлинное их единство. Но для бизнеса это в определенной степени хорошо. Потому что в каждом районе есть хозяин, и если он разрешил вам работать и вы договорились по деньгам, то вас не будут в произвольном режиме глодать десятки пираний. Обратная сторона такого договора в том, что в случае конфликта с хозяином у Маркелова не было бы вообще никаких шансов, а среди карельских пираний он кое-как барахтается и даже умудряется расширять производство.
Известный всей стране неформальный хозяин района на Кубани – Сергей Цапок. После того как в ноябре 2010 года в доме фермера Аметова в станице Кущевская были убиты 12 человек, включая годовалого ребенка, СМИ рассказывали о некоей преступной группировке «цапковские», которая вымогала деньги у бизнесменов района. Мои знакомые на Кубани на эту версию только фыркают: «Свой Цапок есть в каждом районе, силовики и люди из краевой администрации в курсе и с ними работают. Даже из опубликованных данных следствия мы знаем, что «цапковские» причастны к изнасилованию 220 женщин. То есть могли запихать в машину практически любую прохожую – и мало кто решался жаловаться.
В хозяйстве Цапков использовался рабский труд, на эту тему в полиции писались заявления, остававшиеся почему-то без проверки. Сообщалось, что высокие чины Генпрокуратуры имели с Цапками дела. Это не уровень бандитов, это уровень структуры, встроенной во властную вертикаль. Но убийством 12 человек они перешли края, и система их отторгла».
Как рассказала правозащитница Ольга Голубятникова, в разгар следствия различные инстанции Краснодарского края приняли более 7800 жалоб от фермеров края. Суть их сводилась к одному: Кущевка – это не эксцесс исполнителя, подобные отношения между местной властью, Цапками и мужиками давно являются нормой. И тот факт, что Цапки убили за раз дюжину человек, а в соседних станицах «всего-навсего» пропали без вести 2–3 упорных мужика, нисколько не меняет систему.
До дефолта 1998 г. Кубань и Ставрополье выглядели как обычное Нечерноземье: совхоз «Красный маяк» зацветал сорняками, а механизаторы завтракали самогоном. Но когда доллар вырос вчетверо, вдруг оказалось, что заниматься сельским хозяйством очень выгодно. Ведь тот же совхоз можно купить за три копейки, мужикам платить еще меньше, а прибыль – в твердой валюте. Соответственно, скупать сельхозактивы стали крупные компании с административным ресурсом. Так зародились агрохолдинги – это когда у вас три совхоза, элеватор и мукомольный завод в одном производственном цикле. Крестьяне говорят, что при губернаторе Ткачеве редкий краевой министр не стал латифундистом. А какой ворон соседу глаз выклюет?
Пшеница приносила 400 % годовых – больше нефти и газа. Неудивительно, что первые агрохолдинги возникали вокруг крупнейших бизнесменов: Потанина, Дерипаски. А «Газпром» владел территориями размером с Тульскую область. Экс-главу Кубани и Минсельхоза Александра Ткачева давно связывают с объединением «Агрокомплекс»: 200 тыс. га земли, 15 млрд рублей оборота и 355 собственных магазинов. Отмахиваться трудно: совет директоров «Агрокомплекса» возглавляет отец губернатора Николай Ткачев, среди акционеров называют старшего брата Алексея. Кстати, близкие родственные связи между чиновниками и богатейшими людьми Кубани – одна из причин, почему на юге России бюрократия оказалась более консолидирована, чем в Карелии. И единственный способ борьбы с ней – всероссийский скандал.
Про кубанского фермера Сергея Демидова вся страна услышала в августе 2013 г., когда он обратился в Общественный антикоррупционный комитет. Он много лет арендует землю в Динском районе (Краснодарский край), выращивает пшеницу, подсолнух, кукурузу. В разгар зерноуборочной к нему приехали вооруженные представители соседних хозяйств «Пластуновское» и «ВМПК» и отобрали урожай на 5 млн рублей. На Кубани в таких случаях говорят «по беспределу», потому что объяснение «мы когда-то арендовали эту землю, поэтому твой урожай – наш» невозможно оценивать с точки зрения права.
Чем может ответить простой фермер? Позвонил главе района и был послан в жесткой форме. Отправился в полицию, которая установила факт силового захвата урожая и предложила Демидову обратиться в Арбитражный суд, потому что здесь якобы хозяйственный спор!
Алексей Волченко из станицы Старовеличковская пробовал даже создать движение «В защиту фермеров Краснодарского края». В поселке Заводской под Ейском около 500 фермеров сожгли тонны семян подсолнечника, продемонстрировав, что товар проще уничтожить, чем играть по навязанным правилам. Волченко – потомственный казак, который устал бояться: «Еще в 2010 году на каждом углу трубили о наших успехах: мол, на Кубани собрали 10 миллионов тонн пшеницы, 5 тонн с гектара. Идет, мол, подъем сельского хозяйства, фермеры богатеют. Ерунда! Система организована так, что мы едва сводим концы с концами. Из Новороссийска наше зерно продают за границу по 25 рублей за тонну, а у нас покупают за 3 рубля. Причем продать как-то иначе невозможно: даже на ярмарках у оптовиков приказ сверху: дороже не покупать – иначе ноги сломают. Привозишь на элеватор высококлассное зерно, а тебе говорят, что это 4-й класс, только на муку. И тут же продают на порядок дороже. Из аппарата президента приходят отписки, а ведь это национальный интерес: буханка хлеба в московском магазине могла бы стоить 5 рублей».
Волченко рассказывает, что в 14-тысячной станице Старовеличковская бывший колхоз «Октябрь» поглотил агрохолдинг «Южная межотраслевая компания». Каким-то образом оказались приватизированы дороги, и теперь фермеры не могут попасть на свою землю: «Берут по 36 рублей за километр, один раз съездить на свое поле стоит под тысячу. Пробиться сложно: у шлагбаумов стоят сотрудники ЧОПов с бейсбольными битами. Пробовали в обход – они стали копать рвы. По закону, если фермер не обрабатывает свою землю, ее можно конфисковать. Предлагают за нормальное пользование нашим же полем платить деньги. Считают по-простому: сколько бы они заработали, если бы засеяли пшеницей мое поле, которое у меня в официальной аренде! Более того, они могут прийти на поле любого фермера, уже засеянное картофелем, перекультивировать и засеять своей свеклой. Или забрать чужой урожай. Мы для них никто. Жаловаться? Та же полиция, которая должна нас защищать, угрожает возбуждением уголовных дел, если будем высовываться. Одна фермерша выкопала свеклу, которую без спроса засеяли на ее поле, – получила условняк за самоуправство. Или захватывают у человека поле, показывают договор: вот ты нам передал землю в аренду на 20 лет. Не твоя подпись? А ты докажи!»
За первые два года, как семья Волченко стала писать жалобы на местную власть, у них пять раз поджигали дом. Отцу Алексея выбили половину зубов. Однажды семья поехала на фермерский митинг: прямо за домом машину останавливает наряд ДПС – якобы фальшивое ОСАГО, возбудили дело. Алексея полгода продержали в изоляторе по другому обвинению: будто бы много лет назад он работал во вневедомственной охране и устраивал на службу за деньги. У единственной свидетельницы папа работает в дознании.
Как эти люди умудряются выжить? У них редко забирают все. Ведь и 3 рубля за килограмм пшеницы позволяет кое-как свести концы с концами. А фермер, у которого начинается уборочная, вряд ли будет бегать по инстанциям. Другое дело, что их дети по таким правилам играть вряд ли станут. Нынешние фермеры в большинстве своем – бывшая колхозная элита, неотрывная от земли. А зачем молодому современному человеку жить в абсурде, когда, ссылаясь на Киотский протокол, ему запрещают сжигать солому в поле? А если солому специально подожгут злоумышленники, то придет печенег-эколог и оштрафует его на полмиллиона.
Или вырастил крестьянин рекордный урожай пшеницы и готов ежедневно привозить на переработку 600–700 тонн свеклы. Завод способен перерабатывать в сотни раз больше, но земледельцу говорят – лимит 50 тонн. Значит, остальное сгниет? Или придут те же ветеринары и без единого внятного аргумента вырежут 100 голов его хрюшек. Оказывается, в районе эпидемия «африканской чумы свиней». Но соседний агрохолдинг спокойно работает.
В поселке Малороссийский Александр Дяткинский по всем правилам оформил 300 га земли, получить которую в натуре не может пятый год. Фермеру предлагают самому договариваться с теми, кто сейчас обрабатывает его землю! По полю ездят неизвестно чьи тракторы, а замглавы Тихорецкого района присылает Дяткинскому ответ: «Кто обрабатывает вашу землю, составляет коммерческую тайну». А пашни Сергея Галенко из Красного поля захватил соседний агрохолдинг: простой крестьянин прошел через 80 судебных дел в арбитраже! Стоит ли удивляться, что в итоге на него самого возбудили уголовное дело. По версии следствия, когда он с товарищами в 1991 г. вышел из колхоза, это был развал предприятия, совершенный мошеннической группой[10]!
Краснодарский юрист Вадим Волков рассказал мне, что наработанная практика отъема земли опирается на полную поддержку судей: «Многие фермеры после распада СССР получали землю в аренду на 20–25 лет. Сейчас подходит время ее переоформлять. Де-юре у фермера есть первоочередное право продления договора. Но ему предлагают заново пройти все круги регистрации, сделать межевание и опубликовать сообщение в газете. Если после публикации кто-либо предъявит формальную претензию, землю выставят на торги. Даже если земля у крестьянина в собственности, может оказаться, что у агрохолдинга точно такие же документы! Суды стали отменять давние решения о присвоении участку кадастрового номера. И получается, что у вас есть собственность на абстрактные 300 га, которые вы в жизни не сможете обрабатывать».
Что-то вроде крестьянского восстания на Кубани созрело в сентябре 2016 г., когда в Тимашевском районе застрелился 69-летний фермер Николай Горбань. Власти официально так и не открыли, что содержится в его предсмертной записке, ссылаясь на тайну следствия. Волченко рассказывает, что у мужика было около тысячи гектаров земли, которые он честно выкупил у пайщиков. Но суды отменили решение общего собрания пайщиков, участок вернули в коллективное хозяйство, и его тут же отжал владелец агрохолдинга. Метания Горбаня по инстанциям предсказуемо ничего не дали, и нашелся один надежный выход – ружье. После чего кубанские мужики собрались поехать в Москву на тракторах.
Кто только не пытался сбить фермерское пламя. Сначала к «вежливым фермерам» во главе с Волченко пришли деловые, пылающие священным гневом люди из Объединенного народного фронта: дескать, мужики, дайте нам три месяца, мы всем мерзавцам хвоста накрутим. Прошло полгода: из ОНФ полетели такие же отписки, как из администрации края и Минсельхоза. Но когда на Кубань пожаловал премьер Дмитрий Медведев, никого из рассерженных крестьян к нему не подпустили. Свинтили даже активистов, которые стояли с плакатами «Верните нашу землю» вдоль пути следования высочайшей персоны. Пока их держали в полиции, Медведев сказал телекамерам: «Я испытываю чувство гордости оттого, как развивается сельское хозяйство. Село трогать не дам». Аграрий Виктор Зеленский потом рассказывал, что в телерепортаже за спиной премьера, беседующего с фермером, маячило лицо местного карабаса, который забрал у этого фермера землю.
«Тракторному маршу» удалось пройти в сторону Москвы всего несколько километров. Его участников посадили: кого на трое суток, кого на десять. Москва действиями кубанских властей ни капли не возмутилась. Хотя давно говорит о реформе контрольно-ревизионной деятельности.
Мораторий на плановые проверки малого бизнеса действует в стране с 2016 г., после того как президент в Послании Федеральному Собранию озвучил разоблачительные цифры: 83 % предпринимателей, в отношении которых были заведены уголовные дела, полностью или частично потеряли бизнес. А до приговора дошли 15 % таких дел. «Попрессовали, обобрали и отпустили. Это прямое разрушение делового климата», – назвал вещи своими именами нацлидер[11]. Однако в 2018 г. уполномоченный по защите прав предпринимателей Борис Титов заявил, что «проверки заменяются иными проверочными мероприятиями – административными расследованиями, рейдами, мониторингами, которые не фиксируются в статистике». По словам Титова, Роспотребнадзор возбуждает без согласования проверок около 25 % административных дел, Россельхознадзор – до 50 % дел, Росприроднадзор – до 60 %, ФАС – до 70 %[12]. На хитрую гайку в очередной раз нашелся винт с двойной резьбой.
Чем рейд отличается от проверки? Проверка должна проводиться под надзором прокуратуры, которая выступает тут гарантом законности. А рейд можно проводить без оглядки. Если по итогам такого рейда возбуждаются административные дела и накладываются штрафы, зачем ревизору вообще проверки под руку с прокурором? Хоть туристическим походом это назови – Васька слушает да ест. За пять лет за экономические преступления по всем статьям УК РФ осудили 270,5 тыс. человек, из них 35 % (почти 96 тыс.) были лишены свободы.
Государству это выгодно? Ни в коем случае. Во многом из-за печенегов, судов, приставов и прокуроров из России ежегодно убегают до 150 млрд долларов. Правительство создало в помощь малому бизнесу Агентство кредитных гарантий с капиталом в 50 млрд рублей. Идея столетней давности: институт рассматривает бизнес-проекты и гарантирует банкам возврат кредитов. В 2015 г. Агентство выдало гарантий на 15 млрд рублей, а более 30 млрд потратило на покупку ценных бумаг Минфина – поддержало от души. Правительство учредило также Корпорацию поддержки малого и среднего предпринимательства, которая выдает кредиты напрямую. Проверка Счетной палаты определила кредитные ставки Корпорации как высокие – до 30 % годовых. И это значит, что пока не удается запустить центрифугу в обратном направлении.
Показательно, что ужесточать проверки требуют чаще всего региональные власти. Казалось бы, все должно быть наоборот. В теории центр склонен бездумно повышать подати, а власти на местах эти глупости саботировать. Ведь местные коммерсанты – это их соседи и кормильцы. Если они перестанут давать народу работу, народ постучится вилами в дверь областной администрации. Но по факту субъектами руководят пришлые назначенцы, которых люди не выбирали. Им важно правильно выполнить указания центра и уйти вверх по карьерной лестнице.
Сам же центр выстроил для них систему демотивации. Во-первых, львиную долю налогов все равно заберет Москва. Во-вторых, бедные регионы получают субсидии на выравнивание бюджета, а встающие на ноги их теряют. Так какой смысл вставать? В-третьих, развитый бизнес во вверенном регионе – это противовес губернаторской власти. Самостоятельное, не зависящее от бюджета население – это социальная база протестов. Оно надо чиновникам и депутатам? И понемногу система кормлений, как в Средние века, становится сословной.
Глава третья
Почему возрождение сословий убивает конкуренцию
Полуостров ненужных людейСоциолог и философ Симон Кордонский нынче заведует кафедрой в Высшей школе экономики, но он был и натуральным бомжом, и начальником управления в администрации президента РФ, действительным государственным советником 1 – го класса. По мнению Кордонского, в России «циклы ослабления-укрепления государственности заменили собою обычные экономические циклы»[1]. А на Западе особенно часто цитируют его высказывание: «Люди в России являются ресурсополучателями, а не гражданами». Ключевые исследования Кордонского касаются формирования в постсоветской России сословий и кланов, которые рассматривают доходы казны как подлежащий дележу пирог.
Сословные интересы в голове любого конкретного чиновника значительно важнее условных интересов государства, которым он также формально служит. Министр-силовик прекрасно понимает, что централизация власти в стране достигла абсурда, и убивает любую инициативу на местах. Но его реальная задача – охранять трон. А сильный харизматичный губернатор – его естественный враг. Точно также сотрудник Минфина с института знает, что растут только те экономики, где предприниматель вкладывает прибыль в развитие бизнеса, а не в покупку дорогой машины и квартиры за границей. Но в своих речах он будет ратовать за выделение государственных средств на какую-нибудь бессмысленную железную дорогу, поскольку таков сословный дискурс: формировать бюджетные пироги для дележки.
Кордонский напоминает, что в России сословная структура была создана в петровские времена, а «Табель о рангах» – ее выражение. Каждое сословие судилось по своему закону до отмены крепостного права в 1861 г., после чего сословная структура посыпалась, а разночинцы стали главными могильщиками империи: «Советский Союз тоже был сословным обществом, поскольку так называемые классы рабочих, крестьян и служащих – это группы, созданные государством, то есть сословия. В 1990–1991 гг. эти группы исчезли, и начала формироваться классовая структура с соответствующим социальным расслоением: появились реально богатые и реально бедные».
В 2002 г. вступил в силу закон «О системе государственной службы РФ». Потом закон «О государственной гражданской службе». Потом «милиция» превратилась в «полицию», а защитники общественного порядка стали де-факто воинами-контрактниками, которых по приказу начальства можно перевести в другой регион или привлечь к подавлению протеста. По закону – и вопреки Конституции – создавались категории людей с выделенным статусом. И Кордонский понял, что законы о системе госслужбы – это создание новой социальной структуры.
Он полагает, что сословия – это группы, создаваемые государством для решения своих задач. Вот есть внешняя угроза – значит, должны быть люди, которые ее нейтрализуют, военные. Есть природная угроза – есть служба Роспотребнадзора. Сословия – это не профессии, там могут быть люди разных профессий. Это доклассовая штука. Классы возникают на рынке естественным путем, а сословия создаются государством. Если у власти классовая структура, появляется механизм согласования интересов между классами, являющийся сутью демократии. Появляется парламент как оформление механизма. У демократии очень прикладная функция: согласование интересов богатых и бедных. А в сословной системе механизм согласования интересов – собор. Съезды КПСС, полагает Кордонский, это были соборы: представители всех сословий собирались раз в четыре-пять лет и согласовывали свои интересы. «Но если есть рынок, возникают классы. Отношения между классами нужно регулировать. Появляются законы, регулирующие эти отношения. Появляется судебная система. А в сословной системе это все – лишнее. Там нет рынка, а есть система распределения. Наверху находится какой-то человек, называется он президентом, генсеком или монархом – неважно. Он верховный арбитр. А ресурсами являются власть, финансы, сырье и информация. Государство концентрирует эти ресурсы у себя и распределяет по социальным группам, которые само же и создало».
В 1990-е годы в стране возник дефицит упорядоченности. Учителя, врачи, военные – это были советские сословия, которые после распада Союза попали в самый низ иерархии распределения. Начали формироваться классы богатых и бедных. Сословные различия между бедными исчезали, вчерашний врач и учитель торговали в ларьке. Усилилось недовольство властью, пошли забастовки, голодовки: «Нужно было наводить порядок. А порядок в чем заключается? В том, чтобы накормить, обеспечить обделенных положенными им ресурсами. Для этого нужно было рынок ужать – ресурсы изъять с рынка, чтобы их можно было потом распределять в пользу сирых и убогих. Ужатие рынка началось с «дела Ходорковского»: перевод всех ресурсных потоков в бюджет и распределение их в пользу как сохранившихся советских групп – бюджетников и пенсионеров, так и новых групп. А чтобы распределять, надо знать кому: учителям полагается столько, врачам – столько, фээсбэшникам – столько. Сословная социальная структура в нашем государстве нужна именно для того, чтобы обеспечить справедливое распределение. Мы последнее десятилетие жили в этом процессе». Привилегией депутата Госдумы, например, стала защищенность от судебного преследования, а у следователя – 60 дней отпуска и пенсия в 39 лет.
По Кордонскому, знаменитая российская коррупция на самом деле таковой не является. Поскольку коррупцией называются отношения в классовом обществе. А у нас другие отношения, межсословные. Отношения внутри служивых сословий связаны в первую очередь с дележом ресурсов. Ресурсами могут быть нефть, газ, лес, власть, статьи федерального бюджета. Сословная рента – это клей, связывающий разные сословия в целостность: у них же другой связки нет, кроме взаимного обмена рентой: «Всякое уменьшение количества ресурсов порождает дефицит, конфликты и стремление к переделу. Здесь и появляются борьба с коррупцией и ее жертвы – те, кому не повезло, кого назначили козлами отпущения при изменении порядка в распределении ресурсов. Но сословная система в России еще не полностью сложилась: форма есть, а сословного самосознания не появилось. Ведь должны быть и сословные собрания, и сословная этика, и сословный суд. Система не доведена до конца – и классы не до конца разрушились, и сословия не достроились».
Поэтому и потребность в показухе сохраняется. Кордонский формулирует: «Относительно недавно Глеб Павловский придумал «оранжевую угрозу» – и тут же сформировалась корпорация, которая обосновала необходимость выделения ресурсов на борьбу с ней. Сколько бабок попилили! Никакой структуры у них не было. Это были отдельные пиарщики, полит-технологи, какие-то силовики. Другой пример – наш главный санитарный врач, который регулярно говорит про угрозы. И тут же формируются корпорации для их нейтрализации. Если покопать, это находится абсолютно везде! Если есть опасность социального взрыва, для ее нейтрализации тоже формируется корпорация. И коррупция – это тоже угроза, и для борьбы с коррупцией формируется корпорация по распилу ресурсов, выделенных на борьбу с коррупцией».
Поддержка малого бизнеса, о которой я рассказывал выше – из той же корзинки. Но самая разрекламированная угроза, на которую федеральный центр не жалеет денег, – это Дальний Восток. Каждая деревенская бабушка знает, что россиян там осталось немного, а рядом нависает густонаселенный Китай. И якобы со временем Россия может Дальний Восток потерять, если мы не навалимся на проблему всем миром, как некогда на ДнепроГЭС, целину или БАМ. Массированная информационная кампания убеждает, что строительство второй ветки БАМа и Транссиба (при том, что и первая загружена от силы на треть) может помочь местному населению жить и зарабатывать. Хотя связи никакой. Мы уже видим, что населению нужны стимулы, чтобы копить деньги и инвестировать, – минимум коррупции, отсутствие бюрократических барьеров, свободные рынки, адекватные суды. А ему в ответ: мы вам построили порт, стадион и железную дорогу, что вам, гадам, еще может не нравиться?
Например, на Камчатке чиновники любят повторять, что «главное богатство – это люди». Однако богатство тает: сегодня в Камчатском крае осталось 316 тыс. человек, хотя еще в 2013 г. было 320 тысяч. При этом в списке самых дотационных регионов полуостров вышел на третье место: 37,5 млрд рублей, полученных из Москвы в 2017 г., – это почти как Чечня и Крым, вместе взятые, хотя их население в 11 раз больше. Камчатская элита оправдывается географической удаленностью региона от центра, хотя эта причина вторична. Как раз из-за удаленности от столиц традиционные для России бюрократические язвы достигли здесь чудовищных форм. Наместники Москвы и крупный местный бизнес образовали высшее сословие, рассматривающее полуостров как вотчину с крепостными. А уже вследствие этого начался исход населения.
Однажды мне в газету «Совершенно секретно» позвонила женщина Лариса Токунова, камчатский правозащитник, и очень эмоционально рассказала, что там у них творится настоящий беспредел. Силовики ради показателей ломают судьбы обычных людей. Например, ее сыну, 19-летнему студенту, дали 14 лет лишения свободы, словно серийному убийце, за несколько папирос с марихуаной, которые лежали на холодильнике в квартире его друга. Работа журналиста научила меня осторожности, и я с недоверием попросил прислать документы.
В приговоре суда было написано, что 14 октября 2004 г. сотрудники Госнаркоконтроля Петропавловска-Камчатского ворвались в квартиру на улице Победы, 4. Они задержали шестерых ребят 18–19 лет, которые, по оперативной информации, регулярно здесь собирались, курили марихуану и продавали ее знакомым. Традиционный сюжет для любого областного центра России, за которым редко следует наказание, связанное с лишением свободы. Но городской суд и вправду приговорил 19-летнего спортсмена, будущего юриста Николая Токунова к 14 годам строгого режима за 2,8 грамма изъятой конопли.
Неформальное объяснение у этой первобытной жестокости простое: на Камчатке нет героина, но есть полторы сотни сотрудников Госнаркоконтроля, которым нужно отчитываться по крупным делам. Как им быть? Возможности наркотрафика ограничены: вокруг Петропавловска отсутствует железнодорожная сеть, автодороги – только местного значения. Доставить в город наркотики можно только самолетом или морем. Но в аэропортах пассажиров тщательно досматривают, а поредевший флот находится под жестким контролем пограничников и береговых служб. Для наркоторговца в таких условиях игра не стоит свеч. Как следствие, наркологи Петропавловска не могут вспомнить ни одного внутривенного наркомана. Поэтому приходится превращать безобидных студентов в картель Синалоа.
Весной 2004 г. Россия в духе мировых тенденций пошла на либерализацию законодательства по легким наркотикам: постановлением правительства уголовная ответственность за хранение менее 20 граммов конопли была отменена. А дальше, видимо, подключились ведомственные лоббисты – как с карельскими пожарными и петербургскими ветеринарами. И вот введены в действие допустимые нормы хранения наркотических веществ, не встречающиеся в аптекарской практике, – например, 0,00075 грамма для хальциона. Продажа косяка конопли превратилась в особо тяжкое преступление, за которое дают от 8 до 20 лет.
Из показаний Алексея Радченко («подельника» Николая Токунова по делу № 1-175): «На меня оказывали физическое давление, которое проявлялось в периодических избиениях, применялись пытки электрошоком, при этом я был лишен какой-либо возможности двигаться, так как был прикован парой наручников к стулу, на котором почти все эти 33 часа и провел в сидячем положении. Наряду с физическим давлением на меня оказывалось огромное психологическое давление… Меня освобождали от оков наручников и вели к соседнему кабинету, где я, стоя в дверном проеме, мог видеть, как подвергают пыткам моего друга Николая Токунова… На двух сдвинутых вместе стульях лежал на животе Николай, руки его были застегнуты наручниками за спиной, а между руками были просунуты ноги. На голове Токунова был надет целлофановый пакет черного цвета, который был завязан на шее. Николай не двигался и совершенно не подавал признаков жизни».
На суде все понимали, что папиросы «Беломор» со смесью табака и конопли, лежавшие на холодильнике, были приготовлены не для продажи, а для намечавшейся вечеринки. Однако гособвинитель Хайбрахманова требовала для Николая Токунова 17 лет лишения свободы – чуть ли не максимально возможное за наркоторговлю наказание. Судья Цабадзе, бывший работник прокуратуры, учел молодость Токунова, его безупречное прошлое, положительные характеристики и «пожалел» – дал 14 лет!
В Петропавловске я выяснил, что в ФГУ ИК-6, местной зоне строгого режима, из 1250 заключенных более четырехсот сидят за коноплю. То есть каждый третий узник, большинство которых – вчерашние студенты и школьники. У Людмилы Плужниковой посадили мужа Павла на шесть лет. У него было восемь друзей 24–27 лет, которых он знал со школы. В тот момент все они сидели на «шестерке» за коноплю: Ковальчук Илья, экспедитор, имеет сына, 4 года – за 9 г; Мальчик Константин, выпускник вуза, 3,5 года – за 2 г; Романов Сергей, моторист, имеет дочь, 8 лет – за 3 г; Барковский Владимир, торговый представитель, имеет двоих детей, 6 лет – за 9 г; Брюзгин Павел, матрос 1 – го класса, 6,5 лет – за 5 г; Кайгородов Евгений, строитель, имеет дочь, 5,5 лет – за 3,5 г; Пархенко Сергей, электросварщик, имеет двоих детей, 5 лет – за 3 г; Сайтов Роман, сапожный мастер, 6 лет – за 8 г; Сайка Андрей, 2 года – за 0,5 грамма. Итого 9 изломанных жизней, или 46,5 лет за 43 грамма «дури».
К моменту нашей беседы Людмила Плужникова уже научилась сдерживать слезы хотя бы первые 15 минут воспоминаний: «Никто из них не имел уголовного прошлого, все веселые добрые ребята. Мы с мужем как раз собирались заводить детей, а сотрудник Госнаркоконтроля Павел Никитин собирался получить звание подполковника. Когда мой Паша уже сидел в изоляторе, на изъятой у него машине кто-то ездил по городу. Я третий год хожу к нему на свидания, поддерживаю, хотя детей завести, видимо, не удастся. Да и страшно их рожать, когда вокруг творится такое».
Обилие обратившихся ко мне, журналисту с материка, жителей Петропавловска ясно свидетельствовало, что силовики и работники судов стали на Камчатке неподконтрольным обществу высшим сословием. По опыту я привык, что источники часто просят не указывать в публикации их имен. А здесь почти все, наоборот, просили указать подлинные координаты, даже заключенные «шестерки», с которыми удалось разговаривать по мобильнику: «Конечно, пишите. Чего бояться? Я и так уже здесь».
Я интересовался, зачем они пыхают, если последствия столь суровы? Не проще ли стакан легальной водки выпить? Но многие принципиально не связываются с алкоголем, глядя на спившихся родных и знакомых. А стрессы как-то надо снимать.
Мне особо запомнился рассказ жены осужденного, которая пыталась по российской традиции решить вопрос взяткой. В Москве было бы достаточно 1–2 тыс. долларов, чтобы муж гарантированно не сел. Жительнице Камчатки сказали, что нужно принести 60 тыс. долларов единовременно и без гарантии. А чтобы повысить свои шансы, неплохо бы сходить в одну элитную баню, где отдыхают представители высшего сословия. Вовлеченность силовиков в бизнес и получаемые ими доходы таковы, что они не хотят размениваться на мелочи: для карьеры выгоднее срубить побольше «палок».
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?