Текст книги "Падение Иерусалима"
![](/books_files/covers/thumbs_240/padenie-ierusalima-5709.jpg)
Автор книги: Дерек Картун
Жанр: Зарубежные детективы, Зарубежная литература
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Глава 5
Комитет безопасности и иностранных дел – высший орган в израильском правительстве, по рангу следующий за кабинетом министров. В комитете есть постоянные члены, главные из которых – премьер-министр, министры обороны и иностранных дел, руководители «Моссада», «Шин бет» и военной разведки, а также секретарь кабинета министров. Других приглашают по мере надобности. Собирается комитет на свои заседания по решению премьер-министра. Обсуждает самые острые вопросы, касающиеся войны, мира и государственной безопасности. Некоторые – далеко не все – решения, принимаемые на этих заседаниях, представляются на утверждение правительству.
«Шин бет» – израильский эквивалент американского ФБР или британского отдела М-5. Его забота – безопасность внутри страны. «Моссад» отвечает за внешнюю разведку и поддерживает контакты с правительствами дружественных стран. Это – открытая часть его деятельности. Вооруженная борьба против соседних стран, враждебных Израилю, и разного рода террористическими группами остается как бы за кадром. Время от времени «Моссад» проводит некие операции – с участием регулярных войсковых частей или без оного. Чаще ведет войну другими методами: с помощью традиционного шпионажа, подкупа разного ранга должностных лиц, внедрения агентов в арабские организации, сбора информации через службы дружественных стран, в отдельных случаях – через дружески настроенные службы стран враждебных.
«Моссад» состоит из четырех отделов, известных всем, и энного числа подотделов, никогда и нигде не упоминаемых. Эти четыре легальных называются так: отдел оценки, отдел спецопераций, отдел сотрудничества с иностранными службами и арабский отдел.
По просьбе шефа «Моссада» Мемуне в середине дня состоялось чрезвычайное заседание комитета безопасности и иностранных дел. Обычно такие заседания проходят у премьер-министра или в министерстве обороны, но на сей раз по ряду причин его решено было провести в одной из комнат на первом этаже кнессета – израильского парламента. Основной причиной послужило то обстоятельство, что на половину второго было назначено заседание кабинета министров, а до этого тут же, только на втором этаже, угощали кофе, обхаживали, улещивали и водили за нос делегацию сената Соединенных Штатов. Нелегко было убедить премьер-министра, человека крайне раздражительного и не терпящего нарушений заранее составленного распорядка дня, в необходимости этого чрезвычайного заседания, да еще в непривычном месте – он полагал, что для столь неслыханных действий просто не может быть достаточно серьезного повода. Секретарю кабинета пришлось изрядно попотеть, пока он добился согласия премьера.
– Я договорился, что ты тоже будешь, – сообщил Мемуне Шайе Бен Тову. – Старик на все, что бы мы ни сказали, будет твердить, что это, мол, чепуха. Ну так лучше тебе услышать это из первых рук.
– Это вовсе не чепуха – то, что мы доложим!
– Я разве говорю, что чепуха?
Когда премьер-министр появился в комнате, всем своим видом выражая неудовольствие и нетерпение, остальные уже собрались вокруг длинного полированного стола. Все почтительно стояли, пока он шествовал через всю комнату к своему месту, и сели только тогда, когда он опустился на стул. Обведя суровым взглядом присутствовавших, – американцы сегодня доставили ему немало хлопот – он повернулся к секретарю:
– Так в чем дело, Ури?
– Мемуне сам все расскажет, господин премьер-министр.
– Про эту парижскую историю?
– В некотором смысле – да.
– Что это значит – в некотором смысле? О Париже пойдет речь или не о Париже?
– Не о Париже, но о том, что с ним связано.
– Это дело вообще должен рассматривать кабинет министров, поскольку оно касается торговли, – недовольно заявил премьер. – С какой стати я должен выслушивать его дважды?
– Это не совсем одно и то же, господин премьер-министр.
– Так что там Мемуне собирается рассказать?
Предшественник Мемуне отличался пылкостью и напором, сохранившимися со времен командования танковыми частями. В его манере руководить разведкой сказывались природный темперамент и все, чему его выучили в танковом училище. Этот боевой стиль хотя и годился для некоторых операций «Моссада», но в целом приносил немало неудобств. Разведка теряла агентов больше, чем имело смысл их терять, а при вооруженных стычках просто по ошибке или вследствие неумелой пальбы погибало множество ни в чем не повинных людей, и правительству постоянно приходилось оправдываться. В конце концов кипучего деятеля перевели в генштаб, а сменил его на посту в высшей степени осторожный администратор из армейского отдела, занимающегося планированием. Только этот новый воцарился в своем кабинете – а был он именно кабинетный работник, – как тут же стал исповедовать принцип, который стал вскоре известен как Идея с большой буквы. Доведенная до идеальной чистоты Идея являла собой элегантнейший образчик редактирования, потому что в окончательном виде была сведена к трем словам – «уклонение под благовидным предлогом» (так представлялось дело его коллегам, на самом деле выражение было просто-напросто позаимствовано в ЦРУ). Но звучало это приятно, и вскоре «уклонение под благовидным предлогом» превратилось в способ существования. От всего, что могло быть вытащено на суд общества и не выдержало бы его, «Моссад» под благовидным предлогом уклонялся. Идея, собственно, неплохая, но грозившая безнадежным застоем в ведомстве, которое и создано-то было ради рискованных действий. Так что Идея была непопулярна, и Бен Тов критиковал ее громче всех.
В данный момент Мемуне водрузил на нос очки без оправы, провел ладонью по темени, как бы приглаживая несуществующие волосы, кашлянул, поерзал на стуле и внимательно уставился на лежавший перед ним лист бумаги, где аккуратным до тошноты почерком одно под другим были выведены всего четыре слова, к тому же пронумерованные.
– Мы располагаем надежной информацией о том, что имеющая поддержку в Сирии группа арабских экстремистов под названием «Шатила», которой руководят из Дамаска, собирается установить контакт с одним из сотрудников военной разведки в Париже. Есть основания полагать, что главная акция, замышляемая против Израиля, предусматривает соучастие некоторых французских должностных лиц. «Шатила» – наиболее экстремистская и к тому же самая умелая и удачливая из всех известных групп. Покушения в Париже и Бонне – на ее счету.
– Чего ради мы все это слушаем? – премьер решил, видно, покапризничать как следует.
– «Шатила» приступает к решительным действиям. Нам передали фразу о готовящейся акции: она якобы изменит карту Палестины. Эти предупреждения следует рассмотреть в свете того, что, согласно прежним данным, руководитель группы Ханиф тесно связан с Каддафи. – Мемуне помолчал выразительно, потом продолжил: – Ставлю перед комитетом вопрос: не кажется ли вам, господа, эта комбинация – связь с Ливией и угроза изменить карту – чересчур зловещей? С нашей точки зрения ситуация нуждается в тщательной оценке.
– И это все? Ну так не тратьте времени даром, оценивайте! – премьер вел себя сегодня просто непозволительно.
– Нашу оценку и план действий изложит Бен Тов, господин премьер-министр.
– В протокол это заносить не надо, – буркнул премьер. Секретарь кабинета, который вел запись, отложил ручку и блокнот.
– В «Шатиле» у нас есть свой человек, – начал Бен Тов. Он считал, что предпринятое армией в 1982 году избиение беженцев в лагерях близ деревень Сабра и Шатила являет собой образец редкостного политического идиотизма, и потому название группы произнес с некоторым даже злорадством. Но ни одно из обращенных к нему лиц не дрогнуло, и он продолжал:
– Необходимо предпринять чрезвычайные меры, чтобы отвести от этого человека подозрения и тем спасти ему жизнь, поскольку отозвать его сейчас было бы крайне безрассудно. Если группа пойдет дальше в своих намерениях укреплять сотрудничество с Каддафи, мы должны любой ценой держать ее действия под контролем. Сейчас это главное. Но есть и другие соображения…
Вот теперь премьер слушал внимательно, и Бен Тов нарочно сделал длительную паузу.
– Какие еще другие соображения?
– Вы все, господа, получаете данные армейской разведки и наши относительно того, как продвигаются ядерные разработки в Тукре. Последние сведения говорят о том, что через несколько месяцев – от восьми до двенадцати, так можно считать, – вооруженные силы Ливии получат ядерное оружие. Согласно нашим оценкам, Каддафи не собирается его применять. Но, возможно, он захочет действовать чужими руками и передаст его кому-нибудь. «Шатила» как раз может сослужить такую службу. С другой стороны, группа, возможно, рассчитывает получить ядерное оружие из других источников – скажем, из Франции. Таково наше второе соображение…
– И сколько их там у вас еще?
– Всего четыре, господин премьер-министр.
– Ну, дальше…
– Смею предположить, что именно сейчас настало время, когда следовало бы прибегнуть к помощи американцев: они могли бы в мягкой форме предупредить Каддафи…
Премьер-министр повернулся к министру иностранных дел:
– Слышал, что сказал этот человек?
– Да. Мы примем его слова к сведению.
– Думаешь, его предложение выполнимо?
– Безусловно, выполнимо. Только вряд ли целесообразно. Самый надежный способ склонить Каддафи к тому, чтобы он сбросил атомную бомбу, – посоветовать ему этого не делать. А еще надежнее – пригрозить ему. Но мы все же примем к сведению.
Премьер и министр иностранных дел мало симпатизировали друг другу.
– Я бы хотел получить ваше письменное заключение завтра утром. Только, Хаим, пусть оно будет коротенькое, а не обычная ваша простыня.
Сидящие вокруг стола попрятали невольные улыбки.
– Ладно. Но тут есть проблема: американцам в таких делах не хватает тонкости.
– Где ее нынче возьмешь, эту тонкость?
– Вот англичане, например…
– Вот уже действительно лучший способ прикончить Каддафи: он со смеху помрет.
Присутствовавшие вежливо посмеялись.
– Проблемой Тукры мы занимаемся совместно с министерством обороны, – пояснил министр иностранных дел. – Они тоже считают, что результатом любой американской инициативы станет только укрепление противовоздушной обороны Тукры – зачем нам это надо?
Премьер-министр снова обратился к Бен Тову:
– А четвертое соображение?
– Оно в том, чтобы привлечь наших друзей из Парижа. Подробности мне бы обсуждать не хотелось – нужна предельная осторожность.
– Что, есть риск утечки?
– Есть, представьте.
– А если ваши рассуждения ошибочны? «Моссаду» же свойственно ошибаться, тем он и знаменит…
– Тогда мы уклонимся, – Мемуне не обратил внимания на колкость.
«…под благовидным предлогом, – закончил фразу Бен Тов, разумеется, про себя. – Идея, чтоб ее…»
– Ничего этого знать не желаю, – сказал премьер. – Но если в Париже начнутся какие-нибудь политические пертурбации из-за ваших этих дел, доложите мне немедленно. Ясно?
– Разумеется, господин премьер-министр. – Мемуне откашлялся и продолжал:
– Мы убеждены, что если «Шатила» ищет возможности заполучить ядерное оружие, то ее первая забота – способ доставки. Если, конечно, она его уже не получила…
– А вы что, не в курсе дела?
Мемуне поправил очки и уставился в свою записку, будто рассчитывая отыскать ответ. Но, не найдя ничего путного, отрицательно покачал головой.
– Пока ничего определенного сказать не могу. Наше ведомство занимается этой проблемой в самую первую очередь.
Премьер буркнул что-то и обернулся к секретарю кабинета:
– Мы к этому еще вернемся, Ури, занеси это в повестку дня следующего заседания кабинета министров. Что там еще?
– Вопрос о поставке французских самолетов в Ирак.
– Ну и что насчет французских поставок в Ирак?
Премьер-министр так и не сказал, что «Моссад», мол, мелет чепуху…
– Нас самым классическим образом загнали в угол, – сказал Бен Тов, когда они с Мемуне возвращались к своей машине. – Выбор такой – или попытаться пресечь действия группы прямо сейчас, или продолжить наблюдение за ней. Риск в обоих случаях огромный. Попытка обезвредить этих людей вряд ли удастся, мы только спровоцируем их на скорые и решительные шаги, они сообразят, что медлить опасно. Схватить некоторых членов группы – скажем, того же Хайяка, или, допустим, взять этого француза Таверне, а то и самого майора Савари – это в принципе возможно. Но профессор Ханиф недосягаем, и я не вижу пока способа поймать его. А любого другого он прекраснейшим образом заменит – и все. Ему же помогает сам Каддафи – у этого-то красавца сколько угодно всяких Таверне. А то и сам воспользуется своей бомбой, если что не по нем. Главное – начав действовать подобным образом, мы так и не узнаем их планов. Вот тут-то и закавыка: ну пошлю я людей во Францию, возьмут они Хайяка или даже этих французов, наплевав на сентиментальное отношение к ним нашего премьера, но Ханиф-то сообразит, что к чему, и мы потеряем агента, а в его лице – единственный наш источник информации. Не хотелось, чтобы этого молодого человека пригласили на допрос в главное разведывательное управление в Дамаске – как там допрашивают, известно.
– Но с другой стороны если и дальше выжидать, то риск не меньше. Сам же говоришь, что мы не то чтобы с огнем играем, – тут не игра, тут речь идет об угрозе полного уничтожения страны, народа…
– Я и говорю, что нас загнали в угол, – подтвердил Бен Тов.
Мемуне влез в машину, следом за ним – Бен Тов. Недолгий путь до здания, где располагается «Моссад», они провели в невеселом молчании. Мемуне только спросил:
– Что собираешься делать?
– Подожду еще, понаблюдаю.
– А как быть с агентом?
– Придется что-то предпринять. Его уже подозревают.
– Как собираешься действовать?
– Не знаю пока. Придумаю что-нибудь. Терять его нельзя.
Фактически это было нарушением субординации – такой вот обмен краткими, маловразумительными репликами, касающимися не конкретных планов, а всего лишь туманных намерений. Мемуне считал Бен Това неуправляемым – таким его считали в свое время и в армии, да и позже, когда он ревностно, но абсолютно без всякой пользы для себя и для дела служил в министерстве внутренних дел. Его там прозвали косолапым медведем – изо всех сил стараясь вписаться в жизнь этого бюрократического аппарата, он проявлял фантастическое непонимание его законов и вечно совершал какие-нибудь смешные нелепости. Зато в арабском отделе все было иначе: агенты его боготворили, а подчиненные терпеть не могли, потому что агентов он высоко ценил и всячески это демонстрировал, а с персоналом был груб и недоброжелателен. Мотивы такого отношения он даже себе не мог бы объяснить, тем более их не понимали те, на кого распространялась его неприязнь. Его мощный интеллект постоянно подвергал сомнению слова и намерения собеседника, поэтому говорить с ним было трудно. Любопытно, что неуважение к коллегам сочеталось у него с безграничным уважением к противнику, и если кому-то это казалось нелогичным – что ж, тем хуже для логики. Зато все эти странности идеально подходили к его нынешним занятиям.
Он вернулся в свой кабинет, отпер ящик стола и с сумрачным видом перечитал расшифрованное послание из Дамаска. Взяв ручку и блокнот, несколько минут быстро писал, сверяя с тем текстом, который только что прочел. И вызвал секретаршу.
– Зашифруй немедленно. Пусть курьер отнесет это Гаруну в министерство иностранных дел, оттуда утренней почтой отправят в Париж. Только слушай, Роза, будь повнимательней, когда шифруешь.
– Ладно…
– Да не зашли письмо по ошибке в министерство по делам религий. И в Париж, смотри, отправь, а не в Вальпараисо. Поняла?
– Поняла.
– Ну тогда, – вздохнул Бен Тов, – может, с Божией помощью, оно и дойдет.
Он сидел на скамье в Шерман Гарден, созерцая без особого удовольствия скульптуру Арпа, и именно она занимала в данный момент его мысли. Это была абстрактная скульптура, которая абсолютно не трогала его душу и не могла ничего подсказать насчет этических и философских дилемм, которые сплелись в мозгу в тугой узел и терзали его. «Ведь кто-то, – думал он, – выложил кучу денег за три слегка отесанные каменные глыбы, вроде трех склоненных колонн, – а что они выражают? Да ничего. Заказали бы этому Арпу фигуру человека, который недоуменно скребет у себя в затылке, – и тогда многие люди узнали бы в этой фигуре себя…»
Он потихоньку пожал плечами, оглянулся – это вошло у него в привычку – и отметил про себя, что на скамейке неподалеку все еще как бы дремлет какой-то тип в рабочей одежде, а рыженькая девушка с книжкой, вместо того чтобы читать, то и дело поглядывает в его сторону. Такие мысли никогда не покидали его в общественных местах. «Я просто параноик, – признавался он жене. – Всех до одного подозреваю».
– И меня?
– А почему же нет?
Он взглянул в сторону Рехов Агрон. Уолтерс, полагал он, явится прямо из своего американского консульства. Но, может, сообразит все же выбрать какой-нибудь кружной путь. Хороший человек, но очень уж беспечный. Не пришлось бы ему в один прекрасный день жестоко поплатиться за эту свою безалаберность.
Девушка, захлопнув книгу, поднялась со скамейки. Прошла мимо, призывно покачивая бедрами. Она ростом выше его – жаль. Надо же – и не глянула в его сторону, а он-то думал… Что-то частенько стали приходить в голову подобные мысли – постарел, что ли?
Тот, в рабочей одежде, тоже ушел. Все эти подозрения – что это, паранойя или просто осторожность, столь необходимая в его профессии?
– Ты, по-моему, просто сбрендил, – говорит жена.
– Сам знаю. Зачем ты-то мне это сообщаешь?
Но подобные резкости не мешают полному взаимопониманию.
А вот и Уолтерс – шагает откуда-то со стороны Рэтисборн Конвент, грузный неопрятный человек, взгляд сквозь очки с толстыми стеклами всегда какой-то удивленный, на ходу по-птичьи окунает голову в плечи – это из-за близорукости, из-за того, что всю жизнь ему немалого труда стоит разглядеть то, что происходит вокруг. Подошел и опустился на скамью рядом с Бен Товом.
– Привет.
– Шалом.
– Отличная скульптура!
– Вы находите?
– Да. Какое напряжение между ее частями! И эта устремленность вверх – нечто фаллическое, но и женственное одновременно. Просто великолепно.
– Рад слышать. Мы тут все в Иерусалиме эклектики. Каждый может найти что-нибудь себе по вкусу.
– А мне этот город нравится.
– Ну и слава Богу.
– Так что вас интересует – это дело в Хайфе?
– Нет. Мне необходимо кое-что передать на словах Каддафи. Как бы официально, но в то же время и неофициально. Главное – чтобы он поверил.
Уолтерс взглянул на Бен Това. Толстые стекла очков не позволяли распознать выражение его глаз.
– Что мне в вас нравится, – сказал он невозмутимо, – это манера придумывать невыполнимые поручения.
– Знаю, знаю. Сам этого терпеть не могу.
– Объясните хоть поподробнее. Если, конечно, можете.
– Кое-что объясню, но не все. Мы сейчас разговариваем как профессионалы и одновременно как друзья. То есть, это беседа дружеская, но и профессиональная тоже. То, что я сейчас скажу, вообще-то говорить нельзя. И если вы мне поможете, то сделаете то, чего делать нельзя. Могу только добавить, что все это – в интересах Израиля.
– А как насчет интересов Соединенных Штатов?
– Они совпадают.
– Я бы хотел сам об этом судить.
– Разумеется.
Бен Тов оглянулся, отметил про себя двух нянек с колясками, гуляющих вместе и оживленно болтающих, пожилого господина в ермолке, погруженного в чтение сегодняшнего номера «Ха'аретц», несколько шумных ребятишек. Он достал пачку дешевых сигарет, предложил одну собеседнику и закурил сам: он уже снова курил.
– Насчет Тукры, – сказал он. – Предполагается, что Соединенные Штаты могли бы каким-то образом предупредить Каддафи. Наши это идею пока обсуждают, но, я думаю, от нее откажутся. А сама идея вызвана тем, что Каддафи будто бы снабжает ядерным вооружением одну террористическую группу. Правда, это лишь догадка.
– Что за группа?
– Не скажу пока. И так уж слишком многие в курсе дела.
– Так что передать Каддафи?
– Видеть не могу эту вашу чертову скульптуру, – взорвался вдруг Бен Тов. – Пошли лучше пройдемся. По дороге обо всем поговорим. А после я зайду в синагогу и помолюсь, особенно если получу отказ.
Но позже, расставшись с Уолтерсом, он в синагогу не пошел, а вместо этого направился по улице Абарбанел к белому домику, притулившемуся под высокими кедрами. Войдя, он уселся возле телефона, набрал парижский номер и коротко с кем-то поговорил. Потом минут десять сидел неподвижно, глубоко задумавшись. Когда раздался звонок, он поднял трубку и побеседовал с Альфредом Баумом на своем вполне приличном французском. Снова положив трубку, поворчал о чем-то, что в равной степени могло означать удовлетворение и великую усталость.
Его терзали сомнения. Он решился приступить к действиям – в одиночку, без чьей-либо поддержки и, стало быть, весь риск принял на себя. Жизнь своего агента он бросил на одни весы с жизнями других людей, а те, безусловно, значили гораздо больше в глазах многих, но не в его собственных и не для общей пользы.
«Кто я такой, – спросил он самого себя, – чтобы, подобно Господу, распоряжаться чужими жизнями?»
Он возомнил о себе… О людях вроде него в Библии сказано что-то весьма нелестное. Но он человек неученый, припомнить точную цитату не в состоянии. Да и не хочется.
Каждый дурак, размышлял он, способен во всем этом деле обнаружить целую кучу нарушений этики. Философов-моралистов развелось тринадцать на дюжину. Но кому-то приходится заниматься и неприятным выбором: спасти одного, пожертвовав другим, пускаться на рискованные, мерзкие дела ради того, чтобы предотвратить еще более мерзкие.
Он поднялся на ноги и направился к двери, проклиная мысленно все на свете. Парижская история вполне может повториться – и даже в худшем варианте.
Он сам разработает дальнейший план, и никого в Иерусалиме, ни одного человека, независимо от того, состоит он в комитете или нет, не попросит разделить тяжкое бремя своих сомнений.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?