Текст книги "Сумерки зимы"
![](/books_files/covers/thumbs_240/sumerki-zimy-97515.jpg)
Автор книги: Дэвид Марк
Жанр: Зарубежные детективы, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Глава 6
08.04. Старый кабинет Роупера в здании на Куинс-Гарденс.
Полицейский сходняк.
Зады уперты в столы; ноги покоятся на стульях-вертушках, спины привалились к голым стенам. Полный ассортимент криво заправленных сорочек и галстуков с распродажи в супермаркете. Никто не курит, но в помещении все равно стоит никотиновопивной дух.
Макэвой чинно сидит в центре – по всем правилам, на стуле с твердой спинкой, с ноутбуком на коленях. Галстук туго затянут на болезненно-красноватой после энергичного, беспощадного мытья шее.
Старается не елозить ногами по истертому ковру. Прислушивается к разговорам. Поучаствовать в них у него нет шанса. Как?
Позади шесть часов сна и плотный завтрак, который до сих пор не желает утихомириться в желудке. Каждый выдох – сиплое дуновение омлета и зернового хлеба. В сумке у ног припрятан термос с горячей водой и мятными листочками, но Макэвой не решается отвинтить крышку в этой набитой полицейскими комнате. Он не перенесет едких шуточек. Не стоит привлекать внимание. Не здесь. Не сейчас.
Он посмотрел на часы. Опаздывает.
– Так, мальчики и девочки! – Фарао хлопнула в ладоши, ворвавшись в кабинет. – Я с пяти часов на ногах, я ни хрена не завтракала, а через минуту у меня пресс-конференция с кучей задротов, желающих знать, как мы допустили расправу над девочкой в самый канун Рождества. Я бы многое отдала, чтобы ответить: мы уже изловили психа, который это совершил. Да только не смогу. Мы его не поймали. Мы даже не знаем наверняка, что он психопат.
– Ну, я точно не стал бы просить его посидеть с детьми, мэм, – сострил Бен Нильсен, вызвав одобрительные смешки.
– Я тоже, Бен, но уж лучше этот тип, чем ты. Помни, у меня самой имеется дочь-подросток.
Хохот и улюлюканье. Пенопластовый стаканчик полетел в ухмыляющегося Нильсена.
– Я что хочу сказать. – Фарао отбросила волосы со лба. – Мы до сих пор не знаем, было ли убийство случайным. Не знаем, двигали убийцей религиозные мотивы или он попросту терпеть не может церковников. Нам пока не ясно, была ли Дафна Коттон заранее намеченной жертвой. Откуда взялась маска-балаклава? Зачем прятать лицо, если атака спонтанная? И орудие убийства. Что означает мачете?
– Мы подозреваем проявление расовой ненависти? – спросила Хелен Тремберг под аккомпанемент страдальческих стонов.
– Мы подозреваем все подряд, родная моя. В преступление еще не воткнут флажок «расовая ненависть», но черная кожа жертвы означает, что такую возможность следует учесть.
– Вот же блядство.
Колин Рэй говорит за всех: каждому здесь ясно, чем это грозит. Преступления на расовой почве – готовый рецепт для заголовков на первой полосе и геморроя для полиции. Это активисты с транспарантами у входа; это истеричные требования не только толпы, но и с самого верха раскрыть дело как можно скорее. Начальство все еще вздрагивает, вспоминая, как десять лет назад молодой чернокожий умер в камере предварительного заключения. Пресса не позволила им забыть тот случай. Видеозапись происшествия представили публике в ходе расследования, а потом без перерыва крутили по новостным каналам. На записи четверо полисменов беззаботно болтали, пока парень хрипел, умирая на холодном плиточном полу обезьянника в Куинс-Гарденс.
– В общем, теперь мы на виду, как рыбки в банке, – заключила Фарао. – Нужно по-быстрому раскрыть дело, но стоит помнить о том, что за нами наблюдают. Речь идет о новости национального масштаба. Людям не по вкусу, когда такое убийство портит им праздник. Они хотят, чтобы мы вернули им чувство безопасности. Итак, мальчики и девочки, все случилось около девятнадцати часов тому назад, что дает засранцу неплохую фору. Меньше чем через час в утреннем выпуске новостей прозвучит обращение к свидетелям, и всем вам придется попотеть, отвечая на звонки. Их станут направлять в этот самый кабинет. Вот-вот, в ближайшие полчаса клоуны с отвертками протянут сюда кабель. Проще говоря, от дебилов не будет отбою, но нам важен любой клочок сведений. Каждое имя следует проработать.
Замолчав, она отыскала взглядом Макэвоя. Кивнула ему.
– Насколько я знаю, все здесь с техникой на «ты», а если что не так, обратитесь к нашему спецу. Макэвой продемонстрирует чудеса новейшей базы данных.
Новые стоны. Приглушенное чертыханье со всех сторон.
– Тихо-тихо, детки, – улыбнулась Фарао. – Я распутывала дела, когда под весом страшно важных бумажек полы прогибались, а потому система Макэвоя, если она способна помочь нам сообразить, чем мы заняты, обязательно принесет пользу. Лично я считаю себя опытным пользователем и когда-то добралась до третьего уровня тетриса, а всем остальным не мешало бы наверстать упущенное.
Макэвой рассмеялся с остальными. И получил в награду от Фарао персональную улыбку и едва заметное подмигивание.
– Не забывайте, – прибавила она, – Макэвой видел этого типа. Да и сам мог бы стать жертвой, не успей он отразить удар лбом.
Новые смешки, но теперь они звучали как-то теплее и дружелюбнее, так что Макэвою захотелось встать, раскланяться и сказать что-то смешное. Но Фарао уже продолжала инструктаж:
– Короче, каждому из вас уже следовало найти себе занятие на пару ближайших часов. Нам нужны показания свидетелей. Нужны съемки камер наблюдения, каждый дюйм площади. Куда он делся, выбежав из церкви? И самое главное, нам требуется знать все, что только можно, о Дафне Коттон. Нужно разобрать ее жизнь на кирпичики. К обеду будут результаты вскрытия, к вечеру – отчет токсиколога. Уж постарайтесь, люди. Никто из вас не захочет жить в городе, где можно безнаказанно зарезать в церкви девочку. Рождество же, в конце концов.
Она хищно улыбнулась своему войску и крутанулась к двери – дервиш парфюма и звенящих побрякушек; по дороге к выходу ладони Фарао мимолетно касались плеч и рук, вселяя в команду веру в свои силы.
Какое-то время все молчали.
Наконец Колин Рэй шагнул к окну и отдернул шторы. За стеклом ночная темень и отражение сидящих полукругом мужчин и женщин. Неожиданно четкая картина – монохромный, холодный, неопрятный реализм стоп-кадра.
Из всех полицейских, уставившихся на отражение, только Эктору Макэвою не захотелось отвернуться.
Вот уже шесть часов кряду они только и делают, что отвечают на звонки. За пыльными, покрытыми липким налетом оконными стеклами небо почти завершило незаметный переход от насыщенно-серого к мягко-черному. По-прежнему висят низкие, набухшие облака, но настоящего снега придется подождать пару дней. Похоже, в этом году нам все-таки повезет увидеть Белое Рождество, думал Макэвой, который в юности иного Рождества и не знал. Он радуется скорому снегопаду: снег заставит его жену и сына улыбнуться.
Макэвой и Хелен Тремберг – единственные настоящие полицейские в кабинете. Один из свободных столов занял сотрудник по работе с общественностью, а Джемма Тянь, хорошенькая китаянка из отдела по связям с прессой, устроилась прямо на подоконнике: склонившись, вычеркивает большие пассажи из пресс-релиза. Она красива, как топ-модель, и ее точеные ягодицы давно не дают покоя Бену Нильсену Да и сам Макэвой напрягается, стараясь не пялиться.
В одиночку или попарно полицейские покинули оперативный штаб. Триш Фарао и Бен Нильсен отправились наблюдать за вскрытием жертвы. Два детектива помоложе берут показания у тех прихожан, кто вчера был не в состоянии говорить связно. Как раз перед ланчем Софи Киркленд приняла звонок от хозяйки паба, чьи камеры слежения запечатлели черную фигуру, мелькнувшую в кадре минут через пять после нападения. С собой Софи прихватила двух полисменов в форме, чтобы прочесать окрестности паба на предмет улик.
Колин Рэй и Шер Арчер уехали поговорить с осведомителем. Звонок в его халупу уже дал реальную зацепку. Кто-то из завсегдатаев бара при гостинице «Кингстон» распустил язык. По уверениям стукача, мужик и прежде не жаловал иностранцев да приезжих, а когда повар из иранской пекарни увел у него жену, он принялся орать, что так этого не оставит. Наводку отмели бы как пустую брехню, если б не быстрая проверка по Национальной полицейской базе, показавшая, что этот тип дважды привлекался за незаконное хранение оружия и один раз – за нанесение увечий. Колину Рэю, в принципе, предписывалось командовать штабом, но он счел, что лучше остальных подходит для проверки этой версии, и был таков. Арчер, обычно старавшаяся не отставать, потащилась следом, так что отвечать на звонки остались только Макэвой и Хелен Тремберг.
Макэвой просматривал сделанные записи. Он исчеркал множество страниц, внося в свой разлинованный блокнот имена и числа, детали и версии. В написанном никому не разобраться, он единственный в Управлении владеет скорописью «Тилайн»[12]12
Стенографическая система, разработанная в 1968 году британцем Джеймсом Хиллом и с тех пор входящая в программу обучения журналистов.
[Закрыть]. Выучил в свободное время, пока стажировался. Как-то его прикрепили к старшему по званию, и Макэвой таскался за ним весь день, поражаясь той быстроте, с какой длинные тирады его начальника записывал «допущенный к телу» журналист. Полгода кропотливых занятий не прошли даром, даже если он периодически изумлял и веселил своих коллег иероглифами в блокноте: еще один верный признак, что у Макэвоя не все дома.
Звонков пока немного, утренний телепризыв не излечил горожан от «воскресного» синдрома. Люди наслаждаются выходными, выезжают с семьями за город или расслабляются в пабах. Необходимость звонить в полицию и давать показания в деле об убийстве представляется им, скорее, будничным делом, которое лучше оставить до рабочих часов «с девяти до пяти». В общем, перегрузки «горячей линии», на которую рассчитывала команда Макэвоя, так и не случилось. Звонки едва оправдывали сверхурочное дежурство.
Но по крайней мере, оперативный штаб уже начал обретать форму – благодаря в основном Макэвою, который ввиду вынужденного бездействия развернул бурную деятельность. Прикатил из соседнего кабинета белую магнитную доску и набросал на ней схему вчерашних событий. В самом центре доски красуется его собственное описание подозреваемого, выполненное толстым красным маркером. Среднее телосложение. Средний рост. Темная одежда. Балаклава. Слезящиеся голубые глаза. Не больно-то много, и все это понимают. Макэвой не мог выразиться точнее, но все равно испытывал угрызения совести из-за того, что не рассмотрел нападавшего лучше.
На дальнюю от двери стену он приколол карту города. Пунктиром разноцветных кнопок проследил на ней траекторию передвижения подозреваемого, убегавшего с Тринити-сквер. Каждая кнопка – чье-то свидетельство, надежное или не очень. Вся картина составлена на основе показаний очевидцев, записей систем видеонаблюдения и выстроенных по ним догадок. Глядя на нее, можно предположить, что подозреваемый двинулся по городским улицам на восток, за реку, прежде чем его след потерялся где-то в районе Драйпулского моста. Группа полицейских отработала маршрут, но не нашла ничего, кроме отпечатка ботинка в снегу – в месте, указанном кем-то из наиболее надежных свидетелей. Никаких следов орудия преступления. Констебли дружно решили, что мачете преступник забросил в реку. Выслушав этот короткий доклад, Фарао с такой силой хлопнула ладонями о крышку стола, что один из ее браслетов лопнул.
Телефон на столе вновь зазвонил. Макэвой снял трубку из бежевой пластмассы:
– Уголовный отдел полиции. Оперативный штаб.
На другом конце линии – дрожащий от волнения женский голос:
– Я хотела поговорить с кем-нибудь насчет Дафны. Насчет Дафны Коттон. – И тихое, ненужное уточнение: – Той девочки, которую вчера убили.
– Можете говорить со мной. Сержант полиции Эктор Макэвой…
– Ладно…
Голос слишком дрожащий, чтобы по нему представить собеседницу, но Макэвою показалось, что она его ровесница.
– У вас есть сведениями, которые…
Женщина втягивает воздух, и Макэвой догадался, что свои слова она успела отрепетировать. Хочет выдохнуть их сразу, не мешкая.
– Я внештатный преподаватель, выхожу на замену. Около года тому назад я работала в школе «Хессл». Там, где училась Дафна. Мы отлично поладили. Она была милой девочкой. Умненькой, вдумчивой. Хорошо писала сочинения, знаете ли. Это я и преподаю. Английский. Дафна показывала мне кое-что из своих рассказов. У нее был настоящий талант.
Женщина сделала паузу. Когда заговорила снова, голос ее надломился.
– Не спешите, – мягко посоветовал Макэвой.
Вздох. Шмыганье носом. Кашель, чтобы прочистить забитое слезами горло.
– Я ездила работать волонтером в ту часть света, откуда Дафна родом. Видела кое-что из того, что довелось видеть ей. Мы разговорились. Не знаю, наверное, я стала для нее кем-то вроде исповедника. Она выложила мне все, что скрывала от прочих. В ее рассказах было много всякого. Такого, о чем юной девушке знать не следует. Она сильно стеснялась, когда я расспрашивала ее, так что я стала давать ей литературные задания. Чтобы помочь исторгнуть все то, что отравляло ее изнутри.
Макэвой ждал продолжения. Не дождавшись, кашлянул.
И тогда женщина выпалила:
– С Дафной это случилось не впервые.
Глава 7
Макэвой заметил ее сразу, как только толкнул застекленную дверь модного паба и шагнул в теплую, подсвеченную синим полутьму Она сидела в одиночестве за круглым столиком у обогревателя рядом с барной стойкой. Вокруг пустые диваны и кресла, но она, похоже, предпочла место поближе к радиатору и едва не прижималась к его белой поверхности. Смотрела в стену, не замечая других посетителей. Макэвой не видел ее лица, но сама неподвижность фигуры достаточно ясно свидетельствовала о внутренней тревоге и скорби.
– Мисс Маунтфорд? – спросил Эктор, подходя к столику.
Женщина подняла глаза. Темно-карие, покрасневшие, они точно парили в темноте. Под глазами почти черные, набухшие тени усталости. В левой ноздре поблескивал серебряный гвоздик, но в остальном она совершенно на совпадала с портретом, который составил Макэвой, договорившись о встрече именно здесь, в самой неподобающей обстановке. Учительница Дафны оказалась невысокой и полной, вьющиеся каштановые волосы она собрала в небрежный узел, две своевольные пряди падали на лицо. Косметикой она явно не пользовалась, а ногти на коротких пальцах были обгрызены почти до мяса, одежда – черный кардиган поверх белой водолазки – сообщала, что стилю мисс Маунтфорд предпочитает удобство. Колец на пальцах не было, но на пухлом веснушчатом запястье красовался большой деревянный браслет с этнической резьбой.
Застенчиво кивнув, Вики Маунтфорд сделала движение навстречу, но Макэвой жестом попросил ее не подниматься. Выдвинул стул напротив и не спеша снял пальто, рассматривая высокий бокал на столе, в котором таяли кубики льда, похожие на обсосанные леденцы.
– Почему здесь, мисс Маунтфорд? Вы уверены, что мы не можем поговорить в более подходящем месте?
Вики провела ладонью по круглому лицу, тоже посмотрела на бокал, затем оглядела бар. Пожала плечами.
– Я уже говорила, что снимаю дом напополам с подругой, и гостиная сегодня в ее распоряжении. Не люблю полицейские участки. По воскресеньям меня всегда можно найти здесь. Ничего, не напрягает. – Она опять уставилась на бокал. – И мне нужно выпить, чтобы говорить о Дафне, – тихо добавила она.
– Должно быть, это непросто, – сказал Макэвой негромко, но так, чтобы его не заглушил гул наполовину заполненного бара. – Мы ставим в известность родственников, но порой забываем о друзьях. Услышать эту страшную новость по радио? Прочесть в газете? Это очень тяжело.
Вики кивнула, и Макэвой уловил в этом движении благодарность. Он уже подумывал угостить учительницу выпивкой, когда у столика возникла официантка в черной футболке и легинсах.
– Двойную водку с тоником, – с облегчением выдохнула Вики и глянула на Макэвоя: – А вы?
Макэвой растерялся. Можно попросить кофе или колу, но атмосферу это не растопит. Стоит ли с самого начала усложнять отношения с ценным свидетелем, предпочитающим что-то покрепче?
– Мне то же самое.
Они молчали до возвращения официантки. Та уже через минуту снова оказалась у столика, расстелила на черном лаке столешницы аккуратные белые салфетки, поставила напитки. Вики сразу же, большим глотком ополовинила свой стакан. Макэвой осторожно пригубил и поставил выпивку на стол, пожалев, что не заказал пинту пива.
– Я и забыл, что сегодня воскресенье. Думал, тут все забито клерками в костюмах.
Вики выдавила улыбку.
– Я бываю здесь только по воскресеньям. В будни все столики заняты, да и люди косятся, если приходишь одна. И по воскресеньям здесь играет живая музыка. Джаз-банд приступит через час-другой.
– И хорошо играют? Я бы с удовольствием послушал джаз.
– Тут каждую неделю разные группы. Сегодня латиноамериканцы какие-то. Говорят, они ничего.
Макэвой выпятил нижнюю губу, демонстрируя интерес. В последние дни работы констеблем ему довелось патрулировать территорию джазового фестиваля в Беверли. Тогда его поразили некоторые из этноджазовых групп, издалека приехавшие в этот городок на востоке Йоркшира, чтобы исполнить десяток-полтора сплетенных между собой мелодий перед пьяными студентами и немногочисленными ценителями.
– Билеты дорогие?
– Если прийти до шести часов, концерт бесплатно. Потом собирают по пятерке, кажется. Я еще ни разу не платила.
– Да? Неплохая экономия.
– Учительнице на замену приходится считать каждый пенни.
Это замечание возвращало их к главной теме. Макэвой открыл блокнот, выразительно полистал. Постарался изобразить на лице участие и готовность слушать, не перебивая.
– Должно быть, Дафна много для вас значила, – подбодрил он.
– Такая напрасная смерть. – В голосе ее звучало скорее усталое смирение, чем боль. – Дафна прошла через ад, сумела навести какой-то порядок в жизни…
– Да?
Она молчала. Подняла бокал, вытрясла из него последние капли. Прикрыла глаза, точно принимая решение, и нагнулась. Макэвой услышал, как вжикнула молния, и через секунду Вики протянула ему сложенные листы:
– Вот что написала Дафна. О чем я вам говорила.
– И это…
– Ее рассказ. Фрагмент истории. Клочок ее настоящей жизни. Я вам уже сказала, Дафна была талантливой девочкой. Я жалела, что не смогу учить ее и дальше, что в школе нет постоянной вакансии. Мы просто разговаривали. Я бывала в Сьерра-Леоне, ездила туда волонтером. Строила школу, немного преподавала там и сям, в местах, которые Дафна хорошо знала. Этого было достаточно, чтобы мы сблизились. Подружились.
Макэвой молчал. Пятнадцатилетняя девочка и женщина старше ее примерно лет на двадцать?
– У нее были подруги и среди сверстниц, разумеется, – сказала Вики, словно прочтя его мысли. Она двигала свой бокал по столу медленными, ровными кругами. – Дафна была обыкновенной девочкой, если такие вообще есть. Любила поп-музыку. Смотрела «Молокососов» и «Старшего брата»[13]13
Популярные подростковые телесериалы.
[Закрыть], как все они. Я никогда не бывала в ее комнате, но не сомневаюсь, что без плакатов Take That там не обошлось. Из числа остальных ее выделяли сочинения. Они, да еще вера, хотя мы никогда по-настоящему не обсуждали религию. По правде говоря, нет во мне религиозности. Если официальные анкеты интересуются моими убеждениями, в этой графе я пишу: «Светозарная сущность». Или «Джедаи», на худой конец.
Макэвой улыбнулся. Не отдавая себе отчета, сделал большой глоток и ощутил, как по пищеводу стекает приятное тепло.
– Лично я ставлю прочерк.
– Вы атеист?
– А вот это их не касается, – сказал он, понадеявшись, что тему этим и закроет.
– Пожалуй, вы правы. Дафна точно не кичилась религиозностью. Носила крестик, но была довольно собранной, школьная форма застегнута на все пуговки, так что ее не упрекнешь в том, что она выставляла веру напоказ. Мы и разговорились-то потому лишь, что меня заинтересовали кое-какие ответы, которые она давала в классе. Должно быть, уже с год тому назад. На три недели я подменила их учителя. Разбирались с «Макбетом».
Макэвой попытался припомнить отрывок, выученный для школьного выступления:
– «Нередко, чтобы нас завлечь в беду, орудья мрака говорят нам правду, заманивают всяким честным вздором, чтоб в глубочайшем деле обмануть»[14]14
Акт 1, сцена 3. Пер. М. Лозинского.
[Закрыть]. – И замолчал, смутившись.
– Недурно, – рассмеялась учительница, и Макэвоя потрясла масштабность перемены в ней. Простая улыбка наделила Вики полным правом в одиночестве сидеть в джаз-клубе, хотя еще секунду назад она казалась серой, никому не интересной мышкой.
– Я вызубрил этот кусок, когда мне было тринадцать, – признался Макэвой. – Пришлось декламировать перед полным залом родителей и учителей. До сих пор вздрагиваю, стоит только вспомнить. За всю свою жизнь так не боялся.
– Правда? А меня вот сцена не пугала, – снова улыбнулась Вики, и официальная беседа окончательно свернула в русло дружеской болтовни. – Ребенком меня нельзя было вытащить оттуда. Застенчивость не в моем характере.
– Завидую, – совершенно искренне сказал Макэвой.
– Мне всегда казалось, полицейским чужда застенчивость.
– Просто застенчивость можно научиться скрывать, – пожал он плечами. – У меня получается, как думаете?
– Ну, меня вы одурачили. Но я вас не выдам.
– Итак, – Макэвой решил вернуть разговор к интересующей его теме, – «Макбет»?
– Ну, короче говоря, я стала задавать классу наводящие вопросы. Что-то о зле. Мне хотелось знать, каких персонажей пьесы можно назвать по-настоящему хорошими и по-настоящему плохими. Все прочие дети отнесли Банко и Макдуфа к положительным героям. Дафна им возражала. Практически всех разместила посредине. Сказала, что человеку не свойственны крайности. Хорошие люди совершают дурные поступки, злые люди способны на добро. Люди не могут быть чем-то одним постоянно. Ей было никак не больше двенадцати или тринадцати лет, и меня заинтересовали ее рассуждения. Я попросила ее остаться после урока, просто поговорить. Контракт со школой в итоге продлили до полугода, так что мы с Дафной сошлись довольно близко. Учителя знали, что она приемная дочь и что она, должно быть, пережила какую-то трагедию, но доступа к записям в личных делах учеников у меня не было.
– Однако в своих разговорах вы касались событий в Сьерра-Леоне? Как и когда возникла эта тема? О том, что с ней случилось?
– Я просто спросила ее однажды. – Вики повернулась, отыскивая взглядом официантку. Не раздумывая, Макэвой подвинул к ней свой бокал, и Вики тут же подняла его. – Говорю же, я много чем занималась в странах, погрязших в нищете и конфликтах. Мы с Дафной как-то прогуливались на перемене, и она просто взяла да рассказала. Что всю ее семью вырезали. Что только ей удалось выжить.
Не меньше минуты они сидели молча. Макэвой обдумывал услышанное. Это не первая жертва, с которой он столкнулся, но была в смерти Дафны Коттон какая-то особенная горечь. Вынесенный ей некогда приговор вдруг отменили, но когда девочка только-только начала оправляться от пережитого ужаса, о нем вспомнили, и жизнь ее оборвали – жестоко и беспощадно.
– Прочтите, – наконец сказала Вики, кивая на бумаги перед Макэвоем. – Она написала это месяца три тому назад. Мы говорили, что нужно черпать из собственного опыта, если хочешь научиться писать лучше. Что нужно вкладывать в творчество частичку себя. Не уверена, что Дафна до конца все поняла, но ее сочинение меня просто разорвало. Читайте.
Макэвой развернул листки. Посмотрел на строки, написанные Дафной Коттон.
Говорят, в трехлетнем возрасте мы еще не способны что-то запоминать, поэтому все то, что описано ниже, наверное, следует считать обобщением того, что мне рассказывали, и того, что прочитала я сама. Не могу сказать точнее.
Думая о своей семье, я не чувствую запаха крови. Не чувствую запаха мертвых тел и не помню, какова на ощупь их кожа. Я знаю, это случилось. Знаю, что меня выдернули из груды трупов, как младенца – из-под руин рухнувшего дома. Но я ничего этого не помню. И все же знаю: так было.
Мне исполнилось тогда три годика. Я родилась в большой семье. Самому старшему из моих братьев было четырнадцать. Старшая из сестер была на год его младше, а самому маленькому братику исполнилось, наверное, десять месяцев. У меня были еще два брата и сестра. Самого младшего звали Ишмаэль. Думаю, мы были счастливой семьей. Я храню три семейные фотографии, и на каждой мы улыбаемся. Эти карточки монахини подарили мне, когда я уезжала к новым родителям. Где они их взяли, мне не известно.
Мы жили во Фритауне, где мой отец работал портным. Я родилась в эпоху насилия и войн, но родители оберегали нас от опасностей. Они были богобоязненными христианами, как и их собственные родители, мои бабушки и дедушки. Мы жили все вместе в большой городской квартире, и я помню, кажется, что с остальными благодарила Бога за наше благополучие. Из книг и из интернета я знаю, что в то самое время, как мы жили счастливо, люди гибли тысячами, но родители не позволяли этому ужасу ворваться в нашу жизнь.
В январе 1999 года война добралась и до Фритауна. Когда я пытаюсь восстановить в памяти картины нашего бегства от кровопролития и резни тех дней, ничего не выходит. Возможно, мы покинули город еще до прибытия солдат. Я знаю, что мы направились на север с семьями других прихожан нашей церкви. Как мы достигли Сото, района, где жило племя моей матери, я не могу сказать.
Помню сухую траву и белое здание. Кажется, помню песни и молитвы. Помню, как кашлял Ишмаэль. Должно быть, мы провели там несколько дней или даже недель. Иногда я чувствую, что предала своих родных, ничего не запомнив. Тогда я молюсь Отцу нашему Небесному, чтобы суметь загладить этот грех. Прошу ниспослать воспоминания, пусть даже те принесут боль.
Когда я подросла, монахини в приюте рассказали, как на нас напали повстанцы. Что день был ярким и солнечным. Что повсюду в стране бои начинали стихать, и что люди, шедшие мимо нашей церкви, бежали от поражения. Они были пьяные и очень злые.
Они загнали мою семью и их друзей в церковь. Никто, кроме меня, не вышел оттуда живым, так что некому рассказать, что произошло. Кто-то был убит выстрелом в затылок. Другие умерли под ударами мачете.
Не знаю, почему меня пощадили. Меня нашли среди мертвецов. Из пореза на моем плече текла кровь. Кажется, я помню белых людей в синей форме миротворцев, но это, наверное, только мое воображение.
Я повторяю себе, что простила убийц за то, что они сделали. Знаю: это неправда. Каждый день молюсь Богу, чтобы эта ложь сделалась правдой. Он даровал мне новую семью. Теперь у меня хорошая жизнь. Сначала я боялась, что город-побратим Фритауна окажется его зеркальным отражением. Что страницы его истории тоже написаны кровью. Но город встретил меня радушно. Мои новые родители никогда не просили меня забыть прежнюю семью. И я еще никогда не чувствовала себя так близко к Господу. Его храм принял меня, заключил в любящие объятия. Собор Святой Троицы стал для меня Его теплыми, заботливыми руками. Я чувствую спокойствие в этих объятиях. И молюсь, чтобы найти в себе силы угодить Ему и оказаться достойной Его любви…
К горлу Макэвоя подступил комок, в глаза будто швырнули песка. Оторвавшись от сочинения Дафны, он встретил напряженный взгляд Вики.
– Это я и имела в виду, – сказала она, кусая губу. – Напрасная смерть.
Макэвой медленно кивнул.
– Вы говорили с ней об этом? – спросил он сипло.
– Конечно. Она мало что знала о случившемся, только по рассказам монахинь в приюте. Боевики схватили ее вместе с остальной семьей и впихнули в церковь. Кого-то зарубили мачете, других расстреляли. Нескольких изнасиловали. Миротворцы ООН нашли Дафну в груде мертвых тел. Ее ударили мачете, но она выжила.
У Макэвоя сжались кулаки. Принять прочитанное все не удавалось.
– Кто еще мог знать?
– Детали? Не многие. Не скажу даже, поделилась ли она с приемными родителями. Им известно, что семью Дафны перебили, но что случилось с ней самой…
– Вы кому-нибудь показывали это сочинение?
– Может, человеку-другому. – Она отвела взгляд. Впервые могло показаться, будто ей есть что скрывать.
Макэвой ждал.
– Вы думаете, тут есть связь? То есть слишком уж много совпадений, правда? Церковь. Нож. Даже мачете, если не ошибаюсь?
Макэвой согласно кивнул. И тут же спохватился: он же не в курсе, стала ли эта информация достоянием публики. Надо сдать назад.
– Возможно.
Вики, похоже, разрывалась между слезами и гневом. Только скорбь не давала ей взорваться.
– Мерзавец! – выдохнула она.
И вновь Макэвой кивнул. Что делать дальше, он не знал. Инструкция предписывала доложить Триш Фарао. Но он ведь должен сейчас сидеть в участке и отвечать на звонки, а он после звонка Вики наплевал на приказ.
– Знаете, похоже, кто-то решил завершить начатое много лет назад, – сказала Вики, разглядывая пустой стакан. А затем в упор глянула на Макэвоя: – Кто способен на такое?
В ее глазах, он, полицейский, – человек, способный предложить объяснение. Найти во всем этом смысл.
Хотелось бы Макэвою оправдать ее ожидания.
Его мысли занимал бесхитростный рассказ Дафны Коттон. Он думал о ее чистом, невинном сознании, которое сумело пережить невероятные страдания.
Ему хотелось ударить человека, сотворившего это. Макэвой одернул себя, но машинально: такое зло простить невозможно. И ощутил внезапное удовлетворение. Раз уж он жаждет воздать за зло, стало быть, он воин добра.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?