Текст книги "Сумерки зимы"
![](/books_files/covers/thumbs_240/sumerki-zimy-97515.jpg)
Автор книги: Дэвид Марк
Жанр: Зарубежные детективы, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Макэвой не примкнул ни к одному лагерю. На его визитке значился убойный отдел, но, по сути, он был сам по себе. И о переводе сюда он попросил сам, получив назначение в качестве сдержанной благодарности от высшего начальства. Его перевод стал наградой за то, что он чуть не загнулся при исполнении служебного долга, который никто не просил исполнять.
По правде говоря, в отделе у него была роль полномочного посла и талисмана: образованный, вежливый, внушительной наружности, Макэвой воплощал собой Дивный Новый Мир[5]5
Отсылка к сатирической утопии Олдоса Хаксли «О, дивный новый мир!», где описано счастливое кастовое общество.
[Закрыть] полиции Хамберсайда. Он будто был создан для выступлений в Женском институте[6]6
В Великобритании – организация, объединяющая живущих в сельской местности женщин.
[Закрыть] и местных школах, да к тому же в конце года на него можно свалить доклад о потребностях полиции в новом программном обеспечении.
– Пап, ты чего?
Пока Макэвой оглядывал площадь, ощущение скорого снегопада вдруг сгустилось. Он где-то слышал, будто в мороз снегопадов не бывает, но детство, прошедшее в жестких, беспощадных объятиях гор на западе Шотландии, научило его, что никакие морозы снегу не помеха. Еще немного, и холод скует землю. Ветер закружит снежинки, не позволяя им осесть. Поднимется вьюга, слепящая глаза, обращающая пальцы в камни…
По нёбу Макэвоя растекся знакомый металлический привкус, и на миг он подумал, до чего же вкус подступающей метели схож с кисловатым вкусом крови.
И тут раздались крики. Громкие. Истошные. На несколько голосов. Это точно не подвыпившая девица, за которой гонится подруга или которую щекочет ухажер. В криках звенел ужас, будто ночной кошмар сорвался с цепи.
Макэвой развернулся в сторону шума. Движение на площади резко замерло, словно все эти скользящие по брусчатке мужчины, женщины, дети – лишь механические танцоры под крышкой музыкальной шкатулки и теперь их плавное вращение небрежно остановили.
Он привстал, выбрался из-за стола и пристально вгляделся в церковные двери. Шагнул вперед, осознал, что стол по-прежнему цепляется за его ноги. Дернулся, отшвырнул стол и сорвался с места.
Макэвой мчался через площадь, чувствуя движение со всех сторон. «Назад!» – орал он и махал руками, пытаясь остановить зевак, уже подтягивавшихся к церкви Святой Троицы. По жилам вовсю хлестал адреналин, к лицу прилила кровь. И только у церковного крыльца он вспомнил про сына. Дернулся, точно внезапно охромевший конь, конечности тут же налились тяжестью. Обернулся, посмотрел через площадь. Четырехлетний мальчик так и сидел перед перевернутым столом, рот распахнут – не иначе зовет отца.
На какой-то миг Макэвой растерялся, не зная, куда бежать. В буквальном смысле остолбенел от нерешительности.
Из церковных дверей выбежал человек. Весь в черном.
И едва из разверстого зева дома Господня вырвалась эта тень, вопли усилились: в руке, перепачканной красным, что-то блестело. Времени защититься у Макэвоя не было. Он лишь успел увидеть, как взлетело вверх лезвие. И опустилось. И вот он уже лежит навзничь, глядя в меркнущее небо, прислушиваясь к топоту бегущих ног. К далеким сиренам. К голосу рядом. К прикосновению чьих-то рук.
Все будет нормально. Ты только держись. Держись, парень.
И другой голос, сильнее и тверже, как уверенный штрих черного карандаша среди неясной мешанины растушевки. Голос, полный муки:
– Он убил ее. Она умерла. Умерла!
Глядя широко раскрытыми глазами в небо, Макэвой первым на площади заметил, как начался снегопад.
Глава 2
Она лежит там, где упала; перекручена и смята на ступенях алтаря – одна нога задрана вверх, неестественно вывернутая в колене, слетевшая с ноги кроссовка повисла на затянутых чулком пальцах.
Темнокожая девушка, лицо и руки насыщенного цвета темного дерева, запрокинутые ладони светлее – как топленое молоко. Совсем юная. Так и не пережившая муки отрочества. Такой рано покупать сигареты. Рано заниматься сексом. Рано умирать.
Никто не пытался делать искусственное дыхание. Девушка была вся исколота. Давить ей на грудь – что мокрую губку выжимать.
Белоснежная накидка собралась под спиной; плотная чистая ткань, натянувшись, подчеркивала линию маленькой твердой груди.
Алая кровь девушки пропитала облачение только с одной стороны, оставив другую нетронутой. Если бы не гримаса боли, исказившая лицо, могло бы показаться, что чудовищному надругательству подверглась лишь половина ее хрупкого тела.
Лицо же свидетельствовало о другом. Она умерла в агонии. И кровь, залившая щеки, шею, подбородок и губы, выглядела так, будто ее швыряли полными пригоршнями. Она словно окропила девушку мутно-красным дождем, пока та лежала на церковных ступенях, вперив невидящий взор в далекие изгибы сводов и звезды на фреске.
– Бедная, бедная девочка…
Макэвой стоял у алтаря, вцепившись широкой ладонью в деревянную спинку первого ряда скамей. Его душила тошнота, кружилась голова, наливающаяся над глазом шишка мешала видеть. Фельдшер настаивал на немедленной госпитализации и рентгене, но Макэвой, которому служебные травмы не в диковинку, уже разобрался, что удар был хоть и болезненным, но не опасным. А боль можно перетерпеть.
– Легко отделался, сержант?
Голос эхом разлетелся по гулкой каверне пустой церкви. Макэвой обернулся слишком резко, и череп взорвался новым залпом боли. Он опустился на скамью – прийти в себя, пока Хелен Тремберг идет по центральному проходу. Дурнота не отступала.
– Прошу прощения, детектив-констебль Тремберг?
– Мне сказали, он и тебя мог порезать. Повезло.
Щеки горят, вся наэлектризована. Уже час, как Хелен превратила комнатку священника во временный штаб, полицейскими в форме она распоряжалась на редкость уверенно, и кто-то из молодых констеблей уже назвал ее «мэм», посчитав Тремберг большой шишкой. Ей это понравилось. Как и нравилось все остальное: раздавать указания, выслушивать доклады, следить за исполнением. Десяток полицейских уже сняли с прихожан первую стопку показаний, добыли имена с адресами у тех, кто не мог пока прийти в себя от потрясения и внятно рассказать о виденном.
– Он ударил меня рукояткой, а не лезвием.
– Наверное, ты ему приглянулся. Ведь тебя проще прикончить, чем вырубить. Шок, времени нет, в руке мачете. И все же он бьет в глаз рукояткой, вместо того чтобы полоснуть? Шанс на миллион.
Макэвой смотрел на носки своих ботинок, дожидаясь, пока в голове не стихнет пульсация.
Он уже предвкушал пересуды. С его репутацией офисного грызуна, знатока сводных таблиц и баз данных, компьютеров и технологий – и чтоб именно его вырубил на месте преступления главный подозреваемый? Да он уже слышал смешки.
– Твой малыш нормально добрался домой?
Макэвой кивнул. Сглотнул, откашлялся.
– Ройзин забрала. За Фином присмотрела официантка. Думаю, теперь они оба меня ненавидят.
– Официантка?
Макэвой усмехнулся:
– Ага, и она, наверное, тоже.
Они молчали. Тремберг впервые разрешила себе взглянуть на тело девушки. Покачав головой, отвела взгляд. Уткнулась в блокнот. Все по правилам, никаких промашек. Хелен никогда не нервничала на месте преступления, но в этом Макэвое ее что-то смущало. И дело не в том, что он такой здоровенный. Была в нем какая-то меланхолия, некое подспудное, спрятанное внутри напряжение, отчего чувствуешь себя с ним неуютно. И это при том, что Тремберг отлично ладила с парнями в Управлении. Она с ними на равных, травит, как и все, анекдоты, может перепить большинство коллег-мужчин – свежа как огурец, когда они уже под столом валяются.
Но с этим сержантом все как-то иначе, она не понимает, как держать себя с ним. Макэвой все принимает слишком близко к сердцу и прямо помешан на правилах. Что относится, помимо прочего, к заполнению бланков, к ссылкам на верные параграфы с перечислением пунктов, к использованию политкорректных выражений по отношению к каждому подонку, с которым им приходится иметь дело.
Тремберг знала, что у Макэвоя есть тайны. Год назад в Кантри-парке произошло нечто странное. Одному именитому копу это «странное» стоило работы, а самого Макэвоя на долгие месяцы уложило на больничную койку. Он перенес опасное ранение, это ей известно. Тонкие шрамы остались на лице и, говорят, под дорогими шмотками, в которых Макэвою, похоже, не особо уютно. Тремберг влилась в команду Фарао всего за пару недель до того, как Макэвой вернулся с больничного, и предвкушала знакомство с героем. Но первая же встреча разочаровала. Она увидела маленького человека, заточенного в исполинском теле. Макэвой оказался скромным тихоней – этакий клерк, трепыхавшийся в шкуре колосса. И эти глаза! Большие, исполненные грусти телячьи глаза. Казалось, они ни на миг не перестают сомневаться, оценивать, отвергать и осуждать. Временами он напоминал ей престарелого шотландского короля, укутанного в плед, с мечом на коленях: то и дело кашляет, шмыгает носом, но все еще способен махнуть древним орудием и одним ударом обезглавить быка.
Тремберг в упор разглядывала напарника. Остается лишь на небеса уповать, что им удастся хоть немного продвинуться, прежде чем старший инспектор Колин Рэй и его ручная тюлениха ворвутся сюда и испортят все веселье.
Макэвой встал. Распрямился, ухватившись за скамью. Заметил, что в поисках поддержки его ладонь легла на томик Библии в кожаном переплете.
– Никакого милосердия, – пробормотал он.
– Сержант?
– В уме не укладывается, – тихо сказал Макэвой. Шея, лицо его были красными от напряжения. – Почему ее? Почему здесь? Почему теперь? – Он взмахнул похожей на лопату пятерней. – И зачем?
– Мир жесток, – пожала плечами Тремберг.
Макэвой, не поднимая головы, гладил обложку Библии.
– Глава и стих, – прошептал он.
– Ее звали Дафна Коттон, – заговорила Тремберг уже не таким скребущим голосом, будто скорбной сцене удалось смягчить ее. – Пятнадцать лет. Четыре года прихожанка этой церкви. Приемный ребенок…
– Не так быстро, – попросил Макэвой. У него логический склад ума, но разбираться в деталях куда проще, если те занесены в блокнот по порядку. Ему нравится процесс следствия, стройность последовательных заметок. Но из-за боли в голове и тумана в сознании он не знал, что именно удержится в памяти. – Дафна Коттон, – повторил он. – Пятнадцать. Удочерена. Она местная?
Тремберг с недоумением глянула на него:
– Сержант?
– Здесь у нас черная девочка, детектив-констебль Тремберг. Может, она родом с другого континента?
– А ведь и верно. Не имею понятия.
– Ясно.
Оба разочарованы в себе и друг в друге. Макэвоя беспокоило мелькнувшее слово – «черная». Не стоило ли воспользоваться профессиональным арго? Может, вообще не нужно упоминать цвет кожи? Это профессионализм или обычный расизм? В полиции найдется еще пара человек, кому свойственно обременять себя подобными сомнениями, но если бы не Ройзин, умеющая успокоить, Макэвой давно бы нажил язву, изводя себя такой чепухой.
– Итак, – он еще раз оглядел тело девушки и перевел взгляд вверх, к церковным сводам, – что сказали свидетели?
Тремберг сверилась с блокнотом.
– Она служка, сержант. Из тех, что несут свечи во время шествия. Сидят перед алтарем, пока идет служба. Принимают посох, который протягивает священник, и убирают подальше. В общем, сплошь церемонии и пышные жесты. Большая честь, надо думать. Она занималась этим с двенадцати лет. – Неприкрытый сарказм в голосе Тремберг не оставлял сомнений, что ее собственные религиозные убеждения недалеко ушли от агностицизма.
– Не часто посещаешь воскресные службы? – с усмешкой спросил Макэвой.
Тремберг фыркнула:
– В моем семействе, сержант, воскресенья были для другого таинства – «Формулы-1». Правда, соблюдали мы их истово.
В дальнем конце центрального прохода под внезапным порывом ветра хлопнула дверь, и в ритмичных вспышках синих огней Макэвой успел заметить надгробные камни и ворота, рождественские гирлянды и полисменов в форме. Он ясно представил происходящее. Сумерки. Констебли в желтых дождевиках приматывают сине-белую ленту оцепления к кованым воротам. Выпивохи из паба напротив глазеют поверх ополовиненных кружек, а автомобили едва не сталкиваются перед церковью, скрежеща тормозами; взволнованные водители выскакивают к домочадцам, топчущимся на заснеженной площади, чтобы увезти их наконец прочь от пережитого ужаса.
– Значит, убийца точно знал, что найдет ее здесь?
– Если целью была именно Дафна, сержант. Жертву он мог выбрать и случайно.
– Справедливо. На обратное что-нибудь указывает?
– Пожалуй, нет. Хотя у меня есть показания Юэна Лича, который вспомнил, как нападавший оттолкнул двух других служек, чтобы добраться до нее, но в такой суматохе…
– А остальные что говорят?
– Ничего определенного. У алтаря неожиданно возникла чья-то фигура, и уже в следующий миг подозреваемый повалил девушку и принялся ее кромсать. Может, что-то прояснится, когда свидетели соберутся с мыслями, но им потребуется время.
– Патрульные молчат? Никто не видел убийцу?
– Как в воду канул. Слишком ветрено для вертолета, да и поздно уже. Но, учитывая кровь, которой он был залит, кто-то мог запомнить…
– Хорошо.
Макэвой посмотрел на Тремберг. Если сравнивать с Ройзин, внешность Хелен особо примечательной не назовешь, но, на вкус Макэвоя, таким лицом запросто мог бы заинтересоваться художник. Тонкие, эльфийские черты и круглая голова – как ужин гурмана посреди простецкой тарелки. Высокая и атлетичная, на вид тридцать с хвостиком, одевается неброско, не выставляет себя ни объектом вожделения для коллег-мужчин, ни соперницей для женщин с более агрессивным складом ума. С нею не скучно, она предприимчива, умеет ладить с людьми и, хотя едва заметное подергивание уголков губ выдает ее охотничье возбуждение, Макэвою нравится апломб, которым она маскирует волнение.
– А ее близкие, они были в церкви?
– Нет. Хотя обычно приходят. Причетник сказал, они друзья церкви, что бы сие ни значило. Во всяком случае, сегодня Дафна была одна. Родные высадили ее неподалеку, домой собиралась вернуться самостоятельно, – по словам другого служки, парнишки постарше. Хочет стать священником. Или викарием. Не знаю, в чем там разница.
– Но им сообщили? Родители знают?
– Да, сэр. Мы уже связались с семьей. Я решила, ты захочешь пообщаться с ними сразу, как только очухаешься.
Макэвой скупо усмехнулся. Он доволен, что успел подняться: останься он сидеть, колени уже запрыгали бы от чувства, которое человек не столь педантичный назвал бы «волнением». Но это вовсе не нервы. Это предвкушение. Он желает знать, кем была Дафна Коттон. Желает знать, кто убил ее и почему. Хочет понять, как вышло, что лезвие мачете миновало его самого, Эктора Макэвоя. И почему в глазах убийцы стояли слезы. Желает доказать, что ему по силам разобраться в этом деле, что он больше чем просто «коп, скинувший Дуга Роупера».
Макэвой оглядел церковь, это величественное, вселяющее благоговейный трепет пространство. Останется ли оно прежним? Смогут ли прихожане вновь занять свои места на скамьях и не вспомнить, как из рядов паствы выскочил убийца и расправился с девушкой в тот момент, когда она, со свечой в руках, служила в храме?
Он зажмурился. Провел ладонью по лицу. Вновь открыв глаза, увидел перед собой гигантского золоченого орла со сложенными крыльями. Задумался о значении образа. Что делает здесь орел – у края нефа, повернутый к готическим ступеням, ведущим на кафедру? Интересно, кто поставил здесь птицу и зачем? Мысли мелькали все быстрее. Значит, так. Убийство в церкви, за две недели до Рождества. Он невольно сморщился, вспомнив, как менее двух часов назад пение церковного хора выплескивалось на площадь, согревая сердца всем, кто его слышал. Что должна была ощутить Дафна Коттон в те кошмарные секунды, когда объятия веры, хранившей ее саму и других прихожан, пробил холодный клинок?
– Машина уже ждет, сержант, – нетерпеливо сказала Тремберг. – Бен Нильсен мчится сюда, чтобы организовать опрос свидетелей. Мы вызвали детских психологов, которые поговорят с мальчишками из хора. Кажется, у них был наилучший обзор, у бедняжек…
Макэвой направился было к выходу, но тут во внутреннем кармане ожил мобильник. Дрожь в руке выдавала растущую тревогу. Самому надо было связаться с начальством! Доложить обстановку, привязать свое имя к расследованию этого дела. Но, пока балом правила неопытная детектив-констебль Тремберг, сам он валялся на носилках в «Скорой помощи».
– Сержант уголовной полиции Макэвой.
– Макэвой? Говорит помощник главного констебля Эверетт. Что у вас там? – Голос натянут и суров.
– У нас все под контролем, сэр. Мы уже на пути к родственникам убитой…
– Кто это «мы»?
– Детектив-констебль Хелен Тремберг и я, сэр…
– Не Фарао?
Макэвой с трудом сглотнул. Словно кто-то льет ледяную воду в пустой желудок, и тот сразу сводит судорогой.
– Следственный инспектор Фарао проводит выходные на курсах, сэр. И я, как старший по званию дежурный офицер…
– Фарао мне уже звонила, Макэвой. Отменила свои курсы, едва услыхав о новостях. Это ведь убийство, сержант. В самой большой, самой старой церкви города. В той церкви, где крестили Уильяма Уилберфорса[7]7
Уильям Уилберфорс (1759–1833) – британский политик и филантроп, лидер движения за запрет работорговли.
[Закрыть]. Какой-то псих зарезал девочку на глазах у прихожан? Ситуация требует свистать всех наверх, дружище.
– Значит, вы хотите, чтобы я ввел ее в курс событий сразу, как только поговорю с семьей девочки?
– Нет. – Ответ Эверетта настолько категоричен, что Макэвою даже смешно становится при мысли, что он мог вообразить себя во главе расследования.
– Да, сэр? – упавшим голосом произнес он, расстроившись, как школьник, которому сообщили, что в футбольную команду его не берут.
За его спиной Тремберг сунула в рот две подушечки жевательной резинки и принялась ожесточенно работать челюстями, уже сообразив, к чему ведет разговор.
– У меня к тебе другое поручение, Макэвой. Насчет чего я просил перезвонить, – продолжил Эверетт.
– Да, сэр, мне передали вашу просьбу, но….
– Теперь уже неважно, да у тебя и своих забот хватало. Зато теперь, раз уж ты не занят следствием, сумеешь мне помочь. Точнее, окажешь услугу.
Глаза Макэвоя закрываются. Он едва слышит Эверетта.
– Если это в моих силах, сэр.
– Превосходно. Так вот, мне звонил приятель из Саутгемптона. Похоже, с одним старичком из тамошних краев произошел несчастный случай, пока тот снимал документальное кино далеко в море. Ужасно, ужасно. Старик родом из наших мест, и семья имеется. Сестра в Бифорде. По идее, кто-то из констеблей мог бы заехать и сообщить ей дурные вести, но эта дама, как бы выразиться… – Эверетт вдруг запнулся, как стеснительный гость, произносящий тост на свадьбе. – Видишь ли, она замужем за вице-председателем комитета при полицейском Управлении. Крайне важная леди. Они с мужем большие сторонники новшеств, которые программа развития сил правопорядка рассчитывает продвинуть в ближайшие годы. И поскольку ты всегда так здорово ладишь с людьми…
В ушах у Макэвоя что-то шипит, сердце бьется о грудную клетку. Ноздри заполняет запах крови. Приоткрыв глаза, он видит, как Тремберг шагает прочь, в походке ее угадывается презрение. Она-то найдет способ попасть в команду Фарао.
Делай, что умеешь, Маковой. Будь мягок, прояви сочувствие. Исполняй прихоти Эверетта. Не высовывайся, тяни лямку, отрабатывай жалованье. Люби жену…
– Да, сэр.
Глава 3
Макэвой сбросил скорость до двадцати миль в час. Щурился в темноту, пока дворники угловатого седана грязными полосами размазывали сверкающие на лобовом стекле капли дождя. Глаза напряженно вглядывались в ночь, окутанную декабрьской промозглостью. Напрягшись, он различил гнезда дроздов на нижних ветвях придорожных деревьев. Мертвые, сгнившие стебли борщевика и льнянки переломленными копьями торчали вдоль размытых обочин. Сзади по мокрому гравию что-то прошелестело, наверное, кролик – в запотевшем зеркале мелькнула светлая тень.
Уже шесть вечера. От дома Макэвоя на севере Гулля до Бифорда двадцать миль вдоль побережья, и возвращение впотьмах займет никак не меньше часа. По дороге в центральный участок придется проехать мимо дома, досадливо подумал Макэвой, но главный констебль недавним приказом запретил оставлять служебный автомобиль до утра без письменной санкции; скорее всего, для директивы имелись веские причины, а потому придется ей следовать.
Справа в полосе зелени возник просвет, и Маковой мягко направил неуклюжую машину в пустоту, которую уже давно выискивал. Весенним днем здешний пейзаж наверняка радует акварельными переходами – коричневые оттенки вспаханной земли и нежность взошедшей кукурузы, но в этом стигийском мраке[8]8
Т. е. в темноте, окутывающей мифологическую реку Стикс, которая отделяет мир живых от царства мертвых.
[Закрыть] одна лишь пустынная унылость. Наконец под колесами захрустел обнадеживающе твердый гравий подъездной дороги, и Макэвой с облегчением выдохнул: из темноты выплывала громада шиферно-серого загородного дома.
Вспыхнул сенсорный фонарь, и Макэвой припарковался на овальной площадке, рядом с грязным внедорожником. На заднее крыльцо вышла пожилая дама. Несмотря на выражение недоумения, лицо ее было красиво. Хрупкая, держится прямо. Неброские украшения – очки для чтения в дизайнерской оправе, хрустальные серьги от Сваровски, легчайший след розоватой помады – подчеркивают тонкие, правильные черты. Коротко стриженные волосы словно нарисованы карандашом. На женщине теплая безрукавка поверх огненно-рыжего свитера; безупречно отглаженные брюки цвета морской волны заправлены в толстые шерстяные носки. В руке – бокал с едва заметным мазком красного на донышке.
Макэвой открыл дверцу машины, и порыв ветра едва не сорвал с его шеи галстук.
– Это частное владение, – сказала дама, нагнувшись к паре «Веллингтонов», стоящих у двери. – Вы заблудились? Должно быть, искали поворот на Дриффилд-роуд?
Макэвой чувствовал, как по щекам карабкается теплая волна румянца. Захлопнул дверцу прежде, чем стопка листков на пассажирском сиденье затеяла играть с ветром в догонялки.
– Миссис Стейн-Коллинсон? Барбара Стейн-Коллинсон?
Женщина остановилась, не дойдя до машины.
– Да. А что случилось?
– Миссис Стейн-Коллинсон, я сержант уголовной полиции Эктор Макэвой. Быть может, зайдем в дом? Боюсь, у меня…
Она качнула головой, но жест был адресован не полицейскому. Женщина словно обращалась к своим мыслям. Воспоминаниям. Лицо ее смягчилось.
– Фред, – сказала она. – Допрыгался старый дурак.
Макэвой пытался поймать взгляд женщины, чтобы успокоить, заставить выслушать, – обычно это получалось у него неплохо, но женщина смотрела в сторону. Ситуация с самого начала складывалась неловкая, и Макэвою стало не по себе – ведь, по мнению начальства, именно для таких дел он и годится в первую очередь. Застыв на месте, он смотрел, как на гравий ложатся снежные хлопья. Осторожно хлюпнул носом – холод уже аукнулся насморком.
– Так его уже нашли, верно? – наконец спросила женщина.
– Быть может, мы могли бы…
Пронзительный взгляд заставил Макэвоя осечься. Она стояла напротив, ожесточенно качала головой, отчего очки съехали с носа, тонкое лицо словно вдруг огрубело. Точно кусая воздух, женщина выкрикнула:
– На сорок чертовых лет опоздал!
– Могу я попросить вас снять ботинки? У нас в кухне бежевый ковер.
Макэвой наклонился и принялся распутывать размокшие тройные узлы на шнурках. Быстро оглядел маленькую прихожую. Никаких резиновых сапог в поле зрения. Никаких собачьих корзин. Никаких мусорных мешков или грозящих обвалом газетных штабелей, предназначенных для растопки. Приезжие, подумал он.
– Ну, – сказала женщина, возвышаясь над ним, точно королева, намеревающаяся возвести его в рыцарское достоинство, – и где его нашли?
Макэвой скосил глаза вверх, лицо ее он мог нашарить взглядом, лишь вывернув шею, но тогда придется развязывать шнурки на ощупь.
– Если вы дадите еще секунду, миссис Стейн-Коллинсон…
Она оборвала его просьбу раздраженным вздохом. Макэвой представил, как посуровело ее лицо. Интересно, что хуже – сообщить ей подробности в этой нелепой позе или же заставить дождаться, пока он снимет ботинки?
– Фреда Стейна нашли в семидесяти милях от берегов Исландии, – сказал он, постаравшись вложить в голос побольше сочувственных ноток. – Он так и находился в шлюпке. Ее заметили с проходящего мимо грузового судна, и спасатели сразу же отправились на место.
Наконец ему удалось стащить один ботинок, перепачкав, правда, пальцы. Он исподтишка вытер их о брючину и принялся за второй.
– Полагаю, старый дурень устроил себе экзамен на выживание, – тихо произнесла она. – Ни за что не принял бы таблетки. Только не наш Фред. Хотел почувствовать то же, что чувствовали они. В жизни бы не догадалась, что он задумал такое. Да и кто догадался бы? Всегда такой весельчак, шутки-прибаутки, вечно всех угощает…
Совладав со вторым ботинком, Макэвой поспешно распрямился. Женщины рядом уже не было, и он с облегчением покинул прихожую. Как ни странно, в просторной кухне царил беспорядок, скорее характерный для комнат в студенческом общежитии. Вокруг глубокой керамической раковины под большим окном без занавесок громоздились стопки немытых тарелок, конфорки плиты у дальней стены заляпаны жиром и чем-то вроде соуса для спагетти. Вся поверхность квадратного дубового стола, стоящего в центре комнаты, занята газетами и счетами, а на драгоценном ковре, уже много лет как не особенно бежевом, тут и там красуются кучки смятого белья, явно ждущего стирки. Цепкий полицейский взгляд Макэвоя подметил подсохшие капли вина на донцах бокалов, выстроенных у раковины. Даже пивные кружки с выдавленными в стекле логотипами пабов использовались, похоже, для распития кларета.
– Вот и он сам, – сказала миссис Стейн-Коллинсон, кивая на стену позади Макэвоя.
Он обернулся и оказался перед целой галереей лиц – на десятке пробковых досок как попало понатыканы, приклеены скотчем, пригвождены фотографии. Черно-белые вперемешку с цветными, снимки за последние полсотни лет.
– Вот, рядом с нашей Элис. Внучатая племянница Питера, если не путаю. Вон тот, похожий на кота, упившегося сливками.
Макэвой вгляделся в снимок, на который она указывала. Красавец с роскошной черной шевелюрой, зачесанной назад, на манер старых рокеров, держит пинту пива и ухмыляется в объектив. По одежде ясно, что снимок сделан в середине восьмидесятых. Значит, ему здесь тридцать с чем-то. Как и самому Макэвою сейчас. В расцвете сил.
– Хорош собою, – заметил Макэвой.
– А он в этом и не сомневался, – ответила миссис Стейн-Коллинсон. Черты ее лица смягчились, она погладила фото бледными пальцами в кольцах. – Бедный Фред. – Она обернулась к Макэвою, словно впервые его заметив: – Хорошо, что вы приехали. Не очень-то приятно услыхать такое по телефону. Да еще когда Питер в отъезде.
– Питер?
– Мой муж. Сказать по правде, он плотно работает с полицией. Может, вы его знаете? Много лет заседал в совете при полицейском Управлении, пока не устал от всего этого. Он ведь уже не так молод.
Упоминание о полицейском Управлении было сродни пощечине. Макэвой перевел дух. Пора сделать то, зачем явился сюда.
– Да, мне известно, с какой самоотверженностью ваш муж отдавал свои силы, поддерживая полицию. Едва узнав печальные новости о мистере Стейне, помощник главного констебля Эверетт попросил меня приехать и лично известить вас. Если потребуется, мы готовы прислать высококлассного специалиста по психологической поддержке, и он…
Миссис Стейн-Коллинсон останавила его улыбкой, от которой лицо ее снова сделалось красивым. И полным жизни.
– Нет нужды. – Она нахмурилась. – Простите, как, вы сказали, вас зовут?
– Сержант уголовной полиции Макэвой.
– Нет, ваше имя?
Теперь уже нахмурился Макэвой.
– Эктор. Для англичан то же, что и Гектор. Хотя большой разницы нет, разве что в написании.
– Кому-то теперь несдобровать, верно? – вдруг спросила Барбара Стейн-Коллинсон, словно вспомнив, зачем этот человек стоит, в носках, посреди ее кухни. – То есть мы не хотели, чтобы Фред плыл туда, но он уверял, что о нем позаботятся. Должно быть, задумал все, сразу как они с ним связались. Мы знали, конечно, как глубоко его затронула та старая трагедия, но для меня это все равно потрясение. Вот уж не думала, что он решится, хотя…
Макэвой нахмурился, отодвинул от стола один из стульев и без приглашения сел. Миссис Стейн-Коллинсон удалось его озадачить. Его заинтриговала история ее брата, этого пижона с фотографии, история со съемками для телевидения и норвежским танкером, выудившим из свинцово-серого моря спасательную шлюпку.
– Простите, миссис Стейн-Коллинсон, но меня лишь в самых общих чертах ознакомили с делом. Быть может, вы смогли бы прояснить обстоятельства трагедии, к которой имел отношение ваш брат…
Миссис Стейн-Коллинсон испустила долгий вздох, наполнила свой бокал, подошла к столу, убрала со стула стопку белья и села напротив Макэвоя.
– Если вы не из местных, то вряд ли слыхали про «Ярборо», – начала она. – Четвертый по счету траулер. Ушел на дно последним. Три остальных утонули в 1968 году Столько жизней. Столько молодых парней. Газеты лишь об этом и писали. До них наконец дошло то, что мы и так давно уже знали. Дьявольски опасная работа.
Она взяла карандаш, лежавший среди бумаг на столе, зажала в пальцах, точно сигарету. Взгляд ее был устремлен в пространство, и Макэвой вдруг увидел в этой богатой даме девчушку, выросшую на востоке Гулля. Воспитанную в рыбацкой семье, среди дыма коптилен и вони нестираных спецовок. Барбару Стейн. Для друзей – Бабе. Удачно вышла замуж, обзавелась жильем за городом. Так и не привыкла. Так и не почувствовала себя дома. Держалась поближе к Гуллю, чтобы время от времени звонить маме.
– Прошу вас, – тихо сказал Макэвой, уже безо всякого натужного сочувствия в голосе. После он наверняка упрекнет себя в излишней самоуверенности, но сейчас ему казалось, что он хорошо понимает эту женщину. – Продолжайте.
– К тому времени, как сгинул «Ярборо», газеты были сыты этими историями по горло. Как и все мы. Заметка не попала на первую полосу, это случилось лишь потом. Восемнадцать человек, бывалых рыбаков и мальчишек, утащили на дно лед, и ветер, и волны. В семидесяти милях от Исландии. – Она качнула головой. Сделала глоток. – Наш Фред был единственным, кто выжил. Вернулся невредимым, пережив худшую бурю столетия. Сумел забраться в шлюпку и очнулся где-то у черта на куличках. Прошло три дня, прежде чем мы получили весточку. Так что, наверное, именно поэтому я и сейчас не плачу, видите? Я дождалась брата. И Сара, его жена, она получила назад своего Фреда. Газетчики из шкуры вон лезли, пытаясь разговорить его, но Фред не желал ничего слышать. Не отвечал на расспросы. Брат всего на пару лет старше меня, и мы всегда были близки, даже если детьми мутузили друг дружку. Это я сняла тогда трубку и услышала, что он жив. Британский консул в Исландии не смог связаться с Сарой, так что позвонил нам. Сначала я решила, это розыгрыш. Потом Фред сам подошел к телефону. Сказал: «Привет», ясно и громко, словно сидел в соседней комнате.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?