Текст книги "Сумерки зимы"
![](/books_files/covers/thumbs_240/sumerki-zimy-97515.jpg)
Автор книги: Дэвид Марк
Жанр: Зарубежные детективы, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Дэвид Марк
Сумерки зимы
Моим бабушкам и дедушкам посвящаю – отменным рассказчикам
THE DARK WINTER
DAVID MARK
Книга издана с любезного согласия автора и при содействии Литературного агентства Эндрю Нюрнберга
Copyright © 2012 by David Mark
Стремительный, непредсказуемый, с харизматичным героем, с тревожной атмосферой – все как надо в этом дебютном романе.
В портовом Гулле, десятилетия не знавшем снега, метель. Снег сыпет который день, небо цвета ртути низко нависло над землей, в городе ночь сменяется сумерками, которые сменяются ночью. Зимние сумерки и в душе Эктора Макэвоя, детектива из убойного отдела Гулля. Дома его ждет красавица-жена и очаровательный маленький сын, в отделе его уважают, хотя сторонятся, но ему не дает покоя прошлое, оставившее отметины на его теле…
Серия подозрительных смертей происходит в этом городе на севере Англии. Старый рыбак погибает в открытом море; девочка-подросток заколота на ступенях церкви после рождественской службы; алкоголик сгорел заживо при странных обстоятельствах… Между этими смертями нет ничего общего. Но на взгляд Эктора Макэвоя, рыжего гиганта с кроткими глазами, есть. И пусть ему никто не верит, он убежден, что это не простые убийства. Он ведь и сам чуть не стал жертвой, столкнувшись с убийцей, лицо которого было спрятано под маской, оставлявшей открытыми лишь глаза. Ярко-синие глаза, полные слез…
Тревожный и стильный детектив выдающегося криминального репортера. В детективном жанре появился новый оригинальный голос. Герой Дэвида Марка сложен, неординарен и очень интересен. Британский детектив в лучших традициях. Publisher’s Weekly
Сумасшедший сюжетный темп, яркие персонажи и неотразимый главный герой – чрезвычайно многообещающий старт. The Guardian
Оригинально и увлекательно. Дэвид Марк – исключительный талант. Вэл МакДермид
Первый кандидат в детективном жанре на коронацию, будущим детективщикам придется бороться за определение «новый Дэвид Марк». Bookpage.com
Дэвид Марк разворачивает действие своего детектива в местах, идеальных для нуара – удаленный от всего на свете Гулль, где вечные дождь и ветер служат отличным саундтреком для загадочных историй. Самые настоятельные рекомендации. И в нетерпеливом ожидании следующей книги. Euro Crime.
Виртуозно-мастерский роман с жестким детективным сюжетом, лирической линией героя и интеллектуальными ребусами. Daily Mail
У Дэвида Марка огромный потенциал, чтобы стать главной звездой британского детектива. Shots
Роман, в котором бушуют чувства, от любви до ненависти. I Will Read Books
«Сумерки зимы» – не просто детектив, в романе ставится очень сложный и серьезный вопрос о том, что есть милосердие. Fife Leader
Безусловно, скоро по Галлю будут бродить туристы, привлеченные сюда детективами про Эктора МакЭвоя. На литературной карте скоро появится еще один город. Seven
Идеально кинематографический стиль. South Wales Echo
Марк родился в 1977 году в самой неуютной части Соединенного Королевства – в графстве Камбрия, что на северо-западе Англии, где практически круглый год льют дожди и дуют сильнейшие ветра. Д. Марк 12 лет работал криминальным репортером для разных региональных изданий, сотрудничество с провинциальными газетами не помешало ему стать авторитетом в этой области, фактически звездой криминальной журналистики национального масштаба. «Сумерки зимы» – его дебютный роман, которым открывается детективная серия про сержанта Эктора МакЭвоя. Обивать пороги издательств и литературных агентств Дэвида Марку не пришлось – за его дебютную книгу боролись сразу несколько крупных английских издательств, и в результате права на нее были проданы с аукциона за очень немалую сумму. Книга сразу вызвала огромный интерес в Англии. Главное книжное телешоу станы «Книжный Клуб Ричарда и Джуди» выбрало детектив Дэвида Марка детективом года. Первый тираж в 200 000 экземпляров разошелся практически мгновенно. И это при том, что «Сумеркам зимы» пришлось конкурировать с «Исчезнувшей» Гиллиан Флинн, на раскрутку которой были потрачены деньги, сравнимые с годовым бюджетом скромной страны. С самого начала Дэвида Марка стали называть сменой уставшему Йену Рэнкину, который как раз тогда заявил, что он завершает серию про своего героя инспектора Ребуса. В 2013 году вышла вторая книга Дэвида Марка про Эктора МакЭвоя, а в 2014-м – третья. И в том же году права на экранизацию книг купила одна из основных британских телекомпаний. В начале 2016 года должен выйти первый сезон детективного серила про Эктора МакЭвоя.
![](_1.jpg)
Дэвид
От журналистики Дэвид теперь отошел, сосредоточившись на книгах. Живет он с подругой, двумя детьми и двумя собаками на перестроенной ферме, отстоящей на несколько миль от ближайших соседей – идеальное место, чтобы писать стильные, мрачноватые и идеально британские детективы. Тем более, что и увлечения писателя способствуют этому – книги, виски и бокс по телевизору.
Пролог
Старик поднимает взгляд, и на короткий миг чудится, будто его глаза бессильны что-либо различить. Сорок пролетевших лет мешают ему рассмотреть сидящую перед ним журналистку.
– Мистер Стейн? – Теплая ладонь заботливо касается костлявого колена. – Поделитесь воспоминаниями о тех минутах?
Нужно усилие, чтобы перебраться из прошлого в настоящее.
Он моргает.
Стариковская боязнь растерять остатки памяти. Он приказывает себе собраться.
Ты все еще здесь, твердит он про себя. Ты еще живой.
– Мистер Стейн? Фред?
Ты живой еще, упрямо повторяет он. Сухогруз «Карла». Семьдесят миль до побережья Исландии. Последнее интервью на камбузе, въевшаяся в стены вонь горелого масла и пережженного кофе; рокот дизеля и ошметки пены; удушливый запашок давно не мытых тел и сопревшей шерсти.
Так много воспоминаний.
Старик опять моргает. Уже входит в привычку. Что-то нет слез, думает он. А поплакать не мешало бы.
Женщину он видит ясно. Журналистка сидит на краешке стула подавшись вперед – прямо как жокей в седле. Тянет микрофон к его лицу; так малыши суют взрослым леденец, чтобы поделиться.
Глаза закрываются, и воспоминания накрывают его волной.
Он вновь молод, готовится к восемнадцатичасовой вахте, натягивает джемпер, затвердевший от рыбьих кишок и засохшей слизи. Греет ладони кружкой чая и глотает овсянку, торопливо набивая желудок. Все тело болит. И пальцы, сколько ни грей, точно чужие. Слышит голос шкипера. Нервные окрики. Орудует багром. Тесаком. Рубит лед. Летящие во все стороны куски могут раскроить череп, если вовремя не увернуться. Он чувствует, как судно начинает…
– Ветер, шум, – говорит старик, и упрятанные в карман куртки пальцы сами собой скрещиваются, касаясь шелковистой пачки «Бенсон энд Хеджес». Застарелая привычка, память о католическом воспитании.
– Сможете описать этот шум?
– Все равно что в доме посреди пустоши, – говорит он, щуря один глаз. – Ветер налетал со всех сторон сразу. И выл. Ревел. Бросался, точно хотел разнести нас в щепы. Да я сам ходуном ходил от ветра. Дрожал, что твой камертон, вместе с палубой, хоть и стоял чертовым столбом как вкопанный, как примерзший намертво.
Журналистка кивает оператору, просит продолжать съемку. Отличный персонаж этот милый старикан в костюме с благотворительной распродажи и в галстуке с эмблемой «Кингстон Ровере»[2]2
Hull Kingston Rovers (англ.) – профессиональная команда регбистов из Гулля. – Здесь и далее примеч. перев.
[Закрыть]. Неплохо держится, учитывая, что ему пришлось пережить. Холод переносит получше, чем она. Да и качка ему нипочем. Желудок у него явно луженый. Она-то едва справляется с тошнотой – с того момента, как они вошли в этот атмосферный фронт, а пребывание в засаленной кухне, до потолка заляпанной брызгами стряпни, только усугубляет ситуацию, но другого помещения, способного вместить их троих и аппаратуру, на сухогрузе попросту нет. «Камбуз, не кухня», – с дотошностью профессионала поправляет она себя.
– Продолжайте, мистер Стейн.
– Если начистоту, голубушка, то я помню сапоги, – говорит старик, глядя в сторону. – Сапоги моих корешей. Как они скрипели. Наверху, на палубе. Они свистели. Резиновые подошвы повизгивали на досках. Раньше я такого не слыхал. Восемь лет на тральщиках, и сроду не слыхал ничьих шагов. Мотор да генераторы не давали. А в ту ночь слышал. Ветер стих, будто нарочно, чтоб я услыхал, как топочут подметки. Мило с его стороны, да? Сволочь, а не ветер. Он словно дух переводил, готовясь расправиться с нами. А я стоял там и думал: «Я слышу сапоги». Даже сорок лет спустя помню, как повизгивали. Визжали эти сапоги, черт бы их драл. С тех пор не переношу скрип резины. В дождь из дому не выйду. Стоит заслышать, как подошва скользит на чем-то мокром, у меня сразу ноги подкашиваются. Даже думать об этом не желаю. Вот что в том рейсе было неправильно. Не волны.
Не клятая погода. А то, как «велли»[3]3
От Wellington boots {англ.) – высокие сапоги.
[Закрыть] скрипели по мокрой палубе, чувство такое, будто слышу их до сих пор…
Она понимающе кивает в ответ. Кэролайн. Тридцать с хвостиком. Большие деревянные серьги и мальчишечья стрижка. Глядеть особо не на что, зато в себе уверена и схватывает все на лету. И накрашена по высшему классу – как дикторша из теленовостей. Лондонский акцент и дорогущее кольцо на пальце с малость облупившимся за время плавания маникюром.
– Потом ветер опять припустил, – продолжает старик. – Сидишь будто в жестянке, по которой кто-то лупит крикетным молотком. Нет, хуже. Будто на аэродроме, откуда взлетают сразу сотни самолетов. И тут на нас покатили волны. Пена замерзала еще в воздухе, ощущение, словно тебя колют миллионом иголок сразу. Лицо и руки исколоты. А глаза точно кто-то заталкивает внутрь головы. Шагу сам сделать не могу. Швыряет туда-сюда, колотит обо все, что подвернется. Чертов пинбол, и я внутри него. Так и болтался, дожидаясь, когда все закончится. Уж точно сломал пару костей, да только боли не было. Будто не мог переживать все сразу. Короче, только шум да холод. И словно тебя рвет на части.
Довольна теперь, думает он. Нравится ей. Да и он сам чувствует гордость. Уж сорок лет минуло с той поры, как он пересказывал эту историю без пинты в руке, – да и та кружка с чаем, в которую он вцепился пухлым, мраморно-розовым кулаком, уже остыла, так ни разу и не поднесенная к губам.
– И когда же был отдан приказ покинуть судно?
– Все так перемешалось. Темно было. Огни-то погасли, как мы налетели на скалы. Видели когда-нибудь снег вперемешку с морской пеной, да еще в темноте? Все равно что внутри телевизора без антенны. Там и распрямиться во весь рост не выйдет. Кто его разберет, где верх, где низ…
Старик проводит рукой по щеке. Ловит одинокую слезу. Смотрит на нее, обвиняюще застывшую на узловатых, обветренных костяшках. Давно он не видел собственных слез. С самой смерти жены. Слезы и тогда подкрались внезапно. После похорон. После поминок. Когда все разошлись по домам, а он взялся перемыть посуду, смахнуть крошки да корки в мусорное ведро. Слезы хлынули, точно кто-то отворил шлюзы. Они текли так долго, что под конец он уже удивленно смеялся, стоя над раковиной в кухне и воображая два крана по обе стороны носа: осушал тот самый океан, от которого отказался ради нее.
– Мистер Стейн…
– На том и покончим, голубушка. Передохните, лады? – Голос сиплый. С отзвуком сигарет и горького пива. Старик вдруг начинает дрожать. Так и трясется внутри своего костюма с вытертыми до блеска рукавами и пузырями на коленях. И потеет в придачу.
Кажется, Кэролайн готова возразить. Объяснить, что для этого они и устроили съемку. Что любые переживания в кадре помогут зрителям понять, как глубоко затронули его былые события. Но вовремя обрывает себя, сообразив, что это прозвучит так, словно она советует шестидесятитрехлетнему мужчине расхныкаться перед камерой.
– Завтра, голубушка. Сразу после как-его-там.
– Ладно, – кивает она и знаком показывает оператору: сворачиваемся. – Вы ведь в курсе, что будет, так?
– Не сомневаюсь, вы подскажете.
– Так. Капитан согласился выделить нам час на месте крушения. Встанем напротив, погода будет не ахти, но на церемонию времени хватит. Закутайтесь потеплее, ладно? Как договаривались, простой венок с памятной табличкой. Мы отснимем, как вы бросаете его за борт.
– Вот и хорошо, голубушка, – говорит он, и собственный голос уже не кажется знакомым. Какой-то писк. Почти как резиновая подошва на мокрых досках.
Грудь вдруг стискивает боль. Старик дарит репортерше улыбку доброго дедушки, желает покойной ночи и, не обращая внимания на протесты коленных суставов, отрывается от твердой спинки стула и вразвалку двигается к распахнутой двери. Три шага. Он протискивается в узкий коридор и торопится к палубе – уже много лет не ходил так быстро. Кто-то из команды идет навстречу. Кивнув, улыбается и дает дорогу старику. Бормочет что-то по-исландски и ухмыляется, но Фред не в том сейчас состоянии, чтобы припомнить хоть пару слов языка, которым уже десятки лет не пользовался, так что моряку в оранжевой робе он отвечает лишь сдавленным кашлем.
Он не может дышать. По руке, по плечам растекается острая боль.
Хрипя, хватая ртом воздух, топая по ступеням, он вываливается на палубу, точно рыба из сетей, и, крепко зажмурившись, набирает полную грудь леденящего, ревущего ветра.
Палуба пустынна. Позади него горой громоздятся контейнеры, которые супертанкер сбросит уже через три дня. Ближе к носу судна светятся желтые квадраты рубки. Бледное свечение галогенных ламп размытыми кругами лоснится на зеленой палубе.
Старик смотрит на воду Гадает, как теперь выглядят его товарищи. Лежат ли скелетами на дне, или море разметало кости, перемешало. Думает, не перепутались ли ноги Джорджи Бланшара с ногами Арчи Картрайта. Эти двое никогда не ладили.
Старик представляет себе собственный труп – там, на дне.
Размышляет о том, как бездарно растратил сорок краденых лет.
Лезет в карман и вытаскивает сигареты. Многие годы минули с тех пор, как ему приходилось чиркать спичкой при пятибалльном шквале, но он еще не запамятовал, как прятать пламя в кулак, как затягиваться сигаретным дымом. Привалившись спиной к планширю, он оглядывается, наводя порядок в мыслях. Смотрит на сгрызенный ноготь луны, скользящий вниз к подушке туч. Смотрит на пляску белых отсветов, которые судно оставляет на черной воде.
Почему именно ты, Фред? Почему ты вернулся, а они – нет? Почему…
Завершить мысль Фреду не удается. Он так и не докурил сигарету. Так и не бросил в море венок с табличкой, прощаясь с восемнадцатью сотоварищами, которые не вернулись живыми из того рейса.
Ему показалось, что судно налетело на мель. Его швырнуло вперед. Ударило о поручень, выбило из легких воздух, протаранило грудь осколком сломанного ребра. Ноги ослабели, на губах запузырилась кровь. Он сполз на колени, затем на живот, пытаясь пальцами уцепиться за скользкую палубу. От падения осколок ребра отломился, и агония внутри полыхнула алым, на мгновение рассекла туман сознания, заставила открыть глаза.
Он попытался приподняться, оторваться от палубы. Позвать на помощь.
И тогда чьи-то сильные руки сгребли его, словно лопатка повара – распадающийся кусок жареной трески. Всего какой-то миг, единственный миг он смотрел в глаза человеку.
А затем – ощущение полета. Нет, неуклюжего падения. Холод, сопротивление воздуха. Ветер в ушах, брызги на лице.
Удар.
Ломающий кости, рвущий внутренности удар о днище небольшой деревянной лодки, пляшущей на волнах цвета эля.
Приоткрываясь болезненными толчками, глаза его увидели, как удаляется судно. Притупленное сознание все-таки уловило, что крошечная спасательная шлюпка болтается в открытом океане.
Старик был слишком слаб, чтобы копаться в памяти, но по мере того, как по телу его разливался холод, а со всех сторон надвигалась чернота, в мозгу все отчетливее стучала мысль о том, что все это уже было.
Что все это с ним не впервые.
Часть первая
Глава 1
14.14, Холи-Тринити-сквер. Две недели до Рождества.
Воздух пах снегом. Покалывал язык. Металлический привкус, просто ощущение на нёбе. Холодное, ментоловое. Чуть отдает медью.
Макэвой вдохнул поглубже. Заполнил себя воздухом. Бодрящим, насыщенным воздухом Йоркшира. Соль и брызги с побережья; дымок с нефтеперегонных заводов; жженые какао-бобы с шоколадной фабрики; едкий запах комбикормов, поутру разгруженных в доке; сигареты и жареная пища городских бедняков – в воздухе собран весь этот крепко облажавшийся город.
Вот он, Гулль. Дом.
Макэвой смотрел на небо, исполосованное лохмотьями облаков.
Холодно, как в могиле.
Поискал взглядом солнце. Покрутил головой туда и сюда, пытаясь отыскать источник яркого, водянистого света, что растекался по рыночной площади, оставляя в тени окна кофеен и пабов, взявших в кольцо суету городского сердца. Улыбнулся, найдя-таки солнце, скромно умостившееся позади церкви, – оно было точно прибито к небу острием церковного шпиля, укрыто накидкой из строительных лесов и брезента.
– Еще, папа! Еще!
Макэвой опустил взгляд на сына. Скорчил зверскую гримасу.
– Прости, отвлекся.
Поднял вилку и просунул очередной кусок шоколадного торта в широко открытый рот малыша. Следил, как тот жует, глотает и снова распахивает рот – совсем как птенец в ожидании кормежки.
– Вот ты кто! – засмеялся Макэвой, решив, что Фину понравится такое сравнение. – Птичка-невеличка, ждешь червячка.
– Фьють-фьють! – пискнул Финли, хлопая руками-крыльями. – Хочу еще червяка.
Макэвой фыркнул, сгреб остатки торта с блюдца и поцеловал сына в лоб. Фину тепло в его курточке с начесом, на голове у него вязаная шапка с помпоном, так что Макэвою не уловить восхитительного запаха детского шампуня. Он подавил искушение сдернуть с Финли шапку и вдохнуть аромат свежескошенной травы и медовых сотов, неизменный запах рыжей шевелюры сына, но на летней террасе модного кафе, сверкавшей глянцем столов и металлическим блеском стульев, стоял лютый холод, так что он лишь пощекотал сынишку под подбородком и порадовался его улыбке.
– А когда мама вернется? – спросил Фин, вытер лицо уголком бумажной салфетки и слизнул с губ шоколадную крошку.
– Скоро. – Макэвой глянул на часы. – Она отправилась за подарками для папы.
– Подарками? А за что?
– Я ведь был хорошим мальчиком.
– Как я?
– Точно, – снова расмеялся Макэвой. – Я был очень-очень хорошим. Рождественский Дед принесет мне целый мешок подарков. Много-много-много.
Через две недели Рождество, и Фин найдет под серебристыми ветвями и красной мишурой искусственной елки горку аккуратно завернутых, с любовью украшенных свертков. Подарки потянут на месячный заработок Макэвоя, не меньше. Половину гостиной их ничем не примечательного дома на две семьи, недавно возведенного в северной части города, заполонят футбольные мячи, солдатики да обновки. Они начали покупать все это еще в июне, незадолго до того, как Ройзин обнаружила, что снова ждет ребенка. Такие траты им не по карману. Даже и половина не по карману. Но он знал, как жена любит Рождество, а потому кредитной карточке пришлось несладко. Для Ройзин – все что угодно. Рождественским утром в собственном чулке она обнаружит платиновое ожерелье с гранатами. А потом красную кожаную куртку, которая окажется в самый раз, когда Ройзин сбросит послеродовой жирок, и коллекцию дисков со всеми сериями «Секса в большом городе», и билеты на мартовский концерт UB-40. Конечно, Ройзин заверещит от восторга, ему так нравится этот ее щебет. Подбежит к зеркалу и примерит куртку прямо поверх мешковатой футболки, поверх большущего живота. Ее милое, с тонкими чертами лицо озарится улыбкой, и Ройзин осыплет мужа поцелуями, совсем позабыв, что Рождество – детский праздник и что их сын еще не успел сорвать обертку с первого своего подарка.
Ощутив на груди вибрацию, Макэвой отвлекся от этих мыслей и достал из внутреннего кармана два тонких мобильных телефона. Мимолетное разочарование – вибрировал «домашний» аппарат. Сообщение от Ройзин: Я такое купила… Тебе понравится! Хххх. Усмехнувшись, он отправил строчку поцелуев в ответ. И тут же услышал презрительный голос отца: Слюнтяй дерьмовый! Стряхнул этот голос пожатием плеч.
– Глупенькая у тебя мама, – сообщил он Фину, и тот серьезно кивнул в ответ.
– Да, – подтвердил мальчик, – она такая.
Чтобы Макэвой заулыбался, ему достаточно мельком подумать о жене. Говорят, любить по-настоящему – значит заботиться о ком-то больше, чем о себе самом. Бессмыслица. Для Макэвоя первый встречный важнее его самого. Да он жизнью пожертвует ради спасения незнакомца. Но его любовь к Ройзин столь же совершенна и невообразима, как и она сама – изящная, страстная, верная, отважная. Сердце его в надежных руках.
Какое-то время Макэвой бездумно смотрел перед собой, на церковь. Он всего пару раз бывал внутри. За те пять лет, что протекли с их переезда в Гулль, он успел побывать в большей части заметных зданий города. Они с Ройзин однажды ходили в собор на часовое выступление Кёльнского филармонического оркестра. Его концерт мало тронул, но жена была счастлива. Макэвой скучал, листал программку, хлопал по мере надобности, заливал музыку в мозги, как напиток – в пересохшее горло, время от времени поглядывая на Ройзин. Она совершенно растворилась в мощном звучании струнных, призрачным и величественным эхом лившемся на них с арочных сводов.
Когда гул прохожих и транспорта вдруг почему-то стих, Макэвой расслышал голос мальчика-певчего – хрупкие ноты, летящие над площадью. Песня лавировала меж пешеходами, как нить в ткацком станке, заставляя людей оборачиваться, замедлять шаг, обрывать разговоры. Рождественское чудо. Улыбки. Веселые возгласы.
Макэвою вдруг захотелось сводить туда Фина. Постоять при входе, послушать службу. Спеть «Как во царском граде Давидовом», держа сына за руку и глядя, как мерцают на стенах отблески свечей. Когда, сделав заказ, они отошли от стойки кафе, Фин завороженно смотрел, как скрывается за большими, обитыми железом церковными дверьми хвост процессии певчих и священнослужителей. Смущенный своим невежеством, Макэвой так и не сумел объяснить сыну, почему одеяния такие разные, но их многоцветье только распалило любопытство Фина.
– А зачем там мальчики и девочки? – спросил он, тыча пальцем в хористов, похожих на перечницы в своих красных накидках с белыми воротничками.
Макэвой подосадовал, что не может ответить. Воспитанный в католической вере, он не удосужился разобраться в тайном смысле облачений англиканской церкви.
Макэвой мысленно затянул «узелок на память», пообещав себе исправить это упущение, и обернулся: не видать ли Ройзин? Куда там, ее и не разглядишь за потоком покупателей, опасливо семенящих по скользкой брусчатке, которая выстилает старый город. В каком-нибудь из ближайших центров, скажем в Йорке или в Линкольне, эти улицы были бы заполнены туристами. Но здесь Гулль. Последняя остановка на пути в никуда, у самой кромки моря, край света.
Вот опять дрожь у сердца. На этот раз вызов по «рабочему» мобильнику. Отвечая, он ощутил, как внутри все сжалось.
– Сержант уголовной полиции Макэвой, отдел борьбы с особо опасными преступлениями. – От названия собственной должности у него до сих пор дух захватывало.
– Расслабься, сержант. Проверка связи. – Это была Хелен Тремберг, высокая женщина, детектив-констебль, пару месяцев назад перевелась сюда из Гримсби, едва успев распрощаться с патрульной униформой.
– Отлично. Что у нас?
– Все тихо, учитывая сезонный всплеск. Выходные, наверное. Город мирно тратит денежки, так что по мелочам. Домашняя ссора на Беверли-роуд, хотим спустить на тормозах. Семейная вечеринка обернулась мордобоем, не более. Да, еще. Пэ-Гэ-Ка интересовался, не найдешь ли ты минутку перезвонить ему.
– Вот как? – Макэвой постарался, чтобы голос звучал ровно. – А что, собственно…
– Не о чем беспокоиться. Вроде бы ты можешь оказать ему услугу. Не кричал, ничего такого. Грязно не выражался.
Оба рассмеялись. Помощник главного констебля – фигура вовсе не зловещая. Костлявый, рассудительный, с тихим голосом и вежливыми манерами, он скорее походил на банковского клерка, чем на грозу карманников; самым заметным его вкладом в работу местной полиции стали внедрение «коллективного доступа к локальной сети» и циркуляр, рекомендовавший сотрудникам воздержаться от употребления бранных слов во время визита принцессы Анны в здание управления на Прайори-роуд.
– Ясно. Значит, ничего срочного?
– Прости, сержант. Я бы и звонить не стала, но ты хотел быть в курсе…
– Нет-нет. Правильно сделала.
Макэвой со вздохом отключил вызов. Его непосредственная начальница, и.о. следственного инспектора Триш Фарао, уехала слушать лекции, а оба инспектора рангом повыше его собственного взяли выходные. Случись что-нибудь из ряда вон, именно Макэвою придется принять бразды правления. И даже немного стыдясь, он все равно надеялся, что произойдет нечто серьезное, пусть даже все шишки потом и свалятся на него. По твердому убеждению Макэвоя, они неизбежны. Преступление произойдет, не стоит сомневаться. Снег выпадет, так или иначе; вопрос только в том, где именно и какой толщины наметет сугроб.
К столику подошла официантка, обнаженные руки в гусиной коже. Состроила беззлобную рожицу Макэвою и его сыну.
– Вы что, психи? – спросила она, подчеркнуто дрожа от холода.
– Я не псих, – возмутился Фин. – Сама ты псих.
Макэвой улыбнулся сыну, но одернул: грубить взрослым нельзя.
– Славный выдался денек. – Он перевел взгляд на официантку: черная юбка, черная футболка, на вид немного за тридцать.
– Говорят, снег пойдет, – сказала она, собирая тарелки с остатками шоколадного торта, стакан из-под лимонада и кружку, в которой был горячий шоколад, выпитый Макэвоем в три обжигающетерпких глотка.
– Сегодня слегка припорошит, и только. А через день-другой ждите настоящий снегопад, пару дюймов точно наметет.
Официантка оглядела его. Здоровенный парень, широкая грудь, в дорогом двубортном пальто. Хорош собой, даже буйные рыжие лохмы не портят. Ростом под два метра, но в движениях заметна некая сдержанность – не иначе, побаивается собственных габаритов, тревожится, что сломает или разобьет ненароком что-нибудь. И акцент довольно приметный, то ли «аристократичный», то ли «шотландский».
– Так вы метеоролог? – с улыбкой спросила официантка.
– Я вырос в диком краю. Там у людей есть чутье на такие вещи.
Официантка улыбнулась Фину, кивнула на Макэвоя:
– Значит, у твоего папы чутье на погоду?
Невозмутимо глядя на нее, Фин объявил:
– Мы маму ждем.
– Да что ты? И куда же подевалась мама?
“За подарками для папы.
– Так вы, значит, хорошо себя вели? – с профессиональной игривостью поинтересовалась официантка у Макэвоя. Ее взгляд еще раз пробежался по мощной фигуре, крепкой шее, круглому лицу с квадратной челюстью, словно бы исполосованному тончайшими шрамами.
Макэвой усмехнулся:
– Стараюсь.
Официантка одарила его еще одной улыбкой и поспешно нырнула внутрь кафе.
Макэвой медленно выдохнул. Усадил Фина понадежнее. Из кожаной сумки у его ног достал блокнот и коробку цветных карандашей. «Портфель на лямке», как назвала сумку Ройзин, подарив пару месяцев назад, вместе с модным пальто и целым трио дорогих костюмов. «Просто доверься мне, – сказала жена, стащив с Макэвоя затертые черные брюки и отобрав любимую непромокаемую куртку – Рискни. Хоть ненадолго позволь мне тебя одевать».
Он подчинился. Одевался под ее присмотром. Таскал сумку на плече. Понемногу привык к пальто, которое оказалось теплым, не намокало под дождем, да и благодаря этому пальто поток колкостей в адрес его непокорных рыжих волос почти иссяк.
Макэвой возражал, мол, не одежда красит человека, но Ройзин упорствовала: «Когда люди встречают полицейского, это должен быть человек, с которым нужно считаться. Внушающий доверие. Уверенный в себе и с отменным чувством стиля. Ты ведь не Коломбо. Ты просто плохо одет».
Так сержант уголовной полиции Эктор Макэвой пал жертвой моды. Его появление в Управлении утром понедельника вызвало шквал улюлюканья, возгласов восторга и хорового пения припева из заглавной темы «Сыромятной плети»[4]4
Популярный телесериал в жанре вестерн производства канала CBS (1959–1966).
[Закрыть]. Но все шутки оказались беззлобными. «Ты и в лучшие времена выглядишь донельзя опасным типом, – привалясь к стене камеры предварительного заключения, заметил детектив-констебль Бен Нильсен, вместе с Макэвоем дожидаясь подозреваемого в краже со взломом. – А теперь и вовсе: загородишь дверной проем, под мышкой дамская сумочка, и бедные уголовники со страху помрут, гадая, застрелишь ты их или отымеешь. С места не сдвинутся».
Макэвою нравился Нильсен. Он был одним из полудюжины новичков, за последние полгода присланных руководством с единственной целью постараться отскрести позорные пятна прошлого. Избавиться от зловонных следов эпохи, одновременно прославившей и ославившей самого Макэвоя. Ведь это он – тот самый полицейский, что подвел под увольнение старшего инспектора и спровоцировал внутреннее разбирательство, которое разметало по сторонам компанию нечистых на руку сыщиков из уголовного отдела. Это он умудрился миновать все скандалы и разоблачения, не заработав ни единого нарекания в послужной лист. И это он разделался с Дугом Роупером, едва не погибнув под мостом Хамбер от руки человека, чьи злодеяния останутся известны лишь высшему начальству, что залатало репутацию Макэвоя ловчее, чем хирурги из Королевской больницы Гулля латают раненых. И это он отказался принять предложение о безболезненном переводе в уютный полицейский участок где-нибудь в глубинке. Как результат – работает теперь в команде, которая не доверяет ему. Под началом женщины, которая никогда не повышает на него голос. И изо всех сил старается не выделяться, таская повсюду сумку «Самсонит» с регулируемым ремешком и водонепроницаемыми карманами, будь они неладны…
Фарао пришлось начинать без раскачки. После разоблачения Дуга Роупера главный констебль решил, что старую команду плохиша следует реорганизовать в элитное подразделение, которое будет заниматься тяжкими преступлениями. В убойный отдел, ведомый твердой, опытной рукой и укомплектованный лучшими оперативниками графства Хамберсайд. Никто и помыслить не мог, что рулить убойным назначат Триш Фарао – бойкую на язык, резкую и решительную дамочку из самой глуши графства. Фаворитом считался старший инспектор Колин Рэй – в паре со своей протеже Шарон Арчер, которая стала бы его правой рукой. Вот только главный констебль, которому требовалась эффектная строка в пресс-релизе, остановил свой выбор на Триш. Выписал ее из Гримсби и велел не миндальничать. Заместителями Фарао, впрочем, он назначил как раз Рэя и Арчер, чему те совсем не обрадовались. По слухам, парочке сообщили, что в реальности руководить будут они, а новый босс не более чем вывеска, громоотвод – на случай, если что-то пойдет не так. Триш Фарао, однако, придерживалась иной точки зрения и, увидев шанс выстроить нечто особенное, рьяно взялась отбирать людей в свою команду. Впрочем, на каждого ее новобранца Рэй отвечал собственными назначениями. И вскоре убойный отдел погряз в интригах, разделившись на два враждующих лагеря – упрямых старых вояк Рэя и прогрессивно мыслящих новичков-специалистов, отобранных Фарао.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?