Текст книги "Сумерки зимы"
![](/books_files/covers/thumbs_240/sumerki-zimy-97515.jpg)
Автор книги: Дэвид Марк
Жанр: Зарубежные детективы, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Лицо миссис Стейн-Коллинсон смягчилось, точно она заново переживала то мгновение. Макэвой заметил ее взгляд, брошенный на телефонный аппарат на стене у плиты.
– Даже представить себе не могу, – сказал он. И это была не пустая банальность для поддержания беседы: он действительно не мог вообразить чувство, когда теряешь близкого человека, а потом обретаешь его снова.
– Словом, он вернулся. Шумиха вскоре стихла. Сара попросила его не выходить больше в море, и брат согласился. Не думаю, чтобы уговаривать пришлось долго. Устроился на работу в доках. Проработал там почитай что тридцать лет и вышел на пенсию, вконец подорвав здоровье. Что-то в груди. Ему то и дело звонили – то писатели, то журналисты, кому хотелось услышать его историю, но он всегда отвечал отказом. А потом, когда умерла Сара, думаю, он впервые осознал, что и сам смертен. У них была дочь, но она рано оставила родное гнездо. Так что у брата вдруг зачесались руки. Я вправду думаю, найдись кто желающий взять его, Фред вернулся бы на траулер, да только в наше время таких не сыщешь.
Барбара Стейн-Коллинсон попыталась привстать, но колено ее явно воспротивилось, и Макэвой, не дожидаясь просьбы, поднялся, шагнул к тумбе, взял бутылку Наполнил бокал, и женщина поблагодарила его взглядом.
– А недавно он позвонил и сказал, что с ним связались эти телевизионщики. Снимают документальный фильм о Черной зиме, и он поплывет с ними на сухогрузе, чтобы бросить в воду венок и попрощаться с товарищами. Разумеется, это было как гром среди ясного неба. За все годы я почти не вспоминала о том, что случилось, и, думаю, для самого Фреда чудесное спасение превратилось в старую байку, не больше. Он сам как-то сказал, что у него такое чувство, будто все произошло с кем-то другим. Но, наверное, просто прятал все внутри, чтобы однажды отправиться туда и проделать это.
Нижняя губа у нее задрожала, и она вытянула из рукава платок.
– Видимо, за участие в фильме должны были заплатить?
– Ну это уж наверняка. – Барбара Стейн-Коллинсон усмехнулась, глянула на стену в фотографиях. – Он всегда знал, как заработать, наш Фред. И, кстати, умел тратить деньги. Впрочем, рыбный промысел всех этому учит. Месяц вкалываешь где-то вдалеке, потом трое суток дома. Набитый карман и несколько часов на траты. Их так и прозвали: «миллионеры на три дня».
– Значит, это последнее, что вы слышали?
– От него самого? Да. Но три дня назад нам позвонила женщина из телекомпании. Должно быть, номер значился в его списке контактов на экстренный случай. Она сказала, что Фред исчез, одна из спасательных шлюпок тоже пропала, что его ищут. И что разговоры о случившемся давались Фреду с трудом. Что она обязательно свяжется с нами. Вот, собственно, и все. По-моему, просто глупость: спустя столько лет? Погибнуть в море, как и его товарищи?..
Она замолчала, не сводя с Макэвоя настороженных голубых глаз.
– Прозвучит ужасно, Гектор, но почему он просто не наглотался таблеток? Зачем эти выкрутасы? Думаете, он чувствовал себя виноватым? Захотел уйти, как и его друзья в шестьдесят восьмом? Сдается мне, леди с телевидения на то и намекала, да только на Фреда это попросту не похоже. Он сделал бы все тихо, без лишнего шума. Он обожал сыпать небылицами, производя впечатление на дам, но даже не пожелал говорить с газетчиками, когда все случилось, – так зачем было устраивать теперь такую драму?
– Возможно, потому он и согласился сниматься? Чтобы попасть туда, где затонул траулер?
Долгий ответный вздох шел из самой глубины ее существа. Будто она хотела полностью очистить легкие.
– Возможно. – Она осушила бокал.
– Я очень вам сочувствую, миссис Стейн-Коллинсон.
Она кивнула. Улыбнулась:
– Барбара.
Макэвой протянул руку, его ладони коснулись прохладные, мягкие пальцы.
– И что теперь будет? Говорю вам, эти люди навряд ли окружили его заботой. Он ведь старик, а они позволили ему уйти на палубу и сотворить такое! Мне многое непонятно…
Макэвой поймал себя на том, что согласно кивает. Вопросы имелись и у него. Какая-то мысль скреблась в сознании. Надо бы узнать побольше, докопаться до сути. Нужно рассказать этой милой даме, почему спустя сорок лет после трагедии ее брат погиб – в точности так же, как едва не погиб в молодости.
Он помнил, что не следует обещать, что он обязательно свяжется, когда выяснит, что же произошло. Знал, что не нужно оставлять номер домашнего телефона и просить позвонить, если она вспомнит еще что-нибудь. Если возникнут вопросы. Или просто захочется поговорить.
Но именно это он и сделал.
Глава 4
Макэвой выдернул мобильник из кармана и вновь прослушал сообщение. Даже искаженное крошечным динамиком, раздражение в женском голосе не спутать ни с чем.
– Макэвой, это опять я. Сколько раз повторять? У меня хватает забот и поважнее, чем за тобою гоняться. Ты нужен нам здесь, так что шевели уже задницей.
Голос Триш Фарао. Последнее сообщение оставлено всего через сорок пять минут после первого, но между ними было еще шесть, включая приглушенный, настороженный шепот Бена Нильсена, рекомендовавший Макэвою немедленно бросить все, чем бы тот ни занимался, иначе он рискует лишиться жизненно важных частей тела.
Перед зданием полиции ошивалось с полтора десятка репортеров, но на него они внимания не обратили, так что Макэвою удалось проскользнуть в большие двойные двери, а затем и в холл приземистого строения из стекла и кирпича, так и не услыхав ни единого вопроса.
– Оперативный штаб? – выпалил он.
– Тебе Фарао? – уточнил плечистый, бледный дежурный. Он сидел на вращающемся кресле с кружкой кофе и книгой в твердом переплете. Мускулистый, хотя и не первой молодости, дежурный производил впечатление человека, привыкшего к ритму ночных смен и не намеренного позволить кому-то нарушать заведенный порядок. Воротник форменной рубашки с коротким рукавом туго стягивал шею, отчего казалось, будто круглая голова существует отдельно от тела.
– Точно.
– Пока обустраивают. Загляни в старый кабинет Роупера. Дорогу знаешь?
Макэвой посмотрел на него в упор. Попытался понять, не прозвучало ли в голосе ехидцы. Почувствовал, как щеки обдало жаром.
– Как-нибудь найду, – неуверенно улыбнулся он.
– Ха, еще б ты не нашел, – фыркнул дежурный.
Макэвой отвернулся. Он привык к подобному отношению. Привык к презрению и злости, недоверию и откровенной неприязни со стороны той части полицейской братии, которой Дуг Роупер оказывал протекцию.
Он знал, что, если бы не его габариты, многие коллеги уже плюнули бы ему в лицо.
Без спешки он двинулся по коридору, но, скрывшись из поля зрения дежурного, сорвался на бег. Поднялся на этаж, перепрыгивая через две ступеньки. Вдоль по другому коридору. Размытыми кляксами мимо проносились фотоснимки, плакаты, предупреждения и призывы, налепленные на доски объявлений и прямо на обшарпанные стены.
Голоса. Крики. Топот. Грохот. Сквозь двойные двери красного дерева, прямиком в львиное логово.
Макэвой уже поднял руку, чтобы постучать, как дверь кабинета рывком распахнулась. Из комнаты вылетела разъяренная Триш Фарао, договаривая на бегу:
– …им давно пора это понять, Бен.
Миловидная женщина сорока с чем-то лет, она больше походила на уборщицу, чем на старшего следователя. Росту в Триш едва за оговоренный инструкцией минимум, пухленькая, с длинными черными волосами, которые раз в полгода подвергаются стрижке-укладке, а в остальное время прозябают безо всякого ухода. У нее четверо детей, и она изливает на своих подчиненных ту же смесь нежности, гордости и агрессивного недовольства, которую отработала на отпрысках. Триш не держит дистанции с подчиненными, не чурается флирта и до одури пугает молодых коллег мужского пола, распространяя на них своеобразные чары из разряда «мама-твой-лучший-друг». Макэвою она напоминала персонажа Анны Бэнкрофт в «Выпускнике»[9]9
Комедийная драма американского режиссера Майка Николса (1967).
[Закрыть]. Обручальное кольцо на пальце, хотя среди фотографий на ее рабочем столе не было снимка мужчины.
Увидев Макэвоя, Триш резко остановилась, и детектив-констебль Нильсен по инерции ткнулся ей в спину. Развернувшись, она обожгла его взглядом, а потом ощерилась на Макэвоя:
– На ловца и зверь!
– Мэм, я находился в зоне плохого радиоприема, выполнял особое задание помощника главного констебля Эверетта, и…
– Тсс. – Триш приложила палец к губам, а затем выставила перед собой ладони; глаза ее были зажмурены, она выжидала, как будто считала до десяти.
Какое-то время все трое – детектив-констебль Нильсен и сержант Макэвой, словно непутевые, нескладные ученики-прогульщики, и их расстроенная учительница – молча стояли в коридоре.
Наконец Триш выдохнула.
– В общем, ты уже здесь. Не сомневаюсь, причины у тебя имелись. Бен тебе все расскажет, и сразу садись за базу данных. Телефоны уже навряд ли чем-то помогут, но нам нужно поскорее забить всех прихожан в эту твою таблицу. Я ведь не ошибаюсь, для того она и предназначена? Тьма свидетелей из самых разных кругов. Связи между…
– Да-да, – заторопился Макэвой, – почти как диаграмма Венна[10]10
Схематичное изображение всех возможных пересечений нескольких множеств, описанное в книге «Символическая логика» (1881) англичанина Джона Венна.
[Закрыть]. Выясняем все, что можно, об определенной группе людей, загружаем данные в систему и отслеживаем все параллели или, точнее сказать, нахлесты, и…
– Договорились! – улыбнулась Фарао. – Я и говорю, Бен введет тебя в курс наших дел и возьмет твои показания.
– Мэм?
– Ты и сам свидетель, Макэвой. Ты видел преступника. Черт возьми, да тебе по морде дали орудием убийства! И о чем вы оба только думали, ты и Эверетт, когда…
– Я выполнял приказ, мэм.
– Так выполняй мой. – Глянув на часы, Триш Фарао добавила: – Планерка ровно в восемь, – и быстро пошла по коридору, стуча каблуками байкерских сапог.
Детектив-констебль Нильсен, приподняв бровь, оглядел Макэвоя. Они напоминали подростков, которым сошла с рук очередная выходка; в ярко освещенную комнату они вошли, не в силах скрыть довольных улыбок.
Детективы-констебли Хелен Тремберг и Софи Киркленд сидели за одним столом, вперясь в раскрытый ноутбук. Софи жевала ломоть пиццы, небрежно тыча им во что-то на экране. Во всем кабинете это был единственный компьютер. В остальном – пусто, если не считать старых папок с бумагами и разнокалиберных мусорных пакетов, которые, кажется, уже не первый месяц подпирают тут стену.
– Президентские апартаменты, – сказал Бен, подводя Макэвоя к полукругу пластиковых кресел у окна.
– Похоже на то. Почему здесь? Отчего не у нас на Прайори?
– Говорят, так удобнее. Приказ с самого верха. Думаю, там вообразили себе заголовки.
– Какие, например?
– Да обычную хрень. Мы прохлаждаемся в восьми милях от места преступления, когда ближайший участок всего в трех сотнях ярдов оттуда.
– Но ведь на Прайори есть все необходимое, – возразил Макэвой. – И как только Фарао решилась?..
– Она ни при чем. Спросить ее, так это полный идиотизм. Но ей пришлось срываться с места в карьер. И не успела она толком набрать темп, как помощник главного констебля издал пресс-релиз: следствие координирует местная полицейская команда, из городского центра.
– Значит, мы догоняем ушедший поезд?
– На долбаном трехколесном драндулете, сержант.
Макэвой вздохнул. Плюхнулся в кресло с твердой спинкой, посмотрел на часы.
– Что нам известно?
– Точно известно следующее. – Нильсен открыл блокнот. – Дафна Коттон, пятнадцать лет. Проживала в Фергус-гроув, Хессл, с Тамарой и Полом Коттон. Милое местечко, сержант. На съезде с шоссе. Дом с террасой, три спальни. Большой сад перед домом, задний двор. Знаешь эти дома? Друг за дружкой, неподалеку от кладбища?
Макэвой кивнул. Еще когда Ройзин носила Фина, они ездили туда смотреть жилье. Он решил, что такой дом им не подойдет. Мало места для парковки и слишком тесная кухня. Хотя район очень даже ничего.
– А братья? Сестры?
– Отдел по родственным связям уже выясняет, но лично я – не думаю. Ее родители немолоды. Белые, скорее всего.
Макэвой прищурился:
– Как это?
– Она приемная дочь, сержант, – пояснил Нильсен.
– Ее могла удочерить и темнокожая пара, констебль, – сказал Макэвой.
Нильсен посмотрел на потолок, точно впервые обдумывал такую возможность.
– Да, – согласился он, – и такое не исключено.
Оба какое-то время сидели молча, размышляя. Вслушиваясь в голоса коллег. Хелен Тремберг зачитывала имена прихожан, а Софи Киркленд распределяла свидетелей между сотрудниками уголовного отдела.
– Но не в этом случае, – сказал Нильсен.
– Не в этом, – согласился Макэвой, а про себя добавил, что надо бы расслабиться и не раскрывать рта, пока не потребуется сказать что-то стоящее.
Нильсен выдержал почтительную паузу. Затем широко улыбнулся и заговорил:
– В общем, ее родители, понятное дело, в шоке. Их там не оказалось, видишь ли. Обычно мать ходит на службу вместе с Дафной, но сегодня занималась подготовкой рождественской пирушки. Отец был на работе.
– В субботу? Где же он работает?
– У них транспортная фирма, грузовые перевозки, вроде того.
Резко развернувшись, Бен окликнул Хелен Тремберг:
– Чем занимается папаша, Хеллс-Беллс?[11]11
Ироничное прозвище, производное от имени «Хелен». Hell’s Bells (англ.) — «адовы колокола».
[Закрыть]
Хелен оттолкнулась от стола и катнула свое кресло к мужчинам. Улыбнулась Макэвою:
– Все-таки с нами, да?
Макэвой постарался сдержать довольную ухмылку. Он вдруг ощутил теплоту к ней, да и к Бену тоже. Не хочется признавать, но он разволновался. Хорошо снова быть в команде.
– Логистика, значит? – уточнил он подчеркнуто ровным голосом.
– Если верить веб-сайту, они доставляют гуманитарную помощь в труднодоступные места. Контракты с разными благотворительными организациями. Помните, мы относим старые свитера и всякое прочее в пункты, где женщины суют их в большие мешки? Ну вот, такие компании доставляют все барахло туда, где люди в нем нуждаются. Товарняками, по морю, по воздуху.
– Ясно. – Макэвой пометил у себя в блокноте. – Продолжай.
– Ну, короче говоря, у этой пары был собственный ребенок, но он умер. Лейкемия. В общем, Дафну удочерили через международное агентство, когда ей было десять. Целый год ушел на оформление бумаг, но здесь все в полном порядке. Она родом из Сьерра-Леоне, кстати. Потеряла родных в геноциде. Трагичная история.
Макэвой кивнул. Он мало что помнил о политической подоплеке давних вооруженных конфликтов. В памяти засели лишь размытые телевизионные картинки об изуверствах. Невинные жертвы, жизнь которых проходит под градом пуль и ударами лезвий.
– А что означает мачете? Не совсем обычное орудие, верно?
– Фарао тоже интересовалась, – ответил Нильсен. – Уже выясняем.
– И они регулярно посещают церковь? Как она сделалась служкой?
– Видимо, она с самого начала была верующая. Сама из религиозной семьи. Все те ужасы, какие она повидала в родных краях, не отвратили ее от Бога. Мать Дафны – ее приемная мать – отвела дочь в церковь Святой Троицы, когда показывала город в день ее приезда, и та решила, что в жизни не видела ничего прекраснее. С тех пор она часто туда возвращалась. По словам матери, в день, когда Дафна начала помогать во время службы, ее гордости не было предела.
Макэвой попытался составить мысленный портрет Дафны Коттон. Девочки, которую вырвали из жути гражданской войны, нарядили в белое одеяние и позволили держать свечу во время богослужения.
– У нас есть фото? – тихо спросил он.
Хелен встала, быстро прошла к столу и тут же вернулась с цветной фотокопией семейного снимка. Улыбающаяся Дафна зажата между приемными родителями – низенькими, толстенькими, седеющими. Бридлингтонское побережье на заднем плане. Какая-то зловещая, неестественная синева неба. Вся картинка чересчур глянцевая, едва ли не слишком идеальная. Макэвой спросил себя, кто мог сфотографировать. Что за бедняга, проходивший мимо, сделал снимок, который теперь стал фиксацией трагедии? Макэвой сделал собственный мысленный снимок. Спрятал его в память. Теперь эта улыбающаяся, счастливая девчушка – его представление о Дафне Коттон. Наложил его на окровавленный, изломанный труп. Определил ее смерть в раздел трагедий, где ей и место.
– Значит, в церкви она бывала часто?
– Три вечера в будни и дважды по воскресеньям.
– Самоотверженно.
– Еще бы, но Дафна была умницей. Не забывала про домашние задания. Училась исключительно на пятерки, по словам матери. С учителями мы еще не говорили.
– Какая школа?
– «Хессл». Недалеко от дома, ходила пешком. Рождественские каникулы начинаются со вторника.
– Нужно поговорить с ее подругами. Учителями. Всеми, кто ее знал.
– Как раз этим мы с Софи и заняты, сержант. Поделили обязанности, – с притворным смирением сказала Тремберг. Точно попросила старенького папашу не беспокоиться: обо всем уже позаботились.
– Отлично, отлично, – пробормотал Макэвой, пытаясь навести порядок в мыслях.
– Может, снимем твои показания, сержант? Лучше сразу с этим разобраться, завтра будет не до того.
Макэвой кивнул, уже сообразив, что его собственный вклад в расследование ограничится свидетельскими показаниями и знаменитой системой учета данных. Но он уже просунул ногу в эту дверь, и шанс принести пользу, поймать убийцу пока не упущен. Макэвой мысленно вернулся на несколько часов назад, в кровавый хаос на площади. К тому мигу, когда мужчина, лицо которого было спрятано под балаклавой, выскочил из церкви и посмотрел ему прямо в глаза.
– Есть что-то определенное, сержант? – спросил Нильсен без особой надежды в голосе. – Какая-то черта, которую ты смог бы узнать?
Макэвой прикрыл глаза. Позволил лицу в маске всплыть в сознании. Отодвинул от себя мороз, летящий снег, крики прохожих. Сосредоточился на одном моменте. На одной картинке. Одной сцене.
– Да, – сказал он и внезапно понял, что это важно, очень важно. – Он плакал.
Вглядываясь в голубые радужки, застывшие на мысленном кадре, казалось, он различал собственное отражение во влажных зрачках. С сухих губ сорвался едва различимый шепот:
– Почему ты плакал? И по кому?
Глава 5
Дом к северу от города, к востоку от всего остального; три поворота налево и один направо сразу за границей нового участка – кварталов, возведенных для молодых семей по плану, который мог бы соорудить ребенок с листом миллиметровки и коробочкой домиков для игры в «Монополию».
Три спальни. Черепичная плитка в шахматную клетку. Терраса, крышу которой подпирают крашеные шпалы, и задний дворик в девять бетонных плит. Вся отделка – унылая безликость, в расчете на людей, покупающих через агента, не глядя.
Вот и дом, подумал Макэвой; до смерти уставший, он сонно припарковал свой минивэн у обочины, глядя на жену – кинозвезду в прямоугольной афише окна. Она ждала его с сыном на руках, оба махали папочке.
Поздно. Слишком поздно, и Фину давно пора спать. Должно быть, вздремнул вечерком. Теперь не уснет всю ночь, будет прыгать на родительской кровати, примерять отцовские ботинки и топать в них по кухонному линолеуму, давя воображаемых чудищ.
Это ради него Ройзин уложила мальчика поспать днем, чтобы вечером Фин был полон сил и смог поднять папочке настроение, когда тот вернется после работы, с головой, разрывающейся от напора мыслей.
Ройзин распахнула дверь, и Макэвой не смог решить, кого целовать первым. А потому обнял сразу обоих. Ощутил, как к щеке прижалась голова Фина. Другой щеки коснулись губы Ройзин, мягкие и теплые. Он притискивал жену и сына к себе, а рука Ройзин мягко гладила его по спине. Макэвой вбирал их тепло, вдыхал его запах.
– Прости меня, – прошептал он, не совсем уверенный, кому именно: жене, или мальчику, или мирозданию.
Наконец он отстранился. Ройзин шагнула назад, пропуская мужа в маленькую прихожую, упиравшуюся в лестницу. Закрыв дверь, он повернулся и смахнул со стены рисунок, которому от него доставалось чуть ли не каждый день уже два года – все то время, что семья жила в этом доме, который он впервые может назвать собственным. Супруги привычно рассмеялись. Макэвой нагнулся, поднял рисунок и неуклюже повесил обратно на гвоздь. Карандашный набросок горного склона, выполненный неуверенной, неопытной рукой. Когда-то, пока воспоминания детства оставались символом счастливых времен, рисунок многое значил для Макэвоя, но теперь, после появления в его жизни Фина, рисунок потерял свое значение. И после появления Ройзин, конечно.
Как же она красива. Худенькая и темноволосая; происхождение выдает чуточку смуглая, песочного оттенка кожа. Отец Макэвоя с первого взгляда определил этот оттенок как «торфяной» – у него это прозвучало комплиментом.
Сегодня на Ройзин облегающий фигуру спортивный костюм, волосы рассыпаны по плечам. В мочках ушей лишь пара маленьких колечек. Прежде их украшали ряды карабкавшихся все выше сережек, но Фин полюбил дергать за них, и в последние месяцы Ройзин пришлось себя ограничить. То же и с золотом, поблескивающим на шее. Она носит две цепочки. На одной качается пластинка с ее именем: подарок отца на шестнадцатилетие. На другой – простая жемчужина, застывшая дождевая капля, которую Макэвой преподнес в их свадебную ночь на случай, если одного только сердца в качестве дара покажется мало.
Не дожидаясь просьбы, Ройзин передает Фина отцу. Просияв, ребенок широко распахивает рот и принимается передразнивать выражение лица Макэвоя. Оба хмурятся, ухмыляются, дурашливо плачут, щелкают зубами, изображая монстров, пока не принимаются хохотать, – и Фин извивается в восторге. Наконец Макэвой спускает мальчика на пол, и тот, облаченный в голубые джинсы, белую рубашку и крошечную жилетку, враскачку бежит наверх, тараторя на придуманном языке, который Макэвой, к своему великому сожалению, едва понимает.
– Ты ждала, – заметил он, входя в гостиную.
Ройзин собиралась развесить сегодня рождественские украшения. У них есть пластиковая елка и набор игрушек, полдюжины флажков для веревочки над электрокамином, но все пока лежит в картонной коробке у кухонной двери.
– Без тебя совсем не так весело, – ответила жена. – Сделаем это вместе, как-нибудь потом. Как обычные семьи.
Макэвой снял пальто, бросил на спинку кресла. Ройзин обняла его снова, чтобы ощутить его тело без преграды в виде громоздкого пальто. Макушка жены достает ему до подбородка, и Макэвой целует ее. Волосы пахнут свежей выпечкой, чем-то сладким и праздничным. Пирожками с изюмом, пожалуй.
– Прости, что задержался, – сказал он, но Ройзин притянула лицо мужа к своему.
В ее поцелуях Макэвою чудились вишня и корица. Они так и стояли неподвижно в обрамлении окна, пока в гостиной не появился Фин и не принялся молотить по отцовской ноге деревянной коровой.
– Это мне дедушка прислал, – похвастался Фин, поднимая игрушку выше. – Корова. Корова!
Макэвой взял ее в руки. Рассмотрел, узнавая почерк резчика. Представил отца: у верстака, стекла очков припорошены опилками, в руках, затянутых в обрезанные перчатки, нож или стамеска, – сосредоточенный на миниатюрных деталях, он вдыхает жизнь в деревянные игрушки.
– А открытка была?
– Все как обычно, – сказала Ройзин, не глядя на него. – Надеется, что Фин вырастет большим и сильным. Что он слушается родителей и ест овощи. И что очень скоро они обязательно встретятся.
Все письма отец Макэвоя адресует мальчику. После шумной ссоры, случившейся во время беременности Ройзин, он ни разу не заговорил с сыном, и тот знает: у отца достанет упрямства сойти в могилу, так и не уступив. Будь Макэвой способен думать об отце с обидой, то фыркнул бы: интересно, а кто, по мнению старого дуралея, станет читать его письма четырехлетнему внуку? Но он приучил себя отметать подобные ехидные мысли.
Макэвой погладил гладкую поверхность игрушки. Словно хотел кончиками пальцев впитать немного мудрости и опыта. Затем протянул фигурку сыну, и тот снова унесся прочь. Проводив Фина взглядом, Макэвой обернулся к Ройзин, вид у него был потерянно-виноватый.
– Ты побежал на крики, Эктор. Ты не мог поступить иначе.
– И кем я себя выставил? Бросил сына, чтобы спасти непонятно кого.
– Ты выставил себя хорошим человеком.
Макэвой обвел взглядом гостиную. Здесь есть все, что ему нужно от жизни. Жена в объятиях и ребенок, играющий у ног. Он втянул в себя воздух, выдохнул и задышал размеренно, глубоко, смакуя каждый глоток этих мгновений. И вдруг уловил нечто чужеродное. Запах. Слабый. Почти неразличимый за привычными домашними запахами пряностей и мыла. Будто мотылек, порхающий на самой кромке обзора. Легчайшее дуновение. Кровь. Вспомнилась Дафна Коттон. Он попробовал вообразить, что переживает ее отец. Попробовал почувствовать этого человека, ощутить с ним связь, передать ему свое сочувствие.
И снова притянул к себе Ройзин.
Он презирал себя за волну тепла, растекшуюся в груди. Как можно быть таким счастливым, когда чей-то невинный ребенок лежит на прозекторском столе?
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?