Читать книгу "Peligroso"

Глава 3

9 мая 2018

Пуэрто-Вальярта

Габриэла

Федеральная трасса 200 вдоль Тихоокеанского побережья, наконец, дает мне немного передышки после всех этих пробок в Пуэрто-Вальярте. Город сегодня был, как всегда, оживлен – туристы, суета, светофоры, бесконечные повороты по узким улочкам… А ведь еще даже не начался туристический сезон. Будь моя воля, я бы уехала и не возвращалась туда, но к северу от этого ненавистного уголка вечного праздника отдыхающих находится причина, по которой не могу просто вычеркнуть этот городишко из жизни.

Зато как только выезжаешь из него на окраину Марина-Вальярты2626
  Марина-Вальярта – это район города Пуэрто-Вальярта в Мексике. Расстояние около 6 км.


[Закрыть], все меняется. Дорога раскрывается – широкая, ровная, как будто ведет не просто вдоль побережья, а сквозь время. Невольно вспоминаю, с каким удовольствием уезжала в Мехико в восемнадцать, когда прошла конкурс на поступление в Национальную школу народного танца2727
  Имеется в виду Национальная школа народного танца им. Амалии Эрнандес в Мехико.


[Закрыть]. С каким наслаждением сбегала из этого туристического городка, в котором, по воле отца, мы с матерью и братом должны были превратиться в призраков – молчаливых и невидимых.

В «Школе», сменив обстановку, вкусив другую, уже свою жизнь, я наконец, смогла гореть. И это был опьяняющий глоток свободы после восемнадцати лет пряток.

Тогда я поняла, что было и есть что-то мерзкое, что-то издевательское, какая-то чертова злобная ирония в том, что нам велели жить тихо в городе, кишащем туристами, которым дано право приезжать, уезжать и жить, как вздумается, пока матери приходилось отчитываться за каждый шаг, а в затылок дышали «цепные псы» отца, следящие за нами и готовые убить любого.

Думаю об этом и чувствую, как гнев рвется изнутри с той же яростью, что и тогда. Десять лет. Почти целое проклятое десятилетие. А он все здесь – не угас, не остыл. Живет во мне, как зараза, как токсин, отравивший кровь.

Но сейчас не время.

Делаю резкий вдох. Не для спокойствия, а чтобы сдержаться. Чтобы не взорваться. Не убить себя своим же собственным ядом.

Делаю более спокойный выдох.

Слева – океан, то лазурный, то темно-серый, в зависимости от света. Справа – зеленые склоны, покрытые сухими кустарниками и кактусами.

Ветер врывается в салон, пахнет солью и пылью. Музыка тихо играет на фоне, но я ее почти не слышу – слушаю дорогу. Ее ритм. Шум шин по асфальту, редкие гудки, мотоцикл, который пролетает мимо. Здесь нет излишней суеты. Не надо ждать, пока турист перейдет дорогу с коктейлем в руке. Не спасение, конечно, но хотя бы передышка.

А она мне нужна. Поскольку через пятнадцать минут я оказываюсь в пункте назначения: частном медицинском центре, обосновавшемся у подножия холмов, за густой зеленью пальм и кактусов.

Все здесь в тон: чистые линии белых стен, светлые двери, одежда персонала. Но главное: тишина, не нарушаемая ни сиренами, ни криками.

Мои действия доведены до автоматизма: парковка, несколько секунд с закрытыми глазами. Вдох. Выдох. Попытка сбросить гнев, как старую кожу. Секунда, другая, и на меня в зеркало смотрит лицо, готовое к встрече. Выхожу. Спина прямая. Взгляд – спокойный. Ни следа бури, что бушует внутри.

Оказавшись в центре, перекидываюсь парой слов с администратором за стойкой: сегодня там Мария. И без проблем иду к жилому корпусу. Нахожу нужную дверь. И, как всегда, прежде чем постучать, на мгновение замираю, глядя на табличку с именем: «Хавьер Сальсеро». И пусть я делала так сотни раз, меня все еще постоянно сковывает легкий страх от мысли, что я почувствую сегодня, когда увижу брата.

Синдром Аспергера2828
  Синдром Аспергера – это нейроразвитийное расстройство аутистического спектра, которое характеризуется трудностями в социальной коммуникации, ограниченными интересами, стереотипным поведением.


[Закрыть] ему поставили в четыре года, мне же было месяцев десять. Я не знаю времени, когда он был «как все». Для меня его особенности были нормой. Но чем старше я становилась, тем яснее видела: мир не делал для него поблажек. Хавьер не вписывался. Никогда. Нигде. И это причиняло боль.

Его обижали дети, из-за чего он все время проводил с няней или в специальных центрах.

От него откупился собственный отец.

А мама… Знаю, она любит его всем сердцем. Но любви не всегда хватает. Она устала. Очень. И за это я ее не виню. Понимаю – это тяжело.

Подношу руку к двери, сжимаю кулак. Готовлюсь постучать. И в этот миг спрашиваю себя, будто бы это реально поможет мне подготовиться: что именно сегодня?

Прилив нежности? Горечь от мысли, что его жизнь проходит в стенах этого центра, в ритуалах и расписании? Или раздражение, когда он снова начнет с мучительной точностью описывать, как вчера заваривали чай?

Стучу.

И в очередной раз понимаю: я не виню мать за то, что ей нужны были передышки, и она пользовалась теми возможностями, которые у нее были. Каждому нужен выход.

Но я виню ее за то, что она позволила отцу стереть Хавьера. Не сражалась. Не сказала: «Это твой сын. Он имеет право на уважение. На место в этой семье».

Захожу. Хавьер даже не оглядывается. Сидит на корточках у террариума и внимательно наблюдает. В светлой футболке и шортах он почти сливается со стенами комнаты. Только черные кучерявые волосы, густые, необузданные, выдают его. Пора бы его подстричь. Но, конечно, он не даст. Для него парикмахер – враг. Второй после шумных лифтов.

– Привет, Хави, – здороваюсь, подходя ближе.

Он не отвечает.

Его взгляд прикован к этой проклятой среднеазиатской черепахе – серой, медлительной, с панцирем, будто выкованным для древнего рыцаря. Ради нее пришлось пойти на сделку с администрацией и сделать пожертвование, чтобы они закрыли глаза на питомца. Я же теперь знаю о ней все: от оптимальной температуры в террариуме до точного количества листьев салата в день. Потому что Хавьер повторяет. Каждый раз. С одинаковой интонацией. С одинаковой точностью.

И я слушаю, понимая, что это, наверное, крайне важно в его «особом внутреннем мире» – как пишут авторы книг, которые я прочла вдоль и поперек. И надеюсь, что когда-нибудь эти знания помогут лучше его понять.

– Привет, – наконец здоровается Хавьер.

Улыбаюсь ему и присаживаюсь рядом, на пол. Не пытаюсь обнять, не трогаю. Просто сижу. В его пространстве. По его правилам.

– Как она сегодня? – спрашиваю, глядя на все еще безымянную черепаху. За три года Хавьер так и не дал ей имя.

– Температура 28,4. Влажность в норме. Сегодня съела один лист салата и дольку огурца. На этой неделе еще не было огурца. Не пила после 2:32, – без запинки отвечает он, как будто зачитывает отчет.

Киваю, будто это самая естественная в мире беседа.

– Хорошая черепаха, – говорю, глядя в глаза Хавьера. Его взгляд спокойный, ясный. А глаза очень похожи на отца: темные, с пушистыми ресницами.

И в этот момент ненависть к отцу вспыхивает с новой силой.

Он даже не знает, что эта чертова черепаха – все для Хавьера в этих стенах.

Не знает, как он может часами сидеть и следить за каждым ее движением.

Не знает, потому что ему плевать.

Потому что он стер нас.

Стер его.

Словно сын, который не вписался в его представление о «нормальной сильной семье», просто перестал существовать.

Но сейчас не время.

Резко вдыхаю, чтобы подавить то, что рвется наружу: крик, желание разнести все к чертовой матери. В такие моменты даже радуюсь, что брату тяжело считывать чужие эмоции, и продолжаю, спрашивая нечто более важное:

– Послушай, Хави. Помнишь, я говорила, что у меня начинается новый сезон?

– Да, – сразу отвечает он. – Ты обещала заехать перед ним. И заехала.

– Спасибо, что помнишь, – благодарю я. – Просто хочу напомнить, что какое-то время стану реже приезжать. Будем общаться снова по видеосвязи.

Он не отвечает. Только пальцы его правой руки начинают чуть покачиваться на колене. Ритм, который я знаю. Тревога.

– Какое время? – спрашивает он.

– Послезавтра у меня выступление. Большой вечер. В Гуанахуато.

Он кивает.

– Но я постараюсь приехать на следующий день. После премьеры у меня будут выходные. И к тебе собирается мама. Не забудь поздравить ее в субботу с днем Матери.

Еще мгновение, и Хавьер смотрит на меня. Не в упор, но достаточно, чтобы чувствовать, как его напрягает слово «постараюсь».

– Хорошо.

Он не уточняет. Ничего не спрашивает. Просто принимает.

Но я вижу, как его пальцы замедляют покачивание. Тревога не исчезает, но немного стихает. Хавьер доверяет мне, и это радует. В настоящем это самое важное.

Минуты тишины идут. Я так и сижу рядом. Тоже молчу. Смотрю на черепаху, которая просто лежит, не обращая на нас внимания.

– Ты будешь танцевать в красном? – вдруг спрашивает Хавьер, не отрывая взгляда от террариума.

– Не только, – с улыбкой отвечаю я. – Моя партия «Аделита»2929
  Аделита (исп. Adelitas) – собирательный образ женщин-солдат (сольдадер), участвовавших в Мексиканской революции (1910–1917). Также так называют народную песню, посвященную этому образу.


[Закрыть]. Куртка будет красная. Еще юбка-брюки. И высокие сапоги. Одежда будет красного, черного, белого и цвета хаки. А потом будет красное платье. В финале, как метафора жертвы, любви и борьбы.

Хавьер молчит. Потом, не спеша, произносит:

– Красный – хороший цвет. Он виден издалека.

– Да. Мне тоже нравится.

– Ты будешь в центре?

– Да, Хави. Я – ведущая.

– Я помню. Мы с мамой смотрели видео. Ты хорошо танцуешь.

– Спасибо, – искренне благодарю я, зная, сколько сил ему стоит этот диалог. Сколько внутренних усилий он прикладывает, чтобы выйти из своего мира для меня.– Ты очень внимательный, Хави.

На это он не отвечает.

Не кивает.

Просто медленно возвращается к террариуму, к своей черепахе, к ритму, который понятен только ему.

А я сижу рядом.

Молчу.

Снова.

Как сотни раз до этого.

Ценя эти моменты, но и ненавидя боль, которую эти встречи наносят.

***

10 мая 2018

Гуанахуато

Возвращение в Гуанахуато каждый раз вызывает у меня противоречивые ощущения. Это город, где поженились мои родители, где родился Хавьер, где, по первоначальному замыслу, должна была пройти и моя жизнь. С одной стороны, он связан со мной семейной историей, с другой – я чувствую себя здесь скорее гостьей, которая знает о нем лишь от других людей. Гуанахуато будто бы одновременно мой и не мой. И это все еще сбивает меня с толку.

Невольно, идя по его улочкам, я представляю, какой могла быть моя жизнь тут, если бы отец не потребовал уехать. У меня, наверное, была бы своя квартира, а не съемная на Ла Альенда. Но, наверное, я бы сейчас не шла в театр Хуареса на репетицию. Мама всегда поддерживала мое увлечение, помогала с подготовкой к выступлениям, тратила время и деньги. Отец же не придавал этому значения, пока хобби не стало претендовать на карьеру.

К тому времени, как он попытался вмешаться, его влияние на мои решения уже было минимальным. К счастью, уже тогда он потерял право даже просто советовать мне.

Я радуюсь, что решила пройтись до театра пешком. Расстояние небольшое – как раз чтобы не устать перед репетицией. А мне нужно это время, нужно пройтись по городу, рассмотреть его детали: выщербленные камни мостовой, балконы, увитые цветами, услышать разговоры прохожих. Будто бы в этих улочках, в архитектуре, в самой атмосфере я смогу увидеть историю той жизни, которую могла бы прожить, но не прожила.

Иду по узким каменным улочкам, спускающимся к центру. Воздух пахнет пылью, жареными специями из уличной лавки и легким ароматом цветов. И вот он – Театр Хуареса. Пыльно-розовый с оттенками терракотового, строгий. Колонны из белого камня обрамляют фасад. Два бронзовых льва сидят по разные стороны лестницы, будто бы стражи. На миг останавливаюсь у подножия ступенек. Представляю, как театр будет выглядеть вечером: в теплом свете прожекторов, принимая гостей. И от этого захватывает дух.

Без спешки поднимаюсь, захожу внутрь и сразу вижу афишу с моей фотографией. Я – в красном платье, стою спиной, оглядываясь через плечо, рядом со мной труппа в костюмах сольдадеров. Опускаю взгляд на название балета «La Revolución», а потом на свое имя на афише – Ариэла Эрнандес.

Имя. Так меня называет мать, поэтому я и выбрала его для псевдонима. В благодарность за всю ее помощь и поддержку.

Фамилия – одна из самых распространенных, как юношеская попытка послать отца. В конце концов, раз он хотел сделать из своей семьи призраков, то и фамилия не должна быть говорящей. А наша в определенных кругах могла сказать многое.

Может, поэтому я и сделала успешную карьеру, рассказывая чужие истории в танце? Когда к своей столько вопросов, а сама ты постоянно хочешь то сбежать от прошлого, то принять его, начинаешь хвататься за все возможные судьбы, жадно впитываешь всю информацию, эмоции, ища ответы и подсказки, чтобы разобраться в себе.

– Ари? Привет, – голос Рамоны выводит меня из задумчивости.

Она бросает взгляд на афишу, улыбается теплой, искренней улыбкой, без тени зависти.

– Ты на ней – настоящая красотка. Понимаю, можно стоять и смотреть часами, но, может, пойдем уже на репетицию? – с легкой иронией добавляет она, и мы обе смеемся. Я даже немного расслабляюсь. Рамона одна из немногих в моей жизни, кто потянет на звание подруги. И она права. Я киваю ей, поправляю спортивную сумку и иду. Время возвращаться в ритм.

***

Сцена Театра Хуареса подо мной твердая, чуть теплая от прожекторов. Воздух густой, пропитан запахом пота и лака для обуви. За кулисами тишина. Мы не шумим. Не разговариваем. Мы уже в образе.

И уже немного устали.

– Последний прогон, – говорит Алехандра, наш режиссер. – Финал.

Все взгляды тут же переключаются на меня. Киваю, давая понять, что готова. Звучит первый аккорд – глубокий удар барабана. Я стою спиной к залу, в красной юбке поверх боди. Ткань развевается при малейшем движении и напоминает мне пламя. Вспоминаю платье, которое надену вечером. Это не просто костюм. Это – память. О тех, кто шел вперед, несмотря на страх. О тех, кого стирали жестче, чем меня.

Поворот. Медленный, как воспоминание. Руки вверх, будто держу знамя, которое никто не осмелился поднять. Музыка нарастает. Ритм как сердцебиение армии. Начинаю двигаться. Не танец. Шаг. За шагом. Как по полю боя.

Мои движения не изящные, а жесткие, резкие, точные. Это не романтика. Это – памятник. Каждый прыжок – выстрел. Каждый поворот – как поворот судьбы. Я – не танцовщица. Я – свидетельница.

В финале – соло. Я одна. Зал погружен во тьму. Только луч света, как цепь патронов, ложится на сцену. Падаю на колени. Не от боли. От скорби. Потом медленно встаю, поднимаю руку и раскрываю ладонь. Как будто отпускаю кого-то. Или прощаю.

Последний аккорд. Замираю. Грудь тяжелая. Дышу глубоко. Не от усталости. От наполненности.

– Стоп, – командует Алехандра. – Ариэла, это было… мощно. Как всегда.

Опускаю руки. Не улыбаюсь. Возвращаюсь в реальность.

Это не просто репетиция.

Каждый мой танец – дань памяти.

За Хавьера, которого никто не видит.

За мать, которая молчала.

За отца, который причинил всем нам столько боли.

За себя – ту, что выжила и вырвалась из замкнутого круга безмолвия.

– Спасибо, – благодарю я и тянусь за бутылкой.

Вода утоляет жажду, но не гасит эмоции. В последнее время я слишком много думаю. Фантом отца на каждой встрече с Хавьером, узкие улочки Гуанахуато, по которым я когда-то должна была ходить как дома.

И эта смесь чувств из гнева, боли, тоски, даже странной привязанности к тому, что было уничтожено, пугает меня.

Не потому, что я не могу с ней справиться.

А потому, что даже не хочу бороться.

Словно какой-то акт самоуничтожения: сгореть дотла, чтобы потом возродиться вновь.

***

После репетиции напряжение не отпускает. Наоборот, заставляет гореть ярче. Сижу в гримерке, одна. Свет над зеркалом резкий, но я не отвожу взгляд.

Первый акт «La Revolución».

Напоминаю себе, что я – Аделита.

Женщина, которая прошла через многое. И сейчас должна об этом рассказать без слов.

Поправляю грим: тени под скулами – чтобы лицо стало жестче, резче, как будто высечено из камня. Черная подводка – четкая, без дрожи. Красная помада – последний штрих. Наношу ее медленно, настраиваясь на танец.

Потом – костюм.

Красная куртка с позолоченными пуговицами, пояс с имитацией патронов, юбка-брюки цвета хаки. Обувь – сапоги до середины икры, начищенные до блеска. Каждая деталь – не украшение, а символ. Запах лака, косметики, дезодоранта – все смешивается, но я стараюсь абстрагироваться.

В голове – ритм барабанов, шаги, крики, которых нет.

Закрываю глаза, делаю глубокий вдох, медленный, до предела. Выдыхаю, будто сбрасываю с плеч все, что было до этой секунды. Встаю. Тихо, уверенно пробираюсь на сцену.

Кулисы разделяют меня и зрителей, но я слышу шум в зале, чувствую энергию людей, и эта мощь проникает в каждую клеточку. Встаю на свою метку, жду команду режиссера, и в ожидании, пока кулисы поднимут, понимаю: огонь во мне не просто горит. Он рвется наружу. И сегодня я заставлю каждого зрителя гореть вместе с собой.

Глава 4.

10 мая 2018

Гуанахуато, театр Хуарес

Агилар

– Не могу поверить, что ты настолько скучно оделся, что буквально не вписываешься в этот великолепный интерьер, – окинув меня нарочито оценивающим взглядом сверху-вниз, говорит Амадо, когда мы оказываемся в холле театра.

– Оставил сияние тебе, – ответив ему не менее скептическим взором, ухмыляюсь я.

Ну конечно. Его черный пиджак, отделанный золотом, против моего классического темно-синего. Про остальные детали молчу. Когда-нибудь Амадо поймет, что тряпки не самое важное в жизни. Хотя, признаться, я думал, это уже произойдет к его двадцати восьми годам. Поправляю в нагрудном кармане платок и пытаюсь сконцентрироваться на прибывающих зрителях, среди которых где-то тут должен ожидать Рауль Родригес.

Судя по медленно собирающейся толпе, будет аншлаг.

Проходим немного вглубь, и Амадо останавливается у афиши в золотистой рамке.

– Бо-о-онита3030
  Красивая (исп.).


[Закрыть]! – но я не обращаю внимания ни на него, ни на его причитания, перешедшие после в восхваление каких-то там архитектурных решений и золотых вензелей.

По мне, театр как театр. Да, красиво. Да, позолота и бархат.

Достаю из кармана смартфон, планируя набрать Рауля, как вдруг все-таки замечаю его среди нарядных зрителей. Он машет рукой и пробирается к нам.

Рауль Родригес, низкорослый и довольный упитанный мужчина с идеально выбритыми щеками и вьющимися, как у меня, волосами, – кандидат в мэры Гуанахуато, который пару раз обращался за отмыванием доходов через драгоценные камни. Я знаю, чего он захочет сегодня: поддержки на выборах, которую я могу дать через своих знакомых в разных отраслях и горнодобывающего, и ювелирного бизнеса. А верхушка, тем самым, привлечет голоса простых избирателей, работающих и в шахтах, и в лабораториях по выращиванию камней, и в офисах, и в поставках. Гуанахуато был основан в тысяча пятьсот сорок шестом году вице-королем Антонио де Мендосой и назван «Королевские Шахты Гуанахуато»: голоса простых рабочих и шахтеров здесь в политике – превыше всего и по сей день.

Я же… тоже планирую кое-что забрать с сегодняшней встречи.

Взглянув на стоящего рядом Амадо, который все еще восхищенно озирается, коротко бросаю ему, пока Рауль идет в нашу сторону:

– Без всяких глупостей и комментариев невпопад. Говорить буду я.

– Да помню, помню, что я – лишь твое прекрасное приложение в этот вечер за неимением девушки, – язвительно отбивает Амадо, тут же приняв более серьезный вид, как только замечает Рауля.

Скрываю за кашлем смешок: как бы он не желал меня подколоть в этом вопросе, не получится. С женщинами у меня всегда было в порядке, но в последний год я сторонился длительных отношений.

Некогда…

– Агилар! – восклицает Родригес, сокративший до нас расстояние. – Рад встрече!

– Добрый вечер, Рауль, – протягиваю своему визави ладонь и представляю Амадо.

Они обмениваются короткими вежливыми приветствиями, и Рауль отдает нам билеты и программки.

– Пройдемте в ложу: у нас как раз есть время, чтобы решить все вопросы до того, как начнется представление.

– Конечно, – скупо улыбаюсь, и мы следуем по лестнице наверх.

Мирюсь с тем, что придется смотреть выступление. Лучше бы вернуться домой и запереться в кабинете: неприятностей и свершившихся напастей в делах столько, что дышат в спину. Заодно бы заново погрузиться в подготовленные юристами документы Азора перед скорым УДО, хоть я в этом ничего особо и не смыслю. Просто так становится как-то немного спокойнее.

– Надеюсь, вы предвкушаете «La Revolución» так же, как и я, – кряхтит Рауль, пропустив нас в ложу первыми, и я кидаю предупреждающий взгляд на Амадо.

Тот проводит пальцами по губам, как будто закрывает зип-пакет: мол, молчу, молчу. Зная его любовь ко всему творческому, может зацепиться языками с Родригесом, а я хочу побыстрее покончить с разговорами.

– Спасибо, что пригласил нас сегодня, – деловито отвечаю я, ловко съезжая с темы, и мы втроем усаживаемся в полумраке верхней ложи. Амадо садится позади меня, что-то тихо напевая себе под нос. – Но если ты не против и у нас как раз есть время, я бы предпочел обсудить не постановку, а текущие дела.

– Конечно-конечно, – важно надувшись, тут же отвечает Рауль и на всякий случай озирается. Вокруг, в соседних ложах открыто тянущегося вдаль балкона, который опоясывает сцену сверху, пока никого. – Я хочу обсудить с тобой предстоящие… выборы.

Бинго.

Расслабленно откидываюсь на стуле и коротко, одобрительно киваю. Рауль нервничает и постоянно озирается: несмотря на мою не такую уж и запятнанную – пока – криминалом репутацию, он слегка побаивается. И меня самого, и того, что нас могут увидеть вместе.

Меня это в целом устраивает: догадываюсь, какое могу производить впечатление. Но тогда… Зачем было назначать встречу на столь людном мероприятии, если я предлагал вип-комнату в ресторане?

Черт поймет этих переобувающихся политиков.

Рауль вынимает салфетки из кармана и принимается вытирать вспотевшее лицо, пока разъясняет мне, что к чему. Заканчивает как раз к моменту, когда свет постепенно приглушается, а шум зрителей в партере затихает.

– Мне потребуется ответная услуга, Рауль, – наклонившись немного ближе, чтобы не звучать слишком громко в воцарившейся тишине, прямо отвечаю я.

– Какая? – заинтересованно откликается он, взволнованно смотря то на занавешенную сцену, то на меня.

– У тебя есть связи в Веракрус, не так ли?

– Д-да.

– Помоги мне выяснить детали по одному дню, но так, чтобы об этом не узнал картель Дуарте. И считай, голоса у тебя в кармане.

Тьма полностью окутывает зрителей, а софиты направляют на сцену. Выжидающе наблюдаю за изменившимся в тенях лицом Рауля, от которого жду ответ, надеясь, что он поступит до того, как начнется музыка.

– Хм… Я попытаюсь, Агилар… Но ничего не обещаю.

– Тогда, – опускаю взгляд на брошюру, хотя в темноте уже ничего и не разглядеть, и нарочито тяжело вздыхаю. Затем поднимаю глаза на сцену, ощущая, как Рауль рядом завис в размышлениях: – Ничего не обещаю и я.

Гремят барабаны.

Слышу, как восторженно вздыхает Амадо сзади.

Представление начинается, и я мастерски делаю вид, что интересуюсь происходящим на сцене. На деле же отсчитываю про себя до десяти, прикидывая, на какой цифре Рауль передумает.

– Хорошо. Убедил. Разузнаю, что требуется, – сдается он на цифре семь моего внутреннего счета, и я скрываю торжествующую улыбку в полумраке.

– Вот и чудесно, – выдержав паузу, говорю тогда, когда музыка чуть затихает и на сцене появляются танцоры. – Тогда остальное обсудим после твоего «La Revolución».

Родригес стремительно кивает, и я замечаю, как он вцепляется в перила балкона и чуть ли не вываливается, настолько пристально смотрит за представлением.

Не знал, что он такой фанатичный знаток.

Я же достаю смартфон, понижаю яркость экрана и принимаюсь отвечать на письма. Не замечая, сколько так проходит времени, пока вокруг грохочет мощная торжественная музыка. В какой-то момент получаю толчок в бок от Амадо, о котором ненадолго забыл, углубившись в дела.

– Ты бы взглянул, сеньор Многозадачность, – насмешливо шепчет он, вытянув лицо в проходе между стульями. – Пропустишь то, о чем будешь жалеть.

Слышу похабные намеки в его голосе, но не оборачиваюсь. Рауль, не двигаясь, тоже поглощен спектаклем. Вздохнув, следую совету брата и блокирую смартфон. Посмотрю минут десять, ладно, потом уйду в коридор под каким-нибудь предлогом.

Поднимаю взгляд.

Секунда, другая…

Вижу на сцене девушек-танцовщиц, облаченных в национальные костюмы. У некоторых – патронташи через плечо. Воинственные кличи. Яркий грим. Эффектно.

Но вдруг…

Я замечаю ее.

Первое, что чувствую – как сердце как-то особенно тяжело осуществляет удар. Второе: тело каменеет, будто попало под чары.

В центре сцены в яростном и живом танце выступает девушка, чьи волосы кажутся темнее ночи в Соноре3131
  Пустыня в Мексике.


[Закрыть]. Даже с такого расстояния излучаемый танцовщицей пыл будто доносится волнами до нас. Отрывисто вздыхаю.

Чувствую себя так, будто и меня она затянула в показываемую историю, о которой я ничего не знаю. Ее движения то резки, то изящны, но каждое – с такой отдачей, что перехватывает дух.

Черт возьми…

Я и не замечаю, что до конца выступления больше не пытаюсь брать смартфон в руки. Что слегка приоткрываю рот, иногда забывая о нормальном дыхании. Что зрение сужается лишь до ее фигуры в красном платье, которое вспыхивает пламенем на каждом движении, и я больше не вижу никого. Ничего.

Кроме страстного танца.

Кроме нее самой…

***

Не нужно быть Нострадамусом, чтобы понять, почему Рауль привел нас на спектакль.

– Ариэла сегодня особенно прекрасна, – сквозь громкие овации и аплодисменты, к которым на автомате присоединяюсь и я, хлопая невпопад, потому что все еще завороженно смотрю на сцену, прорывается его нервный голос.

Вот и подтверждение.

Каждый кадр закончившегося танца углями тлеет во мне. Будто физически все еще чувствую исходящий жар, и дело совсем не в софитах вокруг нас.

Дело в ней.

– Знаешь ее? – тут же отзываюсь я, медленно опустив ладони, хотя все продолжают осыпать выступающих аплодисментами, поймав общий ритм.

Амадо сзади и вовсе кричит уже в третий раз: «Браво!» А я только и могу, что смотреть на единственную фигуру в ярчайшем красном, которая кланяется зрителям.

И чувствую, как внутри, словно желанный яд, распространяется забытое чувство – всепоглощающий интерес. Стремление узнать. Неведомый ранее азарт.

– Да, конечно! Ариэла Эрнандес, моя любимая солистка в этой постановке! – одобрительно кивает Рауль, чуть повернувшись ко мне, и я невольно хмурюсь, услышав восхищение в его тоне. – Нас когда-то на одном творческом вечере познакомили в Мехико. С тех пор мы с Ариэлой хорошие приятели.

Он, коротко улыбнувшись, чуть отступает от края ложи, и Амадо зачем-то пихает меня локтем: лишь в этот момент я чувствую, как расслабляются напрягшиеся мышцы лица и отпускаю вцепившиеся в красное дерево балкона ладони.

Надо же. Не заметил…

– У тебя такое выражение, будто ты сейчас его за что-то убьешь, – тихо посмеиваясь, говорит брат, наклонившись ко мне, и я бросаю задумчивый взгляд на Рауля, который углубился в свой смартфон. – Что, один спектакль – и перестал быть твоим партнером?

Нет, все, надеюсь, не настолько плохо, но Амадо буквально считал меня за секунды. Кривая отношения к Раулю медленно приближается к какой-то необоснованной неприязни. К чувству неясной конкуренции.

Идиот. С такими женщинами разве приятельствуют?

Их завоевывают. Присваивают себе. И боготворят.

– Не совсем, – не могу сдержать предвкушающей улыбки, вновь взглянув на сцену, и беспардонно подвинув брата за плечо в сторону, нетерпеливым тоном обращаюсь к Родригесу: – Эй, Рауль. Познакомишь нас со своей подругой?

Выражение его вспотевшего лица меняется: воодушевление исчезает. Я успеваю увидеть это даже в полумраке. Отлично. Пускай. На то и расчет.

– К… Конечно. Пойдемте, попрошу проход за кулисы.

Амадо давится смешком, будто разгадал все мои намерения наперед, и, откашлявшись, идет к выходу, где застыл Рауль; я же напоследок смотрю на танцоров сверху, еще несколько раз хлопнув ладонями в постепенно угасающих общих аплодисментах.

Фигура в красном платье еще раз кланяется и в гордом жесте приподнимает голову: на короткое мгновение даже кажется, что мы встречаемся взглядами на таком расстоянии.

Ариэла, значит.

Что ж.

Посмотрим…

***

Следуем за Родригесом к кулисам. На несколько секунд он притормаживает рядом с сотрудником театра и перебрасывается с ним парой слов.

Амадо не скрывает ехидства:

– Святые угодники и кто-то там еще, у тебя слишком довольное лицо победителя, хотя ты с ней еще даже не знаком. Вдруг она вблизи страшненькая, и это все грим да свет?

– А у тебя лицо фанатика, сходящего с ума по одним лишь декорациям и костюмам.

– Получается, вместо голых моделей тебя интересуют одетые танцовщицы?

– Еще слово, и я…

Договорить не выходит: Рауль подзывает нас к себе, и мы, умолкнув, проходим дальше в мрак коридора.

В закулисье сразу чувствуется легкий запах краски и масла. Стены украшают фотографии: судя по всему, с разных прошлых спектаклей. На некоторых даже в этом освещении видны оставленные автографы. В углу замечаю старый рояль – явно давний свидетель репетиций и творческих мук.

Мы следуем за Раулем, обходя разномастные коробки и оборудование. Даже после выступления здесь царит суета: страшно представить, как она выглядит до начала. Кто-то уносит реквизит, кто-то носится с костюмами, а двое работников чуть не сшибают зазевавшемуся Амадо, залипшему на каких-то рулонах ткани, голову.

Невольно распрямляю спину и, на всякий случай, беру братца под локоть. Решаю продолжить нашу словесную баталию, пока Рауль впереди и не слышит:

– Только попробуй что-либо с ней…

– У меня исключительно художественный интерес, – в сдающемся жесте моментально поднимает ладони Амадо, но я-то вижу этот дьявольский блеск в глазах: наверняка, в моих такой же.

– Я предупредил, – хладнокровно говорю я, шутливо сжав его локоть.

– Понял, понял, амиго, – игриво виляет он бровями в ответ и добавляет: – Почему-то уверен, что я – не ее целевая аудитория.

Скептически поджимаю губы, представляя, какой допрос он устроит мне дома. Он лукаво улыбается и тянет:

– Ты посмотри, как поплы-ы-ыл…

С удовольствием бы отвесил Амадо чисто братский подзатыльник, но мы останавливаемся рядом с темной дверью, и Рауль стучится. Замираю, ощущая прилив энергии и решимости.

И через мгновение вижу ее.

– Ариэла, дорогая!

– Рауль!

Как только втроем неспешно заходим внутрь просторной гримерной, она встает из-за столика с лампами навстречу Родригесу. Остаюсь стоять у распахнутой двери: мимо юркают еще две танцовщицы, одарив нас любопытствующими взглядами, и оставляют с Ариэлой наедине.

Амадо прав.

Черт, он прав…

Мне не нужно и нескольких секунд, чтобы понять: я пропал.

Влип по полной.

Несмотря на слишком яркий сценический грим, полотенце на тонкой шее и покрытый испариной лоб, растрепанные черные волосы и все еще наличие костюма – наваждение, охватившее меня в ложе, не просто не спадает. Оно усиливается, накрыв доверху.

Ариэла Эрнандес не только безумно красива. Она чертовски притягательна. От ее тела исходит затопляющая женственная энергетика: сама того не зная, еще даже не смотря в мою сторону, она завладела мной полностью.