Читать книгу "Темная сторона средневековой Японии. Оммёдзи, мстительные духи и жрицы любви"

Жизненный уклад женщины-аристократки хэйанской эпохи

Невозможно обойти вниманием высокородных женщин хэйанской эпохи, которые, сами того не подозревая, внесли огромный вклад в дело сохранения уникальных примет своего времени. Хэйанскую литературу «женского потока» можно рассматривать как важный источник изучения придворного этикета, материальных сторон повседневности, женской истории и многих других аспектов истории того времени. На страницах своих произведений придворные дамы нам кажутся довольно свободными и независимыми, в отличие от тех, кто оставался в тени чиновничьей карьеры своих мужей и жил вдали от двора. Несмотря на ранговые и должностные ограничения, как и у остальных придворных чиновников, придворные дамы, нанятые в ту или иную свиту, также обладали рангами, знали свои права, соблюдали ограничения в связи с рангами, однако обладали большей свободой. Точно так же, как и юноши из родовитых семейств, девушки могли рассчитывать на службу при дворе. Чаще всего благодаря тесным родственным связям дочь, сестру, племянницу или жену удавалось удачно пристроить в ту или иную свиту. Но для службы в свите одних связей было недостаточно – предпочтение отдавали миловидным и спокойным девушкам, образованным в литературе и искусствах, сведущих в этикете и во множестве тех премудростей, которые бы понадобились для жизни во дворце с ее головокружительным темпом. Безусловно, образованность и покладистость были важны и для приятного взаимодействия с императрицей или принцессой, в свите которых могла состоять придворная дама. Ежедневно нужно было проявлять ум и смекалку, уметь развлечь заскучавшую монаршую особу или стать ей хорошей подругой и наставницей, если речь идет о юной принцессе.

Девочка была желанным ребенком в семьях аристократов и получала достойное домашнее образование, хоть ей и запрещались любые «китайские науки». Забивать прекрасную голову «мужскими» знаниями было зазорно, но если бы выдающиеся хэйанские писательницы не подслушивали за своими братьями и втихаря не заучивали иероглифы или китайские премудрости, возможно, они никогда не смогли бы оставить после себя великолепные произведения, ставшие золотой классикой японской литературы. Стоит упомянуть, что ни одна выдающаяся хэйанская поэтесса или писательница не вошла в историю под своим личным именем. К сожалению, традиция предписывала обращаться к женщине через имя и титул ее отца, мужа или сына, а личное имя могло существовать лишь в пределах семейного круга. Именно поэтому на второй позиции в именах Сэй-сёнагон и Мурасаки-сикибу можно увидеть должности отца и мужа этих писательниц.

Повзрослевшую дочь можно было не только выгодно выдать замуж и породниться с другим родовитым семейством, но и пристроить в свиту и в дальнейшем рассчитывать на свое продвижение по службе.

Более незавидная судьба поджидала подраставших дочерей губернаторов глухих провинций. Перевод отца из столицы в провинцию, особенно дальнюю и бедную, означал отрыв от всех культурных новшеств, ярких событий, сплетен и новостей, как и чаще всего невозможность удачного замужества дочерей. Такие девушки перехватывали известия о столичных новинках позже своих столичных сверстниц – будь то новый роман или мода. Исповедь девушки из далекой провинции, которая всеми силами стремится пожить в столице и попасть на придворную службу, изложена в «Дневнике Сарасина» авторства Дочери Такасуэ. Выше уже был приведен отрывок из ее «Дневника» о пустых надеждах отца на повышение по службе. Однако, когда спустя годы прошение отца было рассмотрено, наступило очередное разочарование:

Если решится судьба отца, то сразу же непременно решится и моя – так я думала и предавалась безосновательным надеждам. Когда же отец с большими хлопотами получил наконец должность – это оказалась еще более дальняя, чем в прошлый раз, восточная провинция.

В письме к дочери ее отец выражает огромные опасения по поводу его нового назначения в восточную провинцию, ведь в те времена все, что восточнее столицы, называлось для удобства емким словом Адзума-но куни, что было синонимом «диких, опасных земель»:

Видимо, и у меня, и у тебя несчастливая судьба – ждали, ждали, а оказалась такая дальняя провинция! ‹…› В краю Адзума ты превратишься в провинциалку и заплутаешь в этом мире – что может быть хуже!

Женщина, не дождавшаяся возлюбленного (портрет Аказоме Эмон)

Гравюра Цукиоки Ёситоси. 1887 г.

National Library of Romania, Bucharest (Public Domain)

В отличие от своих современниц, которые уединенно обитали в своих усадьбах, придворные дамы представляли для общества, в первую очередь для мужчин, большой интерес: в основном они были настолько образованны, что могли достойно поддержать беседу и не упасть лицом в грязь. Так или иначе, женская образованность вызывала уважение и восхищение в мужском придворном обществе, женщина становилась не только объектом вожделения, но и приятным собеседником. Придворным дамам ежедневно приходилось видеться с огромным количеством народа, быть на виду, сопровождать в поездках или паломничествах своих госпож, принимать участие в ритуальных обрядах, церемониалах, поэтических состязаниях. Среди них были как любительницы всей этой бурной жизни, так и те, кто стремился вернуться в лоно семьи и покинуть двор.

Говоря о системе брака в те далекие времена, стоит начать с периода ухаживания за девушкой, который описан в классической литературе как нечто утонченное и изящное: девушку на выданье принято было скрывать от посторонних глаз, для того чтобы избежать неприятностей и даже изнасилования. Молодую госпожу тщательно оберегала юная служанка или опытная кормилица, без веера, ширм и переносного занавеса она могла находиться только в домашней обстановке, а в присутствии посторонних старалась скрыть свое лицо. Именно эта привычка породила новые идеалы красоты хэйанской женщины – о красоте судили по длине и блеску ее волос, по приятному голосу, красивому почерку и таланту стихосложения, по многослойным платьям, слои которого были выложены в соответствии с сезоном. Привычка подглядывания юноши за объектом страсти также вылилась в целый обычай каймами, ведь увидеть девушку без веера было большой удачей. Убедившись в ее привлекательности, можно было действовать: начать переписку в стихотворной форме, а при успешном ходе событий – получить и разрешение на ночной визит. Любовники расставались до рассвета и спешили послать друг другу стихотворные послания о тяготах разлуки и надежде на новую встречу.

Молодой человек подглядывает за девушкой

Гравюра Кацукавы Сюнсё. 1788 г.

Chester Beatty Online Collections (Public Domain)

Невинность не считалась в те времена среди японцев большой ценностью, наоборот, от нее старались избавиться поскорее. Опытные девушки были в большой цене, и до замужества считалось необходимым набраться опыта. В случае если мужчина, навещавший девушку, принимал решение о браке с ней, то он попросту оставался до утра – так и провозглашалось его желание стать ее мужем. Обмен чашечками с саке жениха и невесты, набор свадебных благопожелательных блюд на закуску, подарки друг другу – вот и вся свадьба того времени.

Необходимо подчеркнуть, что представление о семье у аристократов было своеобразным: мужчины не считали нужным хранить верность своим супругам, практиковалось и многоженство, особенно среди чиновников высоких рангов и положения. Мужчина мог иметь главную жену, но со временем взять в жены и вторую, как и завести кратковременные связи с посторонними женщинами. Жена обычно оставалась в родительском доме, хотя были случаи совместного проживания супругов на территории мужа. Наследование происходило от родителей к дочери, не к сыну. Такая система давала женщине гарантии, что в будущем она не останется без крыши над головой. Муж мог наносить краткосрочные визиты в дом своего тестя, но мог и оставаться там надолго. Законнорожденными детьми считались дети от главной жены, но и дети от второй также могли рассчитывать на внимание со стороны своего отца. Очевидно, что переживаниям главных жен не было конца.

Леди Арико-но Наиси сочиняет стихотворение о безответной любви

Гравюра Цукиоки Ёситоси. 1886 г.

National Library of Romania, Bucharest (Public Domain)

«Дневник эфемерной жизни» представляет собой яркий образец недолгого счастья замужней женщины, которая сравнивает свою молодость и красоту, как и недолгую любовь к ней ее мужа, с быстро облетевшими лепестками сакуры. В «Записках у изголовья», в разделе «То, что навевает уныние», можно узнать и о такой практике: «Зять, принятый в семью, перестает навещать свою жену. Большое огорчение! Какая-то важная особа сосватала ему дочку одного придворного. Совестно перед людьми, а делать нечего!»

В случае ранней смерти мужа или развода, а он наступал сам по себе, если муж долгое время не навещал жену, женщина могла еще раз выйти замуж. Хотя бывали и случаи ухода в монастырь как единственной возможности найти последнее пристанище и подумать о душе.

В целом из-за уединенного образа жизни, невозможности вести дела самостоятельно аристократки полностью зависели от мужчины: отца, брата или мужа. Участь незамужней девушки и сироты в те времена была печальной: ей следовало поскорее найти себе мужа как залог безбедной жизни. Если дом одинокой девушки приходил в негодность, она не могла самостоятельно заняться его ремонтом, общаться со строителями – правила поведения попросту не позволяли ей себя так вести. По этой причине счастливая женщина, как нам показывает хэйанская литература разных жанров, – это именно замужняя женщина, поскольку муж-чиновник мог решить любую проблему и достойно ее обеспечить согласно высокому статусу.

Визит аристократа к женщине

Иллюстрация к «Повести об Исэ». Конец XVI в.

Chester Beatty Online Collections (Public Domain)

Жизнь простолюдинок в хэйанскую эпоху

Как и на девушек высокого происхождения, так и на дочерей крестьян, ремесленников и торговцев распространялись всевозможные запреты и ограничения в одежде, внешнем облике и пище. Если в сельской местности они обладали некоторой свободой: могли ходить куда угодно, общаться с окружающими, то все менялось, когда простолюдинки нанимались на службу в учреждения при императорском дворе в качестве кухарок, швей, служанок и на иные низкие должности. В таком случае они подвергались определенным ограничениям: не имели доступа на некоторые территории, не могли разговаривать со старшими по положению, носить одежду и прически, не соответствовавшие их статусу, им предписывалось не галдеть, вести себя скромно и неназойливо.

Даже семейная жизнь простых девушек строилась по другому принципу: ночные посещения также были в ходу, как и у аристократок, но брак заключался проще – будущий муж останавливался напротив понравившейся ему девушки и тыкал пальцем ей в грудь. Так он сообщал ей и окружающим о своем выборе. Пара селилась вместе, возможно, с родителями мужа, но важнее тот факт, что визитных отношений в браке у простолюдинов не существовало. Детей также растили сообща, под одной крышей.

К сожалению, о простолюдинках хэйанской эпохи нам известно не так много – литературная традиция аристократам предписывала описание лишь своего окружения, быта и образа жизни. Необразованность простолюдинов была следствием вовсе не их нежелания учиться, а того, что грамотность, сочинительство, образование и науки были доступны лишь аристократам, жившим в своем тесном мире. Изощренная система рангов и преклонение перед родовитыми кланами также не способствовали каким-либо жизненным перспективам для людей без роду без племени. Разумеется, женщине из самых низов даже в голову не могло прийти всеми правдами и неправдами обучиться письму и чтению. Нам известна история о придворном сокольнике, знавшем наизусть отрывок из «Сутры Лотоса», но то был мужчина и, вероятно, он приложил большие усилия, чтобы попасть на эту должность при дворе. Простолюдинкам же в рамках тех привычных занятий, которыми они занимались, образование было ни к чему. Некоторые сферы сельского хозяйства традиционно полностью ложились на плечи женщин, как, например, выращивание риса и шелководство.

Простолюдины. По свитку «Сказание о горе Сиги»

XII в.

Рисунки Веры Пошивай на основе иллюстраций из японских свитков

Мы можем не знать всей правды, поскольку скудное описание простого населения столицы не предполагает какого-либо интереса к душевным переживаниям крестьянок или торговок, но можем предположить, что грубая повседневность, тяжелый ежедневный труд, полуголодное существование, частые беременности и роды, неизлечимые болезни, высокая смертность и многие другие факторы никак не способствовали воспитанию таких тонких чувств, как тяга к любованию природой, сдержанность, такт, религиозность, милосердие…

Более красноречивыми оказываются сборники жанра сэцува: после отхода от сугубо религиозной составляющей в рассказах этого жанра в нем появились истории, которые с большим удовольствием фиксировали сами аристократы. Анонимные писатели с едким юмором описывали жизнь простых людей, нещадно высмеивали их глупость, алчность и невежество. Еще одним источником повседневной жизни простого населения служат свитки-эмакимоно – иллюстрации к произведениям жанров сказаний энги, повествованиям сэцува или нарративам на буддийские темы. Довольно любопытно провести сравнение между способами изображения аристократов во время праздника, церемониального шествия и простой толпы. Если придворные дамы разодеты по статусу в цветные многослойные одежды, их лица прикрывают веера, длинные волосы шлейфом тянутся по земле или выбиваются из-за полога кареты, то простолюдинки едва ли одеты. Одежда не должна была мешать работе, кормлению младенцев, долгим пешим переходам. Привычная для них одежда с коротким рукавом косодэ, которую они носили с задрапированным фартучком, в гардеробе аристократок вообще служила исподним бельем. Вся их одежка на картинах свитков бесцветная, из некрашеной ткани, рукава и подол короткие, грудь еле прикрыта, в руках чаще всего младенец, длинные волосы просто перехвачены сзади в конский хвост, рты растянуты в безобразной улыбке. Точно так же изображалась и мужская часть простого населения столицы. Эти картины – лишнее подтверждение тому, что простой люд не был объектом пристального наблюдения и изучения хэйанской аристократии. Невежество и низкородное происхождение делало их в глазах богатых и родовитых отбросами общества. В «Свитке о хворях», в котором представлены разные истории о больных и увечных, именно бедняки изображены с самыми страшными болезнями и физическими пороками, тогда как аристократы страдают от таких незначительных проблем, как родинка на лице, неприятный запах изо рта или бессонница.

И все же сообщать о жизни за пределами императорских покоев было необходимостью, и определенная категория чиновников ежедневно докладывала ко двору новости столицы – о разного рода происшествиях, сплетни и пересуды простых жителей.

Альбинос. По «Свитку о хворях»

XII в.

Рисунки Веры Пошивай на основе иллюстраций из японских свитков

В нашей книге в дальнейшем будут освещены вопросы материнства и оставления детей, народные формы религий, социальный институт «женщин для развлечения». Шаг за шагом читатель сможет создать собственное представление о пестром обществе столицы Хэйанкё.

Набожные жрицы любви асоби-онна

История проституции в раннесредневековой Японии началась со странствующих групп женщин, которые оказывали услуги сексуального характера, а также давали музыкально-театральные представления. О том, что происходило в более глубокой древности, историки могут лишь строить догадки, тогда как представительницы социального института асоби-онна (в переводе «женщины для развлечений») воспеты и прославлены мужчинами-аристократами в период с X по XII век.

Примечательно, что этот термин встречается в знаменитой японской поэтической антологии VIII века «Манъёсю» («Собрание мириад листьев»), примерно в пятидесяти стихотворениях, авторы которых делятся в них горечью от разлуки с асоби-онна, превозносят мастерство исполнения ими песен, восхищаются их внешностью и голосом.

Образ асоби-онна во многом был романтизирован благодаря их постоянным посетителям – мужчинам-аристократам средних рангов, неравнодушных к поэзии и литераторству. Посещение асоби-онна не считалось чем-то низким, недостойным аристократа. В то время в японском обществе еще отсутствовало четкое понимание роли женщины как жены и матери, а институт брака находился в процессе формирования. К тому же асоби-онна славились как искусством любви, так и утонченным исполнением танцев и песен жанра имаё.

В своих личных дневниках и сочинениях мужчины-чиновники середины и конца эпохи Хэйан щедро делятся своими впечатлениями от посещений асоби-онна. «Новомодные песенки» имаё-ута, распеваемые ими, упоминал придворный аристократ, поэт в жанре китайских стихотворений канси Фудзивара-но Акихира (989–1066) в своем труде «Синсаругаку-ки». В одном из отрывков он описывал чудесные голоса асоби-онна, доносившиеся с лодок, которые плавали среди камышей, и то наслаждение, какое доставляло гостям исполнение этими женщинами популярных песен имаё. Поэт и чиновник Оэ-но Масафуса посвятил свое обстоятельное сочинение «Юдзёки» («Записи про асоби-онна») изучению истории и повседневной жизни асоби. Именно они ввели моду на имаё среди придворных, и хоть этот жанр изначально включал цитаты из буддийских сутр, вскоре песенки вобрали в себя сюжеты из повседневной жизни простого народа.

Асоби-онна были основными исполнительницами и носительницами традиции популярных песен имаё. Благодаря высокородным покровителям имаё-ута в исполнении асоби-онна не считался низким жанром. Сами исполнительницы также придавали высокий статус «популярным песенкам»: своим внешним видом они вовсе не напоминали дешевых певичек, а скорее походили на придворных фрейлин – настолько утонченными красавицами они были и по своим природным данным, и по умению одеваться с большим вкусом. Их внешность не портил даже яркий макияж, которым они пользовались. Манера исполнения песен настолько пробуждала глубокие чувства у слушателей, что среди постоянных почитателей и покровителей исполнительниц были даже высшие сановники и представители императорской фамилии.

Куртизанка в старинном наряде

Гравюра Кубо Сюнмана. XIX в.

The Metropolitan Museum of Art, New York (Public Domain)

Структура асоби-онна как социального института была подчинена возрастной иерархии: старшие женщины выступали покровительницами всем остальным девушкам. Они обязаны были оберегать «семью» от разного рода неприятностей и опасностей, обеспечивать всем необходимым в бытовом плане, содержать платье и реквизит девушек в чистоте и порядке, подыскивать клиентов. Ведущая роль в группе принадлежала молодым девушкам, именно они работали и были основными добытчицами: выступали с пением и аккомпанементом, принимали гостей абсолютно любого происхождения, а в свободное время совершенствовали свое мастерство пения. Младшая группа асоби-онна включала девочек от семи до девяти лет. Можно предположить, что их набирали из числа сироток или отданных своими бедными родителями на обучение в надежде на то, что в будущем их ждет нечто лучшее, чем та жалкая жизнь, которую они влачили. Девочки прислуживали исполнительницам песенок имаё во время их выступлений, одновременно наблюдая и учась мастерству. Они неотступно следовали за молоденькими певицами, выполняя их мелкие поручения, поправляя одежду и макияж, и постепенно в теории постигали премудрости близости с мужчиной.

Группы асоби-онна старались держаться рядом с труппами бродячих артистов-кукольников сирабёси, вместе они представляли не только двойной интерес для публики, но и чувствовали себя в большей безопасности, а мы помним, как неспокойно могло быть в столице мира и спокойствия. И те и другие были бродячими артистами, они не только развлекали народ своими представлениями, но и оказывали услуги сексуального характера. Оба этих социальных института считались и тогда, и много позже своего рода изгоями, представителями низших профессий, но они никогда не подвергались изоляции в японском обществе. Их существование было необходимым и естественным, точно таким же, что мы можем наблюдать в истории Древних Греции и Рима, Китая и Кореи, Индии и старой Европы.

Искреннее любование и порой почитание исполнительского таланта асоби-онна среди высшей хэйанской аристократии породило невиданную до тех пор моду на песни жанра имаё-ута, распеваемые красавицами.

Император Го-Сиракава, потерпевший фиаско на политической арене, тем не менее считался крупнейшим меценатом и одним из самых страстных почитателей песен имаё. С самой ранней юности он увлекался ими, потратив в общей сложности на постижение этого искусства десять лет.

С юности император полностью освоил исполнительскую традицию имаё от Отомаэ – популярной исполнительницы из среды асоби-онна, живой носительницы старинного, исчезающего напева. Известно, с каким уважением и пиететом он посещал занятия музыкой со своей наставницей, проявляя одинаковое почтение и к ее певческому таланту, и к роду деятельности.

Кончина Отомаэ и преклонные годы самого Го-Сиракавы побудили его к созданию обширного труда «Рё: дзин хисё кудэнсю» («Тайное собрание пылинок, пляшущих в лучах солнца»), состоявшего из двух сборников. В одном рассказывалось об истории происхождения и традициях имаё-ута, о собственном пути императора в этом жанре. Другой же был сборником лучших песен.

Создавая этот труд, император понимал, что после его смерти жанр имаё может быть предан забвению, и хотел его увековечить. И действительно, к концу XIII века он практически исчез, в том числе из-за отсутствия былой поддержки женщин-асоби столичными чиновниками.

Примечательно, что, решив записать песенки имаё, император переступил через хэйанские литературные традиции, согласно которым этот жанр считался недостойным права на письменную фиксацию и исследование. В предисловии к своему сборнику он написал: «Те, кто слагает китайские стихотворения, сочиняет вака и упражняется в каллиграфии, – увековечивают на письме свои сочинения, не давая им исчезнуть. Что же до вокальной музыки, будет печально, если после моего ухода из этого мира не останется и памяти о ней. По этой причине ради будущих поколений я взял на себя обязательство описать устную передачу имаё, которую до сих пор никогда не предпринимал».

В раннее Средневековье проститутки в обществе не подвергались изоляции, хотя в сэцува из сборников эпохи Хэйан иногда чувствуется осуждение этого занятия буддийскими деятелями. Если присмотреться внимательнее, то выясняется, что порицалось слишком откровенное поведение девушек этой профессии, которые сбивали с пути истинного молодых монахов или отличались уж слишком большим «аппетитом». Стигматизация проституции как таковой в те давние времена была редкостью, ее осуждение проникало в общество крайне медленно и не было агрессивным. Сочетание занятий проституцией с искусным исполнением песен, общий высокий культурный уровень проституток асоби-онна привели к тому, что в Японии вплоть до XIII века их не только не подвергали целенаправленной дискриминации, но, наоборот, воспевали и прославляли в своих произведениях серьезные исторические деятели эпохи. Таким образом сохранялся высокий статус асоби-онна как социального института японской проституции. Оказанная асоби-онна мужская поддержка, уважение и восхищение, оставшиеся записи об истории их жизни, песенная поэзия жанра имаё возвели искусство общения с женщинами свободных профессий до высокого духовно-эстетического уровня, сохранившегося и в последующих веках.

Танцующая куртизанка

Рисунок Исоды Корюсая. Вторая половина XVIII в.

The Metropolitan Museum of Art, New York (Public Domain)

Тем не менее, если отвлечься от романтизированного образа асоби-онна, нужно признать общий низкий статус как проституток, так и артистов, певцов, танцовщиц и иных представителей творческих профессии в средневековой Японии. Более того, в рамках социальной иерархии или пользуясь индийской категорией кастовости, все эти порой безобидные профессии попадали в ранг греховных, сакрально нечистых. Впрочем, религиозно-нравственные соображения никогда не мешали народу пользоваться услугами проституток или посещать представления бродячего кукольника. Говоря о профессиях развлекательного жанра, хорошо бы вспомнить не только Индию с ее суровой кастовостью и идентичными запретами и воззрениями на циркачек и артисток, но и старую добрую Европу с ее драматическими и оперными театрами. Ведь до недавнего времени театральные актрисы, артистки цирка, певицы и балерины имели низкий общественный статус, все виды зрелищного искусства практически приравнивались к связанной с развратом и распущенностью деятельности, которой не подобает заниматься приличной женщине.

Хоть в нашем рассказе об асоби-онна часто упоминаются бродячие группы артистов и проституток, дело обстояло не совсем так, как может показаться на первый взгляд. Японские власти, безусловно, не могли допустить бесконтрольное нахождение организованных групп в столице и свободное перемещение их по стране. В эпоху Хэйан и среди этого творческого люда был наведен порядок, так что бродячих асоби, кукольников и танцовщиц сирабёси курировало либо Полицейское ведомство, либо Музыкальная палата. Однако в источниках хэйанской эпохи нет данных о том, что все эти группы оставались надолго или навсегда в пределах столицы. Получается, что они, будучи изначально нацеленными на странствия, предпочитали кочевать из одной местности в другую, сохраняя независимость от властей.

Две куртизанки

Отпечаток по рисунку Окумуры Масанобу (1686–1764).

The Metropolitan Museum of Art, New York (Public Domain)

В последующую эпоху Камакура, когда к власти пришло самурайское сословие, артистов причислили к производящему, творческому, ремесленному слою населения сёкунин. Таким образом государство могло контролировать бродячие группы, следить за их перемещением по стране, а те, в свою очередь, как узаконенные в своих гражданских правах люди также могли претендовать на получение дохода от выделенных им сельскохозяйственных угодий. В более поздних документах и упоминаниях про асоби о них пишут как о довольно состоятельных, известных, обладающих определенной свободой и независимостью женщинах, не желавших подчиняться властям.

Однако нельзя отрицать, что былое величие и обожание асоби, которое у них было благодаря сановным покровителям, исчезло с наступлением эпохи Камакура. В письменных источниках того времени чаще встречается отвращение к ним, порицание их профессии и изображение в крайне неприглядных красках. Минамото Мититика (1149–1202) описывает встречу асоби со свитой государя Го-Такакуры во время паломничества к святилищу Ицукусима в 1180 году:

Мы предоставили государю жилье в порту Муро. Государь высадился, и для него стали готовить горячую воду, чтобы совершить омовение. Местные портовые асоби стали стекаться к покоям государя, словно лисы-оборотни из старого могильного кургана, принимающие облик женщин и соблазняющие мужчин с наступлением сумерек. Они нисколько не привлекли нашего внимания, поэтому вскоре воротились назад.

Сравнение с лисами-оборотнями исходит из древних фольклорных представлений о лисах, которые превращаются в прекрасных дев для того, чтобы соблазнить богатого мужчину, выйти за него замуж и зажить по-человечески. Лиса была общепринятым символом обмана и вымогательства, и ее образ автор увидел в женщинах-асоби, незамедлительно явившихся в надежде на заработок.

Критику асоби и танцовщиц сирабёси можно увидеть в сборнике сэцува «Дзоку кодзидан», составленном в 1219 году, где приводится жалоба на танец сирабёси могущественного придворного Фудзивары Моронаги (1138–1192), который одно время занимал пост первого министра:

Старик изгоняет дух из лисицы-оборотня

Гравюра Утагавы Куниёси. Около 1850 г.

The Minneapolis Institute of Art (Public Domain)

Министр, выполнявший распоряжения в храме Мёоин, заявил: «В Китае принято смотреть на танцы и слушать музыку, чтобы узнать, хорошо ли управляется страна или же в ней царят беспорядки. В нашем обществе есть танец под названием сирабёси. Его музыка написана в тональности сё – в одной из пяти тональностей. И именно она как раз указывает на то, что страна разорена. Что же до манеры исполнения, то танцоры только и делают, что снуют взад-вперед или стоят, уставившись в небо. Считается, что этот стиль вышел за пределы допустимого и танец неприятен, как и песни, и лица танцоров».

Старые стереотипы в отношении асоби разрушает анонимный путешественник, описавший свои впечатления от пребывания на станции отдыха в провинции Сагами в 1223 году в путевом дневнике «Кайдоки»:

Проходя через станцию отдыха Сэкимото, мы обнаружили, что люди, жившие в домах вдоль дороги, сдали свои комнаты в аренду путникам, а асоби примостились там же у окон, распевали песенки, удерживали гостей и делили с ними ложе. ‹…› Они потакают желаниям прохожих ради заработка.

Настоящий брак – это не ночь, проведенная в пурпурных спальнях, увешанных изумрудными занавесками, а счастливая жизнь в грубой соломенной хижине с дверью из тростника.

И тем не менее флер романтики, который окутывал асоби с самого начала их появления в хэйанскую эпоху, не покидал их и позже. Литература, письменные источники и документы разных эпох сохраняют впечатления людей при виде их приятной внешности, не говоря уже об искусстве пения и музицирования. Несмотря на то что отношение ко всем занятиям, связанным с развлечением и увеселением публики, было несколько презрительным, профессию асоби невозможно отнести к категории низших профессий хинин.

При самураях асоби становятся их верными подругами, готовыми на самопожертвование во имя своего мужчины. Определенная свобода и независимость, в отличие от замужних женщин, придавала им особый шарм, которому могли позавидовать приличные дамы. Воспетые в стихотворениях и дневниках сановников, они предстают перед нами как талантливые и искусные артистки, оставившие глубокий след в сердцах своих современников и в духовной культуре Японии.

Вечеринка в публичном доме

Рисунок неизвестного автора. Около 1625 г.

The Metropolitan Museum of Art, New York (Public Domain)