Читать книгу "Булгаков. Воланд вчера, сегодня, завтра"

Но не в этом дело. У террора нет причины. Когда человека берут, то его берут не за что-то, его берут для чего-то. Квартиру надо освободить – так не берут, а кладут под трамвай просто. Правда, там делается уж совсем абсурдный шаг, еще зачем-то вызывают дядюшку Поплавского, которого затем с помощью курицы изгоняют. Но проблема-то вся в том, что у Воланда нет причины, ему не за что убивать Берлиоза, ему нужна квартира № 50 и больше ничего.

Когда мы говорим об этом трагическом парадоксе романа, о том, что сила вызывает любовь, о том, что власть вызывает преклонение, мы сталкиваемся с самым распространенным советским мифом, отзвуки которого можно найти во всей решительно советской литературе. И в предпоследнем русском символистском романе "Мастер и Маргарита", где власть так аппетитно, так убедительно разоблачает и арестовывает своих врагов. Посмотрите, в романе масса арестов или отправок в психушку, и все они вызывают у нас глубокое моральное удовлетворение – так им, дуракам, и надо. И в последнем символистском русском романе, в "Докторе Живаго", где носителем этой обаятельной власти является… Евграф. Евграф – понятная совершенно фигура, в которой Наталья Иванова даже усматривает некоторые параллели со Сталиным на том основании, что Евграф тоже рябой и носит доху. Я думаю, все-таки это некоторая чрезмерность. Но имя Евграфа – в символистском романе Пастернака все очень прозрачно – означает благопишущий, охрана и защита пишущего, блаженство пишущего. И естественно, что о такой властной силе охраняющего мечтал Пастернак, и эту мечту очень точно ущучила в нем Надежда Мандельштам, которая, впрочем, в своей главе о чуде – она так и называется "Чудо" – говорит о таком же внезапном помягчении Сталина, которое спасло Мандельштаму еще 4 года.

Как ни ужасно, все люди этого времени видят во власти источник непрерывного зла, иногда случайно творящего благо. И самое страшное, что этот миф дожил до 1972 года, когда братья Стругацкие взялись за его разоблачение. Взялись, еще сами не понимая, что у них получается. И эпиграф из "Пикника на обочине": "Ты должен сделать добро из зла, потому что больше его не из чего сделать", – оруэлловский этот эпиграф знаменитый – он всем ходом повести опровергается. Мы прекрасно понимаем, что в тот момент, когда Рэдрик Шухарт отправил Арчи на смерть, отправил его в мясорубку, и она выжала из него эти черные кляксы, сразу его мечта о счастье для всех кончилась. Золотой Шар его обманет, как обманет его вся зона, потому что вся зона есть одна великая обманка. Иначе мы бы жили в другом мире после этого.

Тем не менее даже у Стругацких чрезвычайно силен соблазн: да, можно пойти на все ради всеобщего счастья, да, из зла можно сделать добро, да, зло бывает иногда неотразимо обаятельно и очень хорошо. И более того, с этой мыслью живет и Андрей Воронин, эта мысль проскальзывает у многих других любимых героев. Нужно было много еще прожить, чтобы в «Отягощенных злом», последнем романе Стругацких, явственно появился Иешуа Га-Ноцри, но прошедший уже через многие испытания. Нужно было, чтобы прошло еще 20 лет, чтобы в последнем романе эта практика "добро из зла" была решительным образом осуждена.

Но посмотрите, мы и сейчас ведь верим в то, что зло может быть хорошо и полезно. Булгаков-то верит в это просто свято, это для него естественная вещь. Ему многие пишущие о романе совершенно справедливо показывают, что ведь Пилат на самом деле не просто удавшийся герой – это один из любимых героев. Невозможно читать без восхищения тот эпизод, когда Пилат разговаривает с Афранием. Мы можем ненавидеть тайную полицию в любом ее проявлении, но на самом деле, конечно, в самом тексте Булгакова невероятно обаятельны оба эти героя. Подробно все это разобрано в замечательной книге Кирилла Еськова «Евангелие от Афрания», где доказано, что вообще все происходящее в романе – дело рук Афрания, потому что только тайная полиция могла заплести весь этот узел. Написанный от противного, очень провокативный роман, содержащий пародийный издевательский гимн тайной полиции, где сам Пилат предстает пешкой в руках Афрания. Но давайте вспомним, какое наслаждение – просто перечитывать этот чудесный диалог, когда Пилат настойчиво наклоняется к Афранию и произносит: «Говорю вам – его сегодня убьют». Тут, наконец, Афраний понимает, что перед ним не прогноз, не предикция, не предсказание, а в некотором смысле команда. «Как же его убьют?» – " Ну, пойдет куда-нибудь… " – "Он стар вообще? " – «Нет, он молодой человек» – «Ну, так он пойдет на свидание, и его убьют». И действительно, его немедленно убивают. И более того, когда Афраний говорит: «Виноват, прокуратор, я не исполнил вашего поручения…», Пилат отвечает: «Не наказания вы достойны, а величайшей хвалы, Афраний. Вы – человек, который вообще не делает ошибок». Происходит передача перстня. Как не любить Пилата в эту минуту? Мы же так злорадствуем, нам так приятно, когда на наших глазах происходит расправа со злом.

Но вот в этом же весь и ужас, что роман Булгакова – это аппетитный роман о расправах, это роман о тех, кто заслуживает расправы, роман о тех, кто недостоин бы пятнать собою на самом деле лицо земли. Что, Варенуха достоин? Лиходеев достоин? Да это же счастье большое, когда одного пенделем оправляют из Москвы в Ялту, другого арестовывают, третьего подводят под сумасшедший дом. И Булгаков с восторженным, мстительным чувством пишет сцену разгрома квартиры Латунского, который на самом деле Литовский. В этом есть блаженство – когда твоя жена, да еще в голом виде, ломает там рояль и расшибает о стену безделушки, после чего устраивает потоп.

Написать это можно. И это всегда ужасно заразительно, более того, Булгаков и после романа продолжает верить в неотразимое обаяние властного зла. Появляется пьеса "Батум", одним из вариантов названия которой тоже является "Мастер", потому что мастер здесь еще и мастер цеха, руководитель кружка.

И только, думаю, в конце своей жизни, после запрета "Батума", после какого-то расторжения тайного договора с силами зла Булгаков понимает, что сделать добро из зла невозможно.

В романе есть замечательная фраза: «Никогда ничего не просите у того, кто сильнее вас: придут и сами все дадут». Но думаю, что Булгаков рано или поздно дописал бы: «Но и тогда не берите». Потому что там есть один эпизод, которому недостает логического завершения. Это когда Мастер и Маргарита, попавшие не в свет, но в покой, идут по дорожке к их будущему дому, где их ждет, по-моему, невероятно скучная жизнь. И на подходе к этому дому хорошо бы они, как в сказке Шарова про мальчика-одуванчика, увидели бы только черепки и пепел, потому что Воланд не из тех, кто выполняет свои обещания. Воланд – великий обманщик. И тот, кто пошел за ним, рано или поздно окажется среди черепков и пепла.

Что говорить, в российской космогонии, в советской космогонии, где господствовал долгое время принцип отрицательной селекции, где все наиболее отвратительное имело преимущественное право быть, raison d'être такой своего рода – в этой космогонии очень удобно, очень легко представить себе, как торжествующее зло приносит пользу.

Ну чего возиться с этим миром? Дьявола не зря называют "князем мира сего". Мир должен находиться у него в управлении, потому что кому еще возиться-то? Кто-то должен делать черную работу. Не Левий же Матвей будет ее делать, в самом-то деле? Пусть ее делает старый софист. Этот мир ничего не заслуживает, кроме дьявола, – это хорошая, высокомерная, удобная интеллигентская позиция, присущая Булгакову в высшей степени, это читается во всей его ранней прозе.

Действительно, на взгляд врача, с этим миром ничего особенно не надо делать, надо его резать, держать в узде, спасать жестокими хирургическими методами. И в этом смысле все мы сегодня с такой охотой готовы повторять за Гершензоном – и эта мысль не только Гершензону присуща, за всеми «Вехами»: благословить эту власть, потому что иначе нас сожрет хаос. Да, эта власть жестока, да эта власть воровата, да, эта власть отвратительна, но пусть лучше будет она и порядок, потому что тогда и искусству есть место, а если она поощряет искусство и спасает Музей личных коллекций, то и дай Бог ей здоровья. А может быть, она сейчас из Эрмитажа заберет Матисса, и совсем станет хорошо в Москве.

Так вот, эта мысль о благотворности любых вертикалей и о благотворности любого зла, ну, в разовых дозах, эта высокомерная мысль о том, что нам помогает таинственная сила, она должна, наконец, кончиться. Мы должны наконец понять, что то добро, которое получается из этого зла, ничем по сути и по природе своей не отличается от Афрания, не отличается от тайной полиции. Тайная полиция, будь она самой высокообразованной, самой просвещенной и самой обаятельной (правда, обаяние ее зависит во многом от степени ее вседозволенности), какова бы она ни была, у нее только одна цель и ничего другого она не умеет – она изобретательно мучает людей. И если иногда в ее лапы попадают наши враги, а у нас много врагов, что поделать, то это не повод оправдывать тайную полицию.

Больше того, тайная полиция устроена так, что начинает она всегда с противных, ведь в сущности весь большой террор в России начался с разгрома РАППа, отвратительной организации, безусловно. Точно так же маленький "большой террор", который мы переживаем сейчас, начался с разгрома НТВ. Отвратительного канала? Безусловно! Аркадий Мамонтов – его типичнейший воспитанник, Боря Корчевников – его любимое порождение. Но повод ли это аплодировать?

И вот об этом-то я как раз и писал в 2000 году, когда мне так усердно приписывали одобрение этих действий. Ничего не поделаешь, нам самим придется разбираться с нашими врагами. Потому что когда власть с грацией бегемота вламывается в эту посудную лавку, это всегда кончается только массовым уничтожением и ничем другим.

Нет той власти, которая могла бы решить экзистенциальные проблемы. Нет того зла, которое могло бы превратиться в добро, нет того Воланда и того Пилата, которые могли бы спасти Мастера. И вот эта мысль, тайная мысль, которая все чаще меня тревожит при чтении романа, думаю, скоро станет очевидной для всех.

Советский Союз был сильным, очаровательным, неотразимо-притягательным злом. Притягательность этого зла сохранилась. В Советском Союзе был свой Иешуа Га-Ноцри. Он был там возможен. Они были многочисленны. Они могли там появиться. Но сегодня возобладало то, что в Советском Союзе было наиболее отвратительно: культ беспредельщины, культ вседозволенности, культ победы потому, что она победила. Ну, как, скажем, совершенно по-булгаковски пишет Ульяна Скойбеда: "Мы отличаемся от нацистской Германии по праву победителя". Да нет же! Во-первых, вы уже ничем не отличаетесь, хочется ответить ей, по большому счету. Нет, проблема не в этом. Проблема в том, что право победителя не есть право. Это победители мы потому, что мы были лучше во всех отношениях. А вовсе не потому, что силой оружия или массой тел сумели завалить путь для этого монстра. Вот то, что никакого победителя, кроме победителя нравственного, быть не может – это мысль, которой нет в булгаковском романе, мысль, которая абсолютно отсутствует у него, но думаю, что эта мысль появилась бы, доведи Булгаков работу над романом до конца.

Безусловно, книга перед нами чрезвычайно значительная. Обратим внимание на то, что любовь, столь часто описанная, столь прокламированная, в ней отсутствует. Мы не видим этой любви. Мы слышим разговоры о ней. Мы не видим в книге ни одного человека, вызывающего умиление, сострадание, настоящую жалость. Ни одной эмоции высокого порядка здесь нет. Мы слышим либо площадной грохот, либо площадной смех, либо видим абсолютно бутафорское величие Воланда, про которого, кстати говоря, сказал один, уж не буду называть его имени, крупный писатель: "Это не Воланд, это Гафт". И действительно здесь очень много величия актерского, картонного, позерского. Но, как говорила та же Матвеева: "Но чтоб до истин этих доискаться, не надо в преисподнюю спускаться".

"Мастер и Маргарита" – это роман о побеждающей все советской пошлости: о пошлости зла, о пошлости богемы, о пошлости всякого рода оправданий и всякого рода этических двусмысленностей. Но ничего, кроме пошлости, в этой книге, к сожалению, нет, хотя есть при этом (я говорю сейчас о материале) высочайшие образцы литературного стиля, который парит над этим страшным морем терроризированной России, иногда взмывая на невероятную высоту. Но, разумеется, не в таких чудовищно написанных сценах, как бал у сатаны, это просто очень плохо, никакой Мережковский не писал так аляповато, так грубо, так жирно, так не смешно – потому что остроты все затянуты страшно и не смешны… Ну, чего стоят фразы типа "Все смешалось в доме Облонских, как написал бы Лев Толстой", когда, как вы помните, все смешалось в глазах у Поплавского. И так далее. Множество там провалов вкусовых. И никто никогда не говорил о том, что Булгаков – писатель с хорошим вкусом.

Но иногда самой трагической стилистике этого романа удается прорваться в те невероятные сферы, которые и свидетельствуют о настоящем Боге. Правда, этого Бога в романе нет, но мы можем о нем догадаться. Мы можем вспомнить: "Тогда луна начинает неистовствовать, она обрушивает потоки света прямо на Ивана, она разбрызгивает свет во все стороны, в комнате начинается лунное наводнение, свет качается, поднимается выше, затопляет постель. Вот тогда и спит Иван Николаевич со счастливым лицом. Наутро он просыпается молчаливым, но совершенно спокойным и здоровым".

Вот мне хочется верить, что когда-нибудь и русская литература – и русская мысль – проснется спокойной и здоровой после одного из самых страшных своих соблазнов.

– Почему история «Мастера и Маргариты» трактуется как история великой любви? Ведь оба они довольно посредственные люди, особенно Маргарита. Что она такого сделала? Букву на панамке вышила и на скучном корпоративе помучилась. Там же нет никакой истории любви. Если на то пошло, то скорее показательна история второй пары героев – Пилата и Иешуа, конечно, не в гомосексуальном смысле. Между ними есть хотя бы диалог.

– И подпись в записке характерная, это написал один из очень известных критиков московских, я очень рад, что он почтил нас своим присутствием.

Есть сайт, на котором пародийно пересказывают классику, и надо узнать произведение. И вот там есть такое: "Ой, девочки, подошел ко мне какой-то странный, предложил крем для омоложения кожи, видимо, сетевая структура, пригласил на корпоратив, думаю сходить". (Смех в зале.) Действительно, похоже. Я могу возразить автору этой записки. Я, конечно, не такой глубокий специалист по Булгакову, как он, но возразить могу.

Маргарита, разумеется, очень сильно отличается от типичной романной мещанки. Там есть такая фраза, Коровьев говорит: "По установившейся традиции хозяйкой бала всегда является местная уроженка по имени Маргарита". Маргарита, конечно, ни по одному параметру не выдерживает сравнения с кроткой грешницей Гретхен, которая, кстати, как вы помните, все-таки добровольной смертью, отказом от бегства искупает свой грех. Одна из грешниц, прежде называвшаяся Гретхен, встречает Фауста в раю. Но Маргарита, хотя и этого сравнения не выдерживает, она, тем не менее, героиня совершенно замечательная, по крайней мере, по двум параметрам: во-первых, ей присуща изумительная смелость в абсолютно рабское время. Она единственная, про кого нельзя сказать, что трусость как-то ею владеет. Помните, даже Коровьев ей говорит: "Никогда и ничего не бойтесь, это неразумно". Но она и так ничего не боится. У нее сердце трепещет, когда она входит к Воланду, но она не боится его. Вот это удивительно. Замечательная смелость, дерзость: "Я хочу, чтобы мне вернули Мастера, моего любовника". Прекрасно звучит.

И второе. Все-таки милосердие, понимаете. Все-таки то, что она пожалела Фриду, все-таки то, что в законопаченные щели жилища сатаны это проникает. Маргарита, конечно, достойна этого. Мы же любим Маргариту. Вот это ужасно. Я согласен с Матвеевой, что женщина на метле никак не тянет на святую. Это большая булгаковская гнусность. Но обратите внимание, поскольку роман пишется для того, чтобы он был понят Сталиным, Маргарита абсолютно вписывается в типаж сталинской любимицы, советской кинозвезды.

Такая девочка-мальчик, такая Валентина Серова, вечно озорничающая, фривольная, готовая и на адюльтер, и на то, чтобы на балу у сатаны поработать хозяйкой. Ведь, собственно говоря, и Орлова, и Ладынина, и другие любимицы Сталин – они работали хозяйками на балу сатаны, они ничего другого не делали. Маргарита идеально вписывается в типаж советской кинозвезды. Именно такой она и сделана. Из-за чего она такой сделана? Наверно, не только для того, чтобы Елене Сергеевне было приятно. Наверное, для того, чтобы Сталину было приятно читать про эту женщину. Я же говорю: роман написан для узколобого читателя с примитивными взглядами с теологическим образованием.

– Могла ли у Булгакова быть другая жена?

– Была. И даже две. И Лаппа была, и Белозёрская была. Просто Елена Сергеевна лучше всего соответствует эпохе. Все крупные писатели этого времени либо влюблялись, либо женились на женщинах, которые выражали очень точно этот тип. Это Москва террора, ночная Москва 1930-х, в которой ночью одновременно арестовывают и пытают и при этом проходят роскошные балы типа буллитовского в Американском посольстве, ночных посиделок и капустников во МХАТе… Типа тех же посиделок с участием Сталина, где он пьет с актерами, расспрашивает их, напаивает их водкой вусмерть. Актеру надо только рассчитать время, чтобы упасть, показывая тем величие вождя: вот вы перепили меня, товарищ Сталин, я падаю. Это очень любили они проделывать. Как раз тех ночных посиделок, во время которых Сталин спрашивает Эйзенштейна, Пудовкина и Александрова, чего им не хватает для полноценной работы: Эйзенштейну не хватает машины, Пудовкину – дачи, а Григорий Александров говорит: " У меня все есть, я хочу вашу книгу "Вопросы ленинизма" с автографом. Назавтра он получает книгу, машину и дачу.

– Нравится ли Вам «Театральный роман»?

– Нет. Незаконченная книга и очень желчная.

– Вопрос школьного учителя литературы. Мои старшеклассники категорически не признают в Иешуа и Мастере главных героев. Почему?

– Совершенно правы ваши старшеклассники. Главные герои книги – это Понтий Пилат и Воланд. А Мастер и Иешуа – это те цели, те объекты, на которые им пытается указать Булгаков: храни Художника и защити святого. Они есть у тебя обязательно, они всегда есть в твоем тоталитарном режиме. Не трогай их, не надо их распинать, при этом защити, пожалуйста, Мастера, потому что только с Мастером твое правление останется в истории. А уж мы тебя напишем, дорогой ты наш. Это очень чувствуется, к сожалению.

Конечно, в адресате романа и в послании, обращенном к нему, есть известное благородство. Как в замечательной пьесе Татьяны Гнедич: разрушьте город, но храните прекрасное, храните прекрасное! Такая мистерия про Ленинград. Помните замечательный рассказ Вячеслава Рыбакова "Носитель культуры"? Когда крысы захватывают город, а пианист умоляет: "Не убивайте меня, я – носитель культуры". Вот, собственно, весь вой, весь вопль Булгакова в этом романе: ты только вот нас не трогай, а уж мы тебя полюбим! Это не формулируется внятно, но это чувствуется. Это же письмо королю. Точно так же, как каждая пьеса Мольера – письмо королю. Как "Тартюф" – письмо королю. Ты этих ханжей-то топи как угодно, а там сияй нам, Солнышко наше. Очень чувствуется.

И это не очень хорошая позиция, при всей ее этической привлекательности. Но, может быть, кто-то из современных российских писателей, если бы ему хватило таланта, мог бы написать роман, достучавшись до Путина. Мы же знаем примерно исходные данные, все мы знаем немножечко филологию, все мы понимаем, каков уровень его эстетических вкусов и предпочтений (довольно высокий, кстати) – вот написать роман о хорошем разведчике, который спасает детей, я думаю, кстати, что и сам "закон Димы Яковлева" не в последнюю очередь инспирирован под влиянием того эпизода, где Кэт с двумя младенцами… Он сам ощущает себя немножко этой женщиной, спасающей двух младенцев.

Это хорошая была бы задача – написать роман для Путина, роман, который был бы понят Путиным. Но только, я боюсь, вот бы что случилось: если бы этот роман был талантливо написан, он бы успел посеять столько зла, что никаким бы благом это не компенсировалось. И в довершение всего, глядишь, и Путин бы еще его не понял. Так всегда бывает. Для меня очень большая печаль, очень большая загадка в том, что мы не знаем, читал ли Сталин "Мастера и Маргариту". А Елена Сергеевна, если бы захотела, могла бы через Фадеева ему передать. И самое ужасное, что если бы он прочел этот роман, роман очень понятный любому дураку, – посмотрите, сколько дураков им бредит… Это не про нас, не про нас с вами я говорю! (Смех в зале) – роман был бы им понят, и он бы подумал: "Да все я пра-а-авильно дэлаю, товарищ Булгаков правильно панимал". Может быть, Булгаков это чувствовал.

– Распространяется ли проклятие Булгакова на лекции, помимо кино?

– Вот сегодня в ЦДЛ не работает ресторан. За сцену можно попасть только через сцену, неизвестно, сможем ли мы вообще отсюда выйти. А может, это не проклятие, может, это препятствие не затем, чтобы нас не пустить, а чтобы оградить. Конечно, я очень виноват перед всеми, кто ходит ради ресторана. Но ничего не поделаешь… А может, это и к лучшему… Сытое брюхо глухо, а у нас есть шанс задуматься. Хотя мне тоже очень неудобно, я так люблю тамошний лифт.

– По Вашему мнению, кто стоит за образами Азазелло, Коровьева и Бегемота?

– Тут к бабке не ходи: Паниковский, Балаганов и Козлевич. Это доказано подробно в книге "Мастер Гамбс и Маргарита", замечательной книге двух израильских исследователей, гениальных, на мой взгляд, во всяком случае, в этом аспекте. Проследить эту связь довольно легко, я не стал об этом говорить просто потому, что сравнения двух этих романов – "Золотого теленка" и "Мастера и Маргариты" – набило оскомину. Об этом даже Лимонов пишет в "Священных монстрах", и он далеко не первый, кто это делает.

Конечно, это история параллельная, совершенно очевидно. Конечно, Козлевич – Коровьев, они даже восходят к одному животному корню. Понятно совершенно, что Паниковский и Кот – это два трагифарсовых атрибута. Ну и Балаганов и Азазелло похожи даже внешне. Рыжие такие ребята. Очень понятная аналогия, и она-то лишний раз и доказывает второсортность некую булгаковского романа, потому что, во-первых, Ильф и Петров были раньше, во-вторых, у них смешнее и, в-третьих, у них это не имеет привкуса демонологии. Потому что, если свита нечистой силы обладает такой же пошлостью вкусов, как Паниковский, все время ждешь, что кот скажет: "Я уважаю вас, мессир, но… Но тем не менее вы – жалкая и ничтожная личность". Стилистика общения Воланда со свитой – это абсолютно один в один стилистика общения Бендера с этими ребятами. Других прототипов нет. Тем более, что атрибутом нечистой силы является и черный кот, и козел. Так что здесь это параллельно.

– В сравнении с советским периодом сейчас читают больше или меньше?

– Больше, но всякой ерунды. Больше читают Твиттер, которого не было в советское время. Значит, нам осталось писать так же кратко и емко, как Твиттер.

– Считаете ли вы все-таки Булгакова великим писателем?

– Считаю, конечно. Невеликий писатель не написал бы книги, которые оказали такое влияние на язык, на стиль, на речь. И у него масса гениальных текстов. И человек он был прекрасный. Я совершенно не хочу его принизить этой лекцией. Я просто хочу сказать, что роман, написанный для Сталина, не может быть хорошим романом. Вот и все.

– Существуют три редакции романа: Елены Сергеевны, Саакян, Яновской. Какая редакция вам ближе?

– Мне ближе та редакция, которая начинается словами: "Однажды весною в час небывало жаркого заката…" Вот здесь у меня другая. Не знаю какая, но она хуже. Мне нравится та редакция, которая была в однотомнике 73-го года. Чья она, я точно не скажу.

– В процессе написания диссертации насчитала 15 версий того, кого считать главными героями книги, и все – серьезных ученых. А сколько дискуссий вокруг жанра… Многозначность – достоинство и отличительная черта хорошей книги. Только обязательная ли?

– Я говорил в лекции о "Войне и мире", что плохая книга развивается в одном плане, хорошая – в двух, замечательная – в трех, а гениальная – в четырех. Как "Война и мир", где есть план политический, личный, народный и метафизический. Вот в "Мастере" есть три таких плана: мистический, религиозный, не имеющий отношения к мистическому (история о Иешуа Га-Ноцри) и бытовой, сатирический. И у всех свои аналогии, во всех трех планах. Бездомный равен Левию Матвею, Мастер – Иешуа, Воланд – Пилат. Все это сопряжено и все это есть.

Но вот действительно важная проблема: многозначность романа не означает ли его эклектичности? Означает. В нем много лишнего. Это недоработанная книга. Вот Поплавский, например: непонятно совсем, зачем он нужен. Зачем было посылать ему телеграмму в Киев, чтобы тут же его прогнать? Некоторая избыточность ощущается даже в лучших сценах, таких, как, например, распознавание Варенухи Римским. Это гениально написано, но это из какого-то совсем другого жанра прилетело.

В общем, как правильно совершенно замечает Мирер, – я часто на него ссылаюсь, потому что его книга, наверное, лучшее, что о романе написано, – это эклектичное лоскутное одеяло, сшитое суровыми, железными, очень крепкими нитками. Оно действительно очень крепко сшито, но оно не перестает быть от этого менее эклектичным. У этого романа много выдающихся достоинств, но говорить о хорошем вкусе совершенно невозможно. Роман написан очень неровно.

– Из всех последних изданий изъята сцена знакомства Мастера и Маргариты с Алоизием Могарычем. Причем мне она кажется принципиально важной.

– Значит, Булгаков ее вычеркнул. Просто. В 40-м году. Поэтому она изъята. Но это глупость, конечно, потому что Алоизий Могарыч нужен, он является такой тенью Иуды в наших временах и дополняет сходство. Изъята она еще по одному соображению. Некоторое время Булгаков и Елена Сергеевна обвиняли Сергея Ермолинского в том, что он выведывал что-то у Булгакова, доносил на него, возможно, какие-то разговоры передавал. Когда в 1940 году, после смерти Булгакова, взяли Ермолинского, оказалось, что он абсолютно чист. По всем протоколам ясно, что он никогда не имел отношения к конторе и вообще был очень порядочным и, по-моему, высоконравственным человеком. Я очень его, честно говоря, чисто по-человечески люблю.

Довольно глупо было бы думать, что Алоизий Могарыч заслужил вот такое отношение. Но с другой стороны, согласитесь, без своего Иуды Мастер как-то неполноценен. Конечно, изымать эту сцену нельзя. Но наш долг помнить, что Ермолинский ни в чем не виноват.

– У вас есть теория, в соответствии с которой талантливые люди бывают разносторонне одаренными, гении же по сути своей однобоки. Вопрос: как быть с Гете, Маяковским, Лермонтовым, Волошиным? Или они все не гении?

– Ну, Волошин, Маяковский и Лермонтов были замечательными художниками, это верно. Маяковский даже, я думаю, художником по преимуществу. Я просто имею в виду то, что гений хорошо умеет делать то, что он один придумал, то, что он один изобрел. В остальных жанрах литературы он беспомощен как ребенок. Достаточно почитать сегодня теоретические трактаты Гете или даже "Вильгельма Мейстера", или "Вертера" даже перечитать, чтобы увидеть, насколько он велик в лирической поэзии и как все-таки слаб и привязан к эпохе в нравоучительной прозе. Насколько он велик в "Фаусте" и насколько он слаб в теоретических трактатах и иных воззрениях. Правда, ну невозможно читать "Вертера" и "Фауста" и поверить, что это написала одна рука. Хотя "Вертер" – по-своему замечательный роман.

Гений может очень хорошо уметь шить сапоги, как, например, Лев Толстой. Но я имел в виду просто то, что гений обычно очень хорошо делает то, что умеет только он, и очень слабо, даже плохо – то, что умеют все остальные. Я это вижу на примере Олеши. Потому что попытки Олеши писать традиционную прозу заканчивались трагедией. Когда он пишет нетрадиционную, он гений. Кстати говоря, это очень хорошо видно и на примере Булгакова. Когда он пишет роман о русской революции или фантастические повести о нэпе, получается гениально. Когда он пишет роман для Сталина, получается так себе. Потому что это книга с заданием. Иными словами, гений – это тот, кто не выносит ни малейшего заказа, ни малейшего насилия над собой.

Заметьте, как самоубийственно это звучит в моем случае. Но я утешаю себя тем, что я действительно пишу хорошие стихи, но читаю очень плохие лекции. Для моего самоуважения это как-то проще.

– Вы уже года два читаете лекции о писателях. Когда они кончатся, о чем будут лекции? О великих романах или о западных писателях?

– Во-первых, русские писатели не кончатся. Мы пока еще не брали… Вот сейчас мы будем читать лекцию об «Анне Карениной», о которой вообще до этого молчали. "Анна Каренина" как политический роман. Безусловно, я обязательно прочту о Лескове. Лекция будет о Мельникове-Печерском. Ну, господи, русских писателей столько… А скольких я советских еще не тронул… Про Александру Бруштейн я хочу лекцию прочитать, про которую не помнит никто. Про Сусанну Георгиевскую, например. Про каких-то гениев, о которых мы совершенно забыли, потому что мы ужасно богатые. Так что русские писатели – это как нефть, понимаете? Они не кончатся никогда.

– Не слишком ли мне легко из нашего времени судить Булгакова, который жил в то?

– Значит, во-первых, не слишком. Я не сказал бы, что легко дается моральное осуждение гения. Я понимаю, что я здесь в слабой позиции. А во-вторых, что для меня особенно важно, не надо думать, что сегодня легко, не надо думать, что сегодня все по-вегетариански. Все ровно так же страшно, как было тогда, потому что главная мысль непобедима: все верят в Воланда и надеются на Воланда. Уверяю вас, что противостоять Воланду, в каком бы обличье он ни появился, с мобильной он трубкой или с курительной, с такой он биографией или другой, это совершенно одно и то же. Вот выдавить из себя рабскую любовь к Воланду – это довольно достойная задача, и я надеюсь, что книга Булгакова послужат нам в ней надежным подспорьем.