Читать книгу "Школа жизни. Честная книга: любовь – друзья – учителя – жесть (сборник)"

– Стеееп! – позвал он Федорова.

– Чего? – с готовностью выглянул тот из-за вешалки.

– Дам сотню, если ты съешь дезодорант! – провозгласил Дэн.

Мы ахнули.

– Степа, не будь придурком! – сказала я. – Не вздумай жрать эту гадость.

Но у Степы уже загорелись глаза. Мы все с опаской смотрели на него. Степа открыл дезодорант, набрал побольше воздуха в легкие и откусил половину. И начал пережевывать. По лицу Дэна расползлась улыбка. Мы все надели куртки и вышли из школы.

Я ехала домой с каким-то тяжелым чувством. Как будто бы это я заставила Степу давиться дезодорантом. Как там говорил Стольников: если ты и не совершаешь зла, то ты ему потакаешь?..

Не знаю, что там в итоге было со Степой. Скорее всего, он просто выплюнул этот злосчастный дезодорант. Но кто-то сразу донес его маме, что Степа его съел. Мама примчалась с работы, а Степу дома не обнаружила. Он ушел куда-то гулять. Весь вечер она обзванивала больницы и морги, пока Степа не явился домой как ни в чем ни бывало.

На следующий день она столкнулась на улице с Дэном и Маратом, которые после школы вместе шли в магазин.

– Денис! Ты-то мне и нужен! – набросилась она на Стольникова. – У тебя вообще есть голова на плечах? Ты почему Степу заставляешь есть всякую гадость? Он под твоим дурным влиянием уже полгода! Совсем распоясался! Ты хоть чувствуешь себя виноватым?!

– Я?! – изумленно посмотрел на нее Дэн. – А разве я виноват, что вы его так плохо воспитали?

В феврале мама наконец решила перевести Степу в другую школу. В дневнике у него были редкие тройки на фоне вереницы двоек. Да и его взаимоотношения со Стольниковым Степиной маме, мягко говоря, не нравились. Уходил Степа прямо посреди недели и даже почему-то посреди дня. Он заглянул к нам на уроке геометрии – попрощаться.

– Ну что, ребята! – сказал он, поставив на пол свой кейс. – Ухожу я от вас…

– Давай-давай, вали уже, – рассмеялся Стольников.

Степа продолжал, не обращая внимания:

– Жалко вас оставлять. Но ничего, – Степа шмыгнул носом. – Даст бог – свидимся, – и направился к выходу.

Мы ответили ему дружным смехом.

– Ну чего же вы так? – укоризненно сказала Морозова, положив на стол кусок мела, когда за Степой закрылась дверь. – Человек с вами попрощаться пришел, а вы…

После неловкой паузы класс хором сказал:

– До свидания, Степа!

– Теперь-то уже чего? – махнула рукой Морозова и начала писать на доске условие задачи. – Он уже, наверное, из школы вышел.

В классе воцарилась мертвая тишина.

За этот эпизод мне стыдно до сих пор. После девятого класса я поступила в гуманитарный класс, а Стольников – в параллельный, физико-математический. Больше мы с ним не общались, а в одиннадцатом классе даже перестали здороваться. У Стольникова появился новый прихвостень, Толик. Он даже внешне напоминал Степу, и они ходили по школьным коридорам исключительно в обществе друг друга.

После школы Степа, по слухам, пошел учиться в Политех. А недавно Вова и Марат рассказали мне, что он уже давно вступил в КПРФ. И даже делает там какую-то партийную карьеру. Я нашла его страницу «ВКонтакте», и там действительно фотографии с каких-то коммунистических митингов и собраний. Степа в окружении молодежи в красных футболках. Степа с Зюгановым. Степа с Лимоновым…

Стольников же пошел учиться куда-то на программирование. А через несколько лет, говорят, пытался поступить на философский факультет. Но вроде бы не поступил.

Владимир Гуга
Мишка-таксист

В шестом классе отчим подарил ему кожаный пиджак, превративший Мишу в мужика. Так появилось это прозвище – «Таксист». Хотя раньше таксисты работали не в пиджаках, а в приталенных кожаных куртках. Эти куртки называли кожанками.

Я не забыл Мишу, как и остальных одноклассников из нашей московской школы № 531. Память на лица и пейзажи у меня отличная, чего не скажешь о способностях к запоминанию цифр. Наверно, благодаря этому скромному дару я и стал корреспондентом, а не топ-менеджером.

Пару месяцев назад я обнаружил Таксиста в переполненной электричке «Москва – Калуга I». Увидев его знакомое лицо, я согнулся и поднял воротник. Встречи с одноклассниками бессмысленны. Они ничего не дают, кроме недоумения: «Что это за чужой человек маячит перед глазами, и почему я с ним разговариваю?» Неприятный осадок остается после этих дурацких бесед.

– Вован! – крикнул Миша, когда я попытался проскользнуть мимо. – Здорово!

– Миха! Ты, что ли? – поддержал я спектакль. – Сколько лет, сколько зим? Какая встреча! Е-мое!

Двадцать пять лет. И двадцать пять зим. Вот сколько. Четверть века мы не виделись. Всего-то. Как получили аттестаты, так и разбежались.

Я сел между старушкой с длинным голым саженцем и дедом с огромной сумкой на колесиках. В вагоне пахло старостью. Говорливая электричка была под завязку забита возбужденными пенсионерами, слегка опьяневшими от приближающейся счастливой сельскохозяйственной поры.

«Тут есть некая закономерность, – подумал я. – Чем человек старше, тем его сильнее притягивает земля – всякие семена, удобрения, газета “Шесть соток”. А потом, когда земное притяжение доходит до предела, старик сам превращается в удобрение. Так устроен мир».

Таксист тоже выглядел как классический дачник, ладно скроенный из бодрого настроения, резиновых сапог, болоньевой куртки с олимпийским мишкой, пузатого рюкзака «Эверест».

После охов-ахов и взаимных похлопываний по спинам, медленно и тяжело, словно старый бульдозер по котловану, пополз наш разговор.

– Блин! Как оно, вообще? Как ты? Где ты?

– Журналист. А ты?

– Экономист, вот…

– А где?

– Вот, в одной совместной российско-германской компании. А ты?

– Я, так сказать, свободный художник. Подрабатываю там-сям…

Пока мы несли эту пустословицу, я наблюдал за необычной особенностью, торчащей из Таксиста, как штырь арматуры из треснутой бетонной плиты. Несмотря на общую рыхлость сорокалетнего московского семьянина, он обладал внутренней собранностью. Она проявлялась в жестком взгляде и подтянутых губах. Если бы не общий вид вялого предпенсионера, можно было бы предположить, что Миша-Таксист – ветеран войск специального назначения. Но чудес не бывает: либо мужик – спецназовец, либо дачный увалень в застиранных рейтузах. В Мише как-то единилось и первое, и второе.

Пришлось напрячь мозги и силой мысли вытащить Мишу из прошлого. Мне припомнилось, что он был обычным, ничем не примечательным подростком, тихим, серым, но почему-то… независимым. Последнее качество выглядело очень странно. Независимых подростков не существует. Это даже ежам понятно. Каждая нормальная школа живет по всемирному «закону силы». Если ты недостаточно силен, хитер и подл, значит, тебе надо жить под опекой родителей или под покровительством какого-нибудь головореза. Если ты силен, хитер и подл, значит, тебе следует хранить свой титул главаря банды, оберегая его от посягательств заговорщиков. Других вариантов существования в нормальной школе нет. Того, кто пытается, как Володя Ульянов, идти «своим путем», быстро заклевывают, а вернее, заплевывают. В прямом смысле: смачно харкнуть в спину мальчику, не имеющему покровителя, считается самым милым делом. Во всяком случае, этот ритуал был очень популярен в нашей с Таксистом школе. Реальный пацан считал, что жаловаться родителям западло, и старался отстоять свое положение собственными силами или опираясь на своего синьора. У Миши не было ни особых сил, ни покровителей с кастетом в кармане. Однако он умудрялся, не жалуясь родителям, обходить все острые углы политических игр школы, сохраняя при этом нейтралитет. Его никто не трогал, и он ни к кому не лез.

Как-то раз в туалете нас, троих шестиклассников, прижали ребята из восьмого «А», без пяти минут пэтэушники. Поводом для расправы стала симпатия Наташи М. к Паше М., моему вроде как приятелю. Прижали троих – Пашу, меня и Таксиста. Но последнего, смерив хмурым взглядом, отпустили. Почему? Непонятно.

– А… – криво ухмыльнулся влюбленный в Наташу восьмиклассник с железным зубом. – Таксист… Давай, вали отсюда. Быстро!

И Миша-Таксист отвалил, а нас с Павликом, как говорится, отмудохали. Его – за красивые глаза, а меня – за компанию. Первый же удар восьмиклассника с железным зубом сбил меня с ног. Боли не почувствовал. Лишь заметил, как выскочил его костистый кулак с наколотым крестиком на безымянном пальце, и – тут же звон в ушах, круговерть кафельных стен в глазах и блаженное состояние обморочного забытья.

Школьный туалет, как известно, тоже школа. Школа в школе. В нем жадные до открытий дети узнают гораздо больше, чем в классах. Туалет – это некий закрытый клуб. Здесь познают прелесть табака и даже алкоголя, рассматривают мутные порнографические фотки, устраивают кровавые поединки, списывают домашнее задание, завтракают толстыми бутербродами, играют на деньги в «трясучку», прячутся от директора. Не знаю, что происходило (происходит?) в туалете девочек. Полагаю, что примерно то же самое.

Маменькины сынки, чтобы не появляться в этом вонючем чистилище, перед школой ничего не ели и не пили. Для так называемых «домашних детей» в школьном туалете царила крайне враждебная среда.

Здесь не было кабинок. Зато на мокром полу торчали два украшенных ржавчиной унитаза. Вместо третьего унитаза из основания стены высовывалась канализационная труба, заткнутая уже окаменевшей половой тряпкой. Имелись две раковины. Одна с краном холодной воды, а вторая с обломком швабры, торчащим щетиной вверх. Подоконник был украшен сюжетами необузданной эротической фантасмагории и названиями хеви-металлических групп. Помню, что над унитазами нависали венчающие вертикальные трубы бачки. На одном болталась веревка, а на другом – чудом сохранившаяся цепочка с отшлифованной деревянной ручкой. Похожие круглые ручки мы вытачивали на токарных станках в школьной мастерской. Их потом приделывали к отверткам и напильникам. Однажды цепочка с унитаза куда-то исчезла, и наш больной на голову завхоз (всегда ходил в вязаной шапочке – и зимой, и летом) привязал вместо нее веревку.

Все это происходило в конце второго тысячелетия, а нынче, в начале третьего, мы ехали с Мишей-Таксистом по своим делам. Он – на семейную барщину, а я брать – интервью у директора московского завода, выкинутого из столицы за сто первый километр. Миша нес какую-то околесицу про армию, семью, сайт «Одноклассники», а я все пытался припомнить, по какой причине ему удалось оставаться независимым и неприкасаемым в нашей школьно-туалетной вакханалии. Любопытство подталкивало меня спросить гонца из прошлого: «Слушай, Михаил, скажи мне честно, почему тебя в школе никто не лупил, но при этом ты оставался одиночкой? Ты же не мог жаловаться отчиму. Это исключено».

К моей журналистской радости, лезть в потемки чужой души не пришлось. Тайна открылась сама, будто кто-то повернул невидимый ключ в двери между настоящим и прошлым. Когда наш пенсионерский веселый поезд подъехал к станции Нара, в вагон вошла кодла пьяных мужиков категории «кабан». Они встали в проходе и начали громко, в полный голос материться. Одна непосредственная старушка сказала:

– Ребята, хватит ругаться! Вы же не одни!

Ребята ей ответили:

– Глохни!

Таксист просунул руку за пазуху, сжал в кулаке спрятанный под курткой предмет, остекленел глазами и буркнул:

– Проблемы?

Хамы сразу скисли, замолчали, а потом вообще ушли из вагона. Вот так Миша и разоблачил себя. Мне стало все ясно.

Четверть века назад я и «Таксист» стояли в школьном туалете и курили бычки. За окном проклевывался март. Очень хотелось чего-нибудь натворить – подраться, облапать одноклассницу, разбить окно, выскочить из собственной кожи.

– Куртка у тебя – класс! – похвалил я его обнову, нарушив молчание.

– Сергей Юрьевич, мой отчим, подарил, – ответил Миша, – спасибо ему. Правда, он сказал, что мужику мало выглядеть мужчиной. Кроме пиджака ему еще полагается достоинство. Свое собственное. Отчим сказал, что рад бы помочь найти мое достоинство, но не знает, где оно, так как я не его сын. Вот, пришлось искать самому… Был бы у меня отец – помог.

– Нашел достоинство-то?

– Нашел… – вздохнул Миша и хлопнул себя по сердцу, – оно здесь. Очень удобная штука. Отлично лежит под пиджаком.

Таксист запустил руку за лацкан кожаного пиджака.

– Когда мне становится хреново или страшно, я сразу хватаюсь за него. И на душе легчает, страх исчезает. Вообще перестаешь бояться. Крутая штука – достоинство.

– Шутишь? У тебя там фотография прабабушки? – ухмыльнулся я.

Рука Таксиста молниеносно выскочила, и что-то со свистом мелькнуло над моей головой. Мгновение, и лампочка, торчащая из стены, с хлопком разлетелась на мелкие осколки. Я инстинктивно втянул голову в плечи. Зажмурился. Снова открыл глаза. Побелевший от напряжения кулак Миши сжимал деревянную ручку цепи, оторванной несколько месяцев назад от бачка унитаза. Она послушно покачивалась, будто продолжение руки Таксиста. Мне стало страшно.

– Отлично лежит под пиджаком, – повторил Миша. – И незаметно. Ручка очень удобная. Убить не убьешь, но если хлестануть по роже – мало не покажется. С достоинством жить гораздо приятнее. Никогда с ним не расстанусь.

Надежда Осипова
Екулька

Первая треть школьного моего детства протопала интересно и насыщенно по огромному яблоневому саду, где на одной из аллей скромно притулилось старенькое учебное зданьице бывшей церковной сторожки. Школьная библиотека за стенкой, да нас два десятка учеников населяли школьный филиал. Там на отшибе от людской суеты на воле мы постигали азы грамоты. Где-то примерно в четвертом классе к нам прибилась новая ученица – Валька Казанцева по прозвищу «Екулька».

С нами попервоначалу училась ее младшая сестра Катя – неприглядная, малорослая, тихая и застенчивая, малозаметная девочка, которая все время будто чего-то стыдилась. Валька была ее полной противоположностью. Буйный характер новенькой проявился с первых секунд знакомства. Она прямо на торжественной линейке за ехидненькое хихиканье отвесила подзатыльник нашему классному хулигану-двоечнику Саньке Куропаткину. От могутного удара Санька не удержался на ногах, юзом проехал метра два-три до щелястых ступенек крыльца, а потом пораженно вытаращился на Вальку. Молоденькая учительница, как и все мы, в неменьшем изумлении воззрилась на новенькую, только младшая сестренка ее отнеслась к происшедшему как к рядовому событию.

Заслуживал внимания не только вздорный Валькин нрав, но и потрясная ее внешность. Маленькая, несоразмерная туловищу черноволосая головка ее всегда находилась в работе: Валька-Екулька крутила ею направо-налево, неустанно выискивая потенциальных насмешников. Короткая мальчишеская стрижка не прикрывала оттопыренных ушей. Орлиный, с горбинкой нос грозно возвышался среди круглых с четким румянцем щек. Тонкая ниточка губ едва прикрывала здоровые белые зубы, а верхняя губа, кое-как стянутая до ноздрей синеватым послеоперационным шрамом, окончательно уродовала ее лицо. Смышленые, пронзительные, черные глаза Екульки положения не спасали. Всяк, впервые ее увидевший, долго не мог оторвать от нее ошеломленного взгляда.

Прозвище «Екулька» прилипло к девчонке с раннего возраста. Когда-то несколько поколений назад жила в деревне дурочка Акулина Стульникова. Память людская ничего не сохранила о ней, кроме имени. Давно уж на деревенском кладбище истлели ее косточки, а некоторые сельчане по глупости и по въевшейся привычке иногда прозывали в гневе или в припадке язвительного высокомерия представительниц женского пола за оплошность или какой-то физический недостаток Акульками. Так вышло и с Валентиной. «Акулька» в процессе тысячекратного использования трансформировалась в «Екульку», да так и повисло обидное прозвание пожизненно.

Валька, несмотря на всевозможные сопровождающие ее денно и нощно катаклизмы, старалась не унывать. Она каждую весну умудрялась внедриться в число второгодников. Нас она года на два-три превосходила по возрасту и по немалой доле бесшабашной храбрости, а потому уже через неделю весь класс крепенько держала в своем маленьком железном кулачке. Даже опытные учителя не могли с ней справиться, когда она доставалась им в виде переходящего вымпела. Про нашу зеленую учительницу Галину Васильевну, едва окончившую педучилище, и говорить было нечего: плакала от Валькиных проказ каждый день.

Сказать честно, сбагрить хулиганистую Екульку из школы намучившиеся учителя пытались многократно. Но все их попытки были безуспешными: Валька гранит знаний грызть не жаждала, но ходить в школу почему-то сильно любила. Администрация школы не раз направляла Валентину Александровну Казанцеву на комиссию в район на предмет проверки ее предполагаемой дебильности. Но Валентина Александровна мгновенно щелкала задачки про березы с яблоками и в расставляемые комиссией ловушки ни разу не попалась. Наоборот, она умудрялась расположить к себе суровых теть и дядь настолько, что те единодушно делали вывод: это учителя не хотят заниматься с девочкой – кстати, весьма способной.

Так и страдали учителя неповинно из года в год от Валькиного баловства. А наш класс к концу сентября не изучил ни одной новой темы, уроки непременно заканчивались разборками Галины Васильевны со строптивой ученицей. Через месяц, по правде, и мы втянулись в веселый просмотр даровых потех, уже нетерпеливо ожидая Валькины клоунские показы.

Когда вмешались в учебный процесс некоторые бдительные родители, то директор, не сумевший и на этот раз отлучить Вальку от школы, заменил желторотую учительницу тертой, бывалой Федосьей Григорьевной, уже год-два бывшей в контрах с Валькой. Сама Екулька от данных перемен лишь слегка присмирела, как хищник от хлыста знакомого дрессировщика. Шумные забавы периодически продолжались, но Валентина иногда терпела поражения: Федосья Григорьевна умела побеждать – ее педагогический опыт чувствовался. Иногда за шиворот вместе с партой она вытаскивала надоевшую ученицу в коридор или прямо на улицу, где та с превеликой охотой кормила птичек украденным из школьной столовки хлебом или играла до конца уроков с бездомным псом Куцым, приблудившимся с щенячьего возраста к школе.

– Что, Куцый, обижают тебя человеки? – ласково вопрошала Валька псину.

В отличие от людей животные Вальку крепко любили. Куцый начинал радостно повизгивать и вилять обрубком хвоста, считай, за километр до подхода Екульки. Завидев ее, он мчался навстречу, мгновенно проглатывал принесенный Валькой гостинец, а потом неотступно следовал за ней повсюду. По утрам при Валькином появлении дикие голуби, как по чьей– то команде, вспархивали с чердачного выступа и кружили над непокрытой зимой и летом головой Екульки, провожая ее до самого крыльца.

Еще Валька боготворила лошадей. Такая, прямо сказать, не девчоночья страсть совхозных конюхов умиляла, они Вальку за это уважали, а потому изредка давали ей прокатиться на каком-нибудь старом коньке. А иногда Екульке сказочно везло: ее на лошади направляли с поручением на другой конец села на ферму или на зерносклад, – то-то было ей радости! Но животных Валя берегла и никогда не позволяла себе показывать форс перед сельчанами: ехала чинно-благородно, как взрослый степенный мужик, не понукая лошадь понапрасну.

Подвижные игры на свежем воздухе были любимыми развлечениями Вальки. На уроках физкультуры учителя за все годы учебы никогда не стесняли нас рамками дисциплины, и мы с желанием играли не только в волейбол и баскетбол, но и лаптой не брезговали. Валька же Казанцева, если намечался пробег на лыжах, приходила вместе со школьным инвентарем только утром следующего дня: с присущим ей размахом каталась с горки до одури. А Федосья Григорьевна, используя короткое затишье, старалась впихнуть в наши головы как можно больше нового материала, поэтому мы Валькины физкультурные отлучки не любили и всячески препятствовали ее исчезновению из класса. А по болезни она ни дня не пропустила: ни простуда, ни прочая лихая зараза к ней никогда не приставала.

Ранней весной, когда шел ледоход, Валька пропадала на неделю: любила кататься на льдинах. Что привлекало ее к этому смертельно опасному занятию, сказать трудно. Просто, думаю, она относилась к породе адреналинщиков. По моему разумению, обычная жизнь для подобного склада людей слишком уныла и безвкусна, как несоленая еда.

Вот Вальку и тянуло в ледоход проехаться на льдине. Уговоры родителей давным-давно не помогали, а запоры не удерживали дома: в ледоход она дни и ночи проводила у грозно ревущей, крушащей грязные льдины речки. Даже когда сваливалась в ледяную воду, то просушивала свой серый в едва заметную от истертости полоску пиджак с отцовского плеча и отогревалась у костра.

Нагоровку, где жила Валька, с селом соединял подвесной мост, построенный с незапамятных времен. Он был прикреплен стальными тросами к могучим просмоленным бревнам, вкопанным в берега. Длинный мост раскачивался от порывов ветра, отзывался скрипом на каждый шажок, трос вырывался из рук, а тоненькие досочки увиливали из-под ног. Ни один взрослый без опаски не проходил по нему. Кроме Вальки-Екульки. Та быстро пробегала по дощатому настилу, возвращалась на исходную позицию на берегу, потом дожидалась льдину побольше, запрыгивала на нее и каталась по бушующей реке, пока не свергалась со скользкого льда в гремящую мутную круговерть.

В ту нашу школьную весну после окончания ледохода умиротворенная Валька вновь возвратилась к обычной жизни. И сразу занялась следствием: куда-то пропал Куцый. К ночи нашла мертвого пса за огородами. Не обращая внимания на идущий от останков запах, закопала его, а на утро следующего дня устроила в школе разборку. Еще до занятий, задолго до прихода учительницы в класс, вездесущий Санька Куропаткин под пыткой выдал виновных. Ими оказались четверо семиклассников: они затравили, закидали Куцего камнями, а потом добили палками.

Валька-Екулька про месть на холодную голову ничего не слыхивала, поэтому откладывать столь важное дело в долгий ящик не стала: на большой перемене всех четверых выловила и отдубасила по мере своих сил и возможностей. Рассказывали, что била она мальчишек со слепой яростью и не меньшим усердием, чем они Куцего: один уполз под крыльцо, двое смогли убежать через окно, выпрыгнув со второго этажа, а четвертый со свернутой челюстью оказался в больнице. Валентину за инцидент с дракой с огромной радостью на педсовете единодушно исключили из школы в тот же день. Никому из учителей и в голову не пришло доискиваться до причины столь жестокого поступка. Екулькины кровоподтеки и ссадины подсчитывать никто не собирался, зализала она сама свои раны, зажили ее синяки и ссадины быстро, как на собаке.

У нас в классе Вальку откровенно жалели, понимали справедливость ее возмездия. Больше таких учеников на всем протяжении нашего обучения нам не встречалось. Валька была наподобие сурового природного явления, вроде смерча или урагана, мощного, порой немилосердного, но неотвратимого. Она дралась за восстановление правды, защищала справедливость с позиции собственного восприятия. Во всяком случае, уж копейки у малышей, выданные родителями на завтраки, никогда не отнимала, не водилось за ней подобного.

Екулька, промаявшись без дела в деревне, другой весной уехала куда-то к родне в западную часть страны. Спустя месяц по селу прошла молва, что Вальку посадили в тюрьму. Доподлинно никто не знал причину ее заключения, на суде из семьи никого не было, поэтому существующие гипотезы распались достаточно быстро. Она вернулась домой через три года. Но это была уже другая Валька: со злобным блеском в глазах, с пригнутой бритой головой, в черном мужском костюме. Как в насмешку, из-под пиджака дерзко выпирала ее роскошная тугая грудь, словно природа спохватилась, решила загладить собственную невнимательность и наградить нелюбимое свое дитя этим подарком.

Появление в деревне Валентины семья Казанцевых расценила как позор и живо сбагрила ее обратно в неизвестность, где она и пропала в неравной борьбе с «человеками».