Читать книгу "Школа жизни. Честная книга: любовь – друзья – учителя – жесть (сборник)"

Дом. Иду к холодильнику. Меня окликает папа, просит подойти к телевизору. Там в новостях показывают мой «второй дом». В сюжете говорят о том, что гражданский муж директора школы, по совместительству учитель физкультуры, приторговывал героином, который расфасовывал в нашем кабинете химии. На заработанные таким способом деньги был построен кирпичный дом рядом со школой и гаражи, где стояло несколько иномарок. Это известие, конечно, сильно удивило меня. Но не шокировало: я ожидала чего-то подобного. Вот такой оказалась наша школа с «эстетическим» уклоном. Нельзя сказать, что наш район был криминализированным, но к виду шприцов с кровью под окнами студенческого общежития я привыкла.

На следующий день директор появилась в школе с сине-зеленым лицом. Ее отстранили от должности. Пришедшая ей на смену директор буквально через пару месяцев стала говорить, что наша школа сама лучшая в районе, стала победителем в конкурсе «Школа России» и т. д. Учителя ей поддакивали. Конечно, «ложь во спасение» иногда является верной тактикой, но тут уж явно был перебор. За кого они принимали учеников? Совсем за безмозглых существ? Причем в это время умер от передозировки наркотиков один из бывших учеников школы (ушел после девятого класса, а через год умер).

Однажды директор собрала старшеклассников на общее собрание-прессинг. Накануне вечером во время дискотеки кто-то засунул на четвертом этаже бутылку в унитаз, и к утру затопило всю школу. Директор толкала нравственную речь, а я не слушала ее и думала о чем-то своем. Вдруг она сказала: «Я по глазам вижу, кто это сделал». И посмотрела на меня. К слову сказать, несколько лет назад директор-2 трагически погибла: не знаю, умышленно или в состоянии аффекта, но бросилась под поезд.

Однажды после очередной пафосной речи новоиспеченного директора я решила, что вытащить себя из этой ямы под названием «школа» смогу только сама. Я начала строить «лестницу»: выходила за пределы школы, больше общалась с людьми, выражала свои мысли на бумаге, начала увлекаться рок-музыкой. В итоге окончила школу с серебряной медалью. Сегодня я вполне состоявшийся человек: получила высшее, к слову сказать, педагогическое образование, работаю заведующей отделом одной из библиотек города. Когда меня спрашивают, почему не работаю по специальности, пытаюсь одной фразой описать то, о чем здесь рассказала. Получается примерно так: «Да я школу не люблю. Саму атмосферу». Тогда собеседники считают своим долгом спросить с укором: «А зачем тогда поступала в педагогический?» Отвечу сразу: обучение в педагогическом вузе для меня из разряда «пути Господни неисповедимы», и рассказывать об этом можно долго. Если бы мне в классе восьмом-девятом сказали, что я буду учиться на педагога, я бы назвала этого человека сумасшедшим. Но я ни разу не пожалела о своем образовании, оно помогает мне в профессиональной жизни каждую минуту. И именно в вузе я встретила настоящих вдохновляющих Учителей, тех, кем восхищаюсь и кого всем сердцем люблю.

А по роду своей деятельности я очень часто общаюсь со школьниками и студентами, учителями, веду мероприятия, провожу мастер-классы, читаю лекции, занимаюсь также репетиторством. Вижу разных учителей. Встречаются и типажи, описанные здесь. Стараюсь жалеть их, ведь это несчастные в душе люди, возможно, не нашедшие себя в жизни и теперь мстящие за это окружающим. Я стала сильнее ценить и уважать гармоничных людей, несущих свет и искренне любящих свое дело. И счастлива, что такие люди есть.

Иногда смотрю на встречи выпускников поколения моих родителей, и чуть моложе их, и чуть постарше. Вижу, как искренне люди радуются возможности встретиться, готовятся, ездят к учителям. Завидую им белой завистью, и такая тоска сжимает в этот момент сердце от мысли, что для нашего поколения это скорее исключение, нежели правило.

Андрей Славин
Школа закончилась, да и ладно!

Я никогда не ностальгировал по школе, ибо благодаря ей твердо усвоил, что процесс обучения не может быть интересным, как и прочая «обязаловка» в жизни. Поэтому самая любимая из школьных фотографий – выпускная на ступенях нашей ногинской школы № 6. Настолько твердо все отложилось, что, много лет спустя, придя работать в госструктуру, ответственную за образование, я искренне удивлялся, что, оказывается, есть школы, где учиться интересно. И где учителя с удовольствием работают, а не несут тяжкий крест.

1 сентября 1970 года я пошел в первый класс в польском костюме в тонкую полоску, добытом родителями в магазине «для своих». На сером (буквально) фоне одноклассников в стандартной школьной униформе это явно был «неформат». Впрочем, про дресс-код тогда и я сам, да и мало кто знал, поэтому стильный пиджак с брюками воспринимался мной просто как элемент образовательного процесса. Зато моя первая учительница отнеслась к этому более чем серьезно. Оценив ситуацию, она по-своему создала гармонию в классе, поместив меня на первую парту среднего ряда. А для пущего визуального эффекта определила в пару прекрасную светловолосую девочку с огромными серыми глазами. Такие бывают только в первом классе. Создав такую «красоту», педагогу можно было не волноваться за нужный эффект для входящего в класс школьного и не только начальства.

Благодаря костюму я неожиданно стал «голосом» класса и даже школы и декламировал в нем стихи на торжественных мероприятиях. Изо всей череды запомнился День милиции, когда мне, вместе с другими школьниками, подарили почему-то голубого пластмассового ежика в милицейской фуражке. Такого необычного зверя я ни до, ни после не встречал ни разу. Тем более в фуражке.

В конце концов я настолько проникся важностью миссии чтеца, что сам написал стихи на тему парада на Красной площади и предложил учителям в качестве следующего выступления перед съездом районных партработников. Однако не нашел среди них понимания и даже вскоре был вообще отлучен от сцены. А костюм продержался на мне полтора учебных года, после чего был отдан соседу-первокласснику на вырост.

* * *

Я был настолько поражен соседкой по парте, что начал старательно учиться, чтобы ей понравиться. Было к чему стремиться: пока мы рисовали кружочки, палочки, яблочки и вишенки, ее тетрадь была недостижимым образцом. Зато когда начались диктанты, пришли в действие «законы блондинки», и ее прекрасная голова во время урока «прописалась» в моей тетради. Все автоматом списывалось, а чувства наши рушились на глазах. Да простят меня читающие, но после бесконечных замечаний классной и внутренних терзаний я решился на эксперимент и в очередном диктанте сознательно сделал кучу ошибок. Даже по прошествии многих лет помнится слово «дойж» («дождь») и вариация на тему «побледнела». Первое было показательно осмеяно учительницей перед классом, про второе она рассказала только вызванным родителям, которые бледнели и краснели, слушая педагога.

* * *

Традиционное домашнее задание осенью: сделать пейзаж из природных материалов. Мне это дело нравилось: набрать в лесу веточек, листьев, мха, желудей, рябины и собирать из этого объемные картины на картоне. Но та красота была застывшей, а хотелось движения, драйва. Выход в итоге нашелся: в коробку из-под египетских духов был помещен найденный под старым пнем сонный ужик. Коробку я обклеил мхом, листьями и травой, но так, чтобы она могла открываться, и замаскировал под природную пещерку. За «оживший пейзаж» я заслуженно рассчитывал на бонусы от ботанички, поэтому в школу «домашку» нес аккуратно в руках, а в классе положил на подоконник на солнышко. Уж выполз раньше задуманного – на уроке математики, которую вела директор школы. Змейка успела прослушать только про числитель обыкновенной дроби, подняла голову, и тут ее заметила директор… Все закончилось, в общем, удачно, но змей с тех пор я не переношу.

* * *

Классе в седьмом до нас дошла информация, что если человека усыпить, надавив на определенные точки на теле, он в «отключке» досконально запоминает все услышанное. Дело казалось интересным, но рискованным. Первым решился человек, которого за не выученный наизусть кусок из «Дубровского» ждала годовая «пара» и вместо заслуженных каникул – жесткие домашние санкции. На перемене перед последней литературой группа товарищей прислонила Костю к двери класса и нажала в нужном месте туловища. И он действительно «отключился». Тело окружили и бережно поддерживали в вертикальном положении, дабы не вызвать подозрений у резвившихся в коридоре школьников. Времени на все про все было не больше десяти минут. Текст, «чтобы с выражением», заставили читать отличницу Киру. Увы, мы не успели, хотя держались до последнего – разошлись, когда грозная фигура учителя литературы была в трех метрах. К сожалению, никто из нас не запомнил, как выводить из транса. В итоге тело аккуратно сползло прямо к ногам заслуженного педагога СССР Марии Никаноровны Спицыной, а непутевая голова прилегла на остановившиеся учительские туфли. И тут произошло невероятное: от грозного марьиного рыка: «Это что такое?!» – Костя очнулся и, глядя на нее снизу, уверенно произнес: «Спокойно, Маша, я – Дубровский!»

* * *

Став пионером, я узнал, что нашей школьной пионервожатой почти пятьдесят. Несмотря на это, Елена Ефремовна профессионально отдавала пионерский салют и ловко маршировала на конкурсе «строя и песни». Поначалу в силу возраста я воспринимал все как данность и не удивлялся даме зрелых лет, носившейся по школе в пионерском галстуке и в пилотке. Немного удивляло поведение родителей на школьных праздниках, которые хихикали, а некоторые из них откровенно ржали, наблюдая за церемониями с участием нашего пионерского руководителя.

Она со всеми была на «ты». От этого руководство не только уважало и побаивалось ее, но иногда просто не знало, как себя вести. За какой-то надобностью Елена Ефремовна взяла меня в городской пионерский штаб. Уверенно войдя в кабинет начальника, она увидела на стене в одном ряду с обязательными портретами ильичей лирический пейзаж на деревенскую тему. «Почему у тебя развешана аполитичная чушь? Снять!» – грозно изрекла Елена. И несмотря на попытки хозяина кабинета объяснить, что это награда от подшефного совхоза за помощь в борьбе за урожай, пейзаж был снят и отправлен к штабному завхозу до лучших времен. И они пришли очень скоро: через месяц я с удивлением увидел пейзаж в школьной пионерской комнате. На мой немой вопрос пионервожатая ответила: «Ты что, не понял: пионерия должна быть гибкой!»

* * *

Лучшим пионерам по жребию раздали письма от сверстников из стран соцлагеря. Мне досталось письмо от девочки Елены из югославского города Нови-Сад. В нем, как полагается, была красивая открытка, краткое описание ее жизненного пути и приглашение дружить. Письмо было написано на русском языке с милыми грамматическими ошибками. Ответ я писал, наверное, недели две, стараясь, чтобы текст был содержательным и политически выдержанным, но при этом простым и понятным школьнице не из СССР. Каждый вариант проверялся на родителях. В итоге, по словам мамы, получился конспект статьи на тему нерушимой русско-югославской школьной дружбы.

Я отправил письмо и стал ждать. Месяца через три прямо с урока меня вызвали в кабинет директора. Когда я вошел, увидел следующую картину: на директорском столе лежала посылка, явно не нашенская, и на нее внимательно смотрело четыре пары глаз во главе с директорскими. Далее между мной и директором состоялся следующий диалог. «Видишь?!» – спросил директор. «Да, вижу посылку», – ответил я. «Тебе?!» – то ли спросил, то ли подтвердил он. «Нет?!» – на всякий случай ответил я. «Не ври?!» – в той же тональности сообщил директор. «Не вру?!» – поддержал его я. «Вскрывать?!» – он. «Угу», – уже безо всяких эмоций сказал я, так как все понял. В посылке оказалось банок 5 замечательных югославских консервов, несколько пачек печенья и вафель, пачка какой-то крупы, конфеты, сухофрукты, пачка жвачки, что-то еще и ручной вязки шерстяной шарф и носки. Сверху лежала открытка с трогательной надписью и тремя восклицательными знаками: «Андрэй, ето тебе!!!» Добрая девочка Елена по-своему поняла искреннее письмо советского пионера, но почему-то отправила ответ на адрес школы. «Ну как до этого можно было додуматься?! Тебя что, здесь не кормят?! Надо срочно сообщить родителям!» – хором вскричали учителя, когда в коробке ничего не осталось. Я молчал. Тогда директор спросил: «И что со всем этим делать?» – «Отдать в школьную столовую», – уверенно ответил я. «Верное решение, только забери письмо», – сказал директор. И, подумав, добавил: «…И шарф с носками». Дома я нашел самую красивую открытку, написал большими печатными буквами: «Спасибо, Элэна», – и отправил по уже знакомому адресу.

Первая любовь

Ирина Дементьева
Любовь с улицы Валентины Терешковой

Все мы переехали в новостройки, которые сегодня презрительно зовут «хрущобами», из старых развалюх и бараков. Под нашими окнами грохотал трамвай – и это никого не смущало, потому что казалось отличительным признаком городской цивилизации, а за трамвайной линией были гаражи и буйно цветущие по весне сады… Мы были детьми шестидесятых, жили в городе Горьком (хорошо, что ему вернули историческое название Нижний Новгород!) и были счастливы.

Здесь, в окружении кирпичных пятиэтажек, построили новую школу. Сначала наша улица называлась микрорайоном под каким-то номером, потом Зональной. А потом в космос полетела первая женщина-космонавт, и наша улица стала носить имя Валентины Терешковой. А детский клуб «по месту жительства» и магазин спорткульттоваров на первом этаже нашего дома получили название по ее радиопозывному – «Чайка». Надо ли говорить, что пионерской дружине школы № 11 тоже было присвоено имя Терешковой?..

Все малолетнее население нашего двора попало в один первый класс. Школа оказалась совершенно замечательным новым миром. Четыре этажа, белый кирпич стен (в отличие от строгого красного кирпича жилых домов), громадные окна, широкие коридоры – удивительный и неведомый мне до сих пор простор помещений, удивительные люди… Там даже завуч и директор носили необычные и странные имена – Диана Ивановна и Глафира Степановна (Береснева, почетный гражданин нашего города). Правда, первую нашу учительницу звали Анной Павловной (Кабанова), и это, несомненно, приближало ее к реальной жизни, но зато потом литературу у нас преподавала блестящая и ироничная Фелицата Павловна (Красильникова), у которой на все случаи жизни находилась цитата из классиков, а библиотекарем была Этта Михайловна (Афраймович)…

И еще в этом мире были красивые мальчики и девочки… Себя к таковым отнести не могу – я была толстушкой, к тому же пошла в первый класс в смешных круглых очках с заклеенным стеклом (ранняя любовь к чтению вышла мне боком) и с мышиными хвостиками вместо косичек – какая уж тут красота! Вот у других девочек были пышные косы и хорошенькие кудряшки, большие глаза и длинные ресницы…

Среди красивых мальчиков класса был Мишка Петров. Боюсь, его красоту никто, кроме меня, тогда не разглядел – при той скорости, с какой он двигался, смеялся, гримасничал, это было затруднительно… Были кроме него и другие шалуны в классе, но не такие веселые и дружелюбные. А с ним было как-то легко. Несмотря на то что он меня постоянно задирал – щипал исподтишка, толкал, дергал за косички, обзывал «очкариком» или «Тумба-Юхансоном» (это какой-то хоккеист, но ко мне относилась только первая часть его имени – тумба)… А еще Мишка очень много знал о животных и растениях, дома у него обитала всякая живность, он лучше нас всех умел различать деревья и всякие цветочки-травки – кажется, его отец был специалистом в этой области. И как же интересно было с этим мальчишкой разговаривать (когда он не кривлялся, конечно)! Я любила его тихо и тайно, как героиня подслушанной на взрослых семейных праздниках песенки Новеллы Матвеевой («Мне было довольно видеть тебя, встречать улыбку твою…»).

Главным местом нашего общения был двор. Этот маленький зеленый оазис мы сделали своими руками. Конечно, штакетник вокруг газонов, лавочки, лесенки и качели для малышей построил ЖЭК, но все жители и мы, дети, постоянно выходили на субботники – сажали деревья, кусты, цветы, убирали мусор и воевали с теми, кто мусорит.

Когда нас принимали в пионеры, то принимали не всех сразу, а порциями. Я в первый набор не попала из-за плохого поведения (не выполнила общественного поручения по шефству над первоклашками: почему-то их свободное время для занятий с «шефом» постоянно совпадало с моими уроками музыки), а Мишка – попал! Первый прием был самым торжественным – это было 22 апреля, в день рождения Ленина и день всесоюзного субботника. И вот после уроков Мишка вышел во двор на субботник в спортивном трико с отвисшими коленками, но при красном галстуке. С каким рвением он принялся за работу! Вынес из дома ведро и лопату, копал ямки для саженцев, что-то поддерживал, где-то поливал, его красный галстук мелькал то там, то тут… Бурный эмоциональный подъем причастности к какому-то великому общему делу не давал ему сидеть на месте…

А я (без красного галстука) топталась рядом, все делала невпопад и чувствовала себя чужой (на этом празднике жизни) и никому не нужной. Ситуация грозила перерасти в депрессию с тайными слезами… И мой товарищ, хоть и хлопал меня по плечу и пытался утешить – ну подумаешь, примут через неделю! – все же своей радости скрыть не мог, и от этого мне почему-то было грустно… В тот день я поняла, что даже близкие люди не обязаны надевать траур, если у тебя неприятности, а у них – радость. И это именно я должна засунуть свое недовольство в карман и не портить другим праздник…

К тому же моя последующая общественно-полезная деятельность все-таки принесла свои плоды – в пионеры меня приняли и даже выбрали звеньевой, а потом и председателем совета отряда…

Но главное тогда для меня было находиться там, где Мишка… Играть в его команде (зимой – в хоккей без коньков, а летом – в другие шумные игры: «вышибалы», «штандр-стоп», «калим-бам-ба»…), вместе петь всякие пионерские песни (у Мишки был хороший голос, но музыкой он не занимался), гулять в парке (в парк имени Ленинского комсомола мы ходили на маевки, как первые нижегородские марксисты, пекли картошку в костре, добывали березовый сок и первоцветы). А еще мы ходили на лыжах на Щелоковский хутор (это лесной массив в черте города, недалеко от нашей школы), катались с гор и бегали среди деревьев по многокилометровой лыжне… Там же мы потом играли в «Зарницу», соревновались в стрельбе и ориентировании… Спортивные успехи мне не очень давались, но я тянулась за Мишкой… А ему было важно доказать, что он крутой: «Вот смотри, председатель, какой у тебя звеньевой!» – говорил он, показывая мне очередную рукодельную ловушку или кормушку для птиц, скворечник или собственноручно сплетенную рыболовную снасть… Моя мама как-то сфотографировала нас: девочку с нотной папкой и мальчика с рогаткой – он учил меня ею пользоваться… Фотография, к сожалению, получилась размытой, нечеткой и в конце концов затерялась.

А потом мы повзрослели. Наши дороги разошлись – я переехала с улицы Терешковой, мы стали учиться в разных школах, поступили на разные факультеты университета, изредка сталкивались на общих студенческих мероприятиях, до меня иногда доходили известия о его житье-бытье… И я почти забыла свою детскую любовь.

Только этот двор последнее время все чаще мне снится. Во сне я возвращаюсь в наш оазис тепла, дружбы и любви, бегаю по траве, летаю над домами и клумбами, играю в мяч с моими одноклассниками, пою пионерские песни… И я счастлива, что рядом мой друг Мишка, а дома, на пятом этаже, вон за теми окнами меня ждут папа, мама, бабушка и полосатый кот Малыш…

Но вернуться в страну детства можно только во сне. А наяву… Школа по-прежнему белая и красивая, а улица Терешковой по-прежнему зеленая, посаженные нами акации и прочая растительность заполонили все свободное пространство. Машин стало больше: они не умещаются на пятачке перед домом. И еще – вокруг ни одного знакомого лица…

Светлана Дурягина
Две потери

В конце шестидесятых годов, когда мне исполнилось одиннадцать лет, родители, даже не поинтересовавшись, хочу ли я этого, увезли меня из маленького южного городка в небольшое вологодское село – родину отца.

Здесь все было другое: чужое и даже враждебное. Среди сверстниц, сплошь белокожих, белобрысых и голубоглазых, моя смуглая мордашка с карими глазами, видимо, слишком резко выделялась, привлекая чрезмерное внимание и одноклассников, и мальчишек постарше. Это очень раздражало одноклассниц, а также мой акающий говор, банты в косичках, белые гольфы и туфельки, потому, видимо, что они, как было принято в деревне, даже летом ходили в платках и в сапогах. Их ужасно смешило то, что ко всем старшим, и даже к своим родителям, я обращалась на «вы», читала толстенные книги и боялась коров.

Говорить мне с девчонками было решительно не о чем, поэтому очень скоро самыми близкими друзьями для меня стали живущие по соседству одноклассники Вовка и Ленчик. Несмотря на банты и белые гольфы, я быстро выучилась у них лазить по деревьям, свистеть в два пальца и гонять на велосипеде.

Вовкины родители были учителями, кроме него в семье росли еще три девочки – старшие сестры. Вероятно, поэтому он никогда не ругался матом, как другие мальчишки, не курил и носил костюм. Рослый, сероглазый, он наверняка нравился девчонкам, но я не помню, чтобы Вовка за кем-нибудь ухаживал.

Ленчик был девятым ребенком из двенадцати детей колхозного бригадира. Маленький, слегка косоглазый, не унывающий ни при каких обстоятельствах, он знал уйму смешных и страшных историй, ловил руками рыбу в реке, словно кошка, мог залезть куда угодно.

Эти двое частенько ходили с синяками, так как им приходилось вести рукопашные бои со старшими ребятами, которые весьма своеобразно оказывали мне знаки внимания: дергали за косички, выкручивали руки или устраивали в моем портфеле террариум, поселяя в нем лягушек и ящериц. Вовкина мама в разговорах с моей сокрушалась, что ее Володенька часто падает лицом на землю (так мой приятель объяснял ей происхождение фонарей то под левым, то под правым глазом). Родителей Ленчика ссадины и синяки на лице сына не волновали.

До четырнадцати лет мы были неразлучны: вместе ходили в школу и из нее, зимой катались на лыжах, летом качались на качелях, играли в казаков-разбойников, вечерами пекли на костре картошку и пели военные песни, учились ездить на Вовкином мопеде, бегали в кино, а в дождливую погоду я читала мальчишкам вслух свои любимые книги (у меня одной была отдельная комната с закрывающейся дверью). В этой самой комнате однажды, дурачась, Вовка ткнул меня своим выросшим до размеров пудовой гири кулачищем в живот и тут же, увидев, как я с выступившими на глазах слезами хватаю ртом воздух, рухнул передо мной на колени и, целуя мои прижатые к солнечному сплетению руки, испуганно стал просить: «Ну, тресни мне по глупой башке, вот увидишь – тебе полегчает!»

После этого случая дружеское рукоприкладство (например, щелбаны в мой лоб при проигрыше в шашки или шахматы) со стороны приятелей совершенно прекратились. Но разве я смогу забыть, как мои закадычные друзья, взяв меня в плен во время игры в казаков-разбойников, однажды устроили мне допрос с пыткой: Вовка пару раз хлестнул по моим голым ногам крапивой и, увидев, что я, сдержавшись изо всех сил, не заревела, окончательно вошел в роль закоренелого бандита и вдобавок укусил меня за палец. Тут уж слезы брызнули во все стороны, но опять не у меня, а у Ленчика, который, поразившись жестокости друга, кинулся на мою защиту. Они, пыхтя, катались по траве, а я, подвывая от боли в пальце, пыталась растащить их. Потом мы все трое стояли по колено в речке, остужая мои ошпаренные крапивой ноги, и придумывали, как объяснить Вовкиной маме, почему у его пиджака оторвался рукав.

Когда нам исполнилось по четырнадцать лет, у меня появился кавалер – наш участковый, парень лет двадцати. В клубе он настойчиво приглашал меня на танец, угощал конфетами, говорил какие-то глупости, а мои верные друзья мрачно смотрели на нас из какого-нибудь угла. Сами они никогда не приглашали меня танцевать и вообще не танцевали. Видимо, в этом возрасте танцы для них были глупейшим занятием, а я обожала подвигаться под музыку. Когда мой кавалер после танцев провожал меня домой, два моих приятеля на приличном расстоянии следовали за нами, как бы я ни ругалась с ними, требуя, чтобы они прекратили сопровождать меня повсюду. И всякий раз, как мой ухажер робко обнимал меня за плечи, позади раздавалось презрительное посвистыванье и невнятные угрозы. Вскоре кавалера моего куда-то откомандировали, Ленчик уехал учиться в ПТУ, а мы с Вовкой пошли в среднюю школу, которая находилась в восьми километрах от нашего села, в другом поселке. И тут я влюбилась.

Два раза в неделю (в понедельник и в субботу) мы ехали на попутках, а чаще топали пешком в поселок, который раскинулся по берегам довольно глубокой реки; через нее приходилось переправляться на пароме, чтобы попасть в школу. Народу на берегу всегда было много, особенно «скубентов», как называл школьников вечно пьяный паромщик. Пока ждали переправы, общались на всю катушку. Обязательно находился у кого-нибудь транзистор, настроенный на «Маяк», а то и гармошка или гитара. Тогда устраивались танцы, и всем было весело без вина.

Новая школа мне очень понравилась, хотя жизнь мою здесь с самого начала легкой назвать было нельзя. Учителя наши оказались замечательными людьми, все, кроме одного. Молодой физик Алексей Сергеевич произвел на женскую половину нашего с Вовкой нового класса неотразимое впечатление: атлетическая фигура, безукоризненный костюм, модный галстук, красивое кукольное лицо. Он был похож на артиста с обложки очень популярного среди старшеклассниц журнала «Советский экран». Девчонки млели, глядя, как Алексей Сергеич выписывает на доске формулы, и зубрили физику больше, чем какой-либо другой предмет. А мне не нравился его слащавый голос, его манера поправлять на моей груди комсомольский значок и обнимать за плечи, когда он склонялся над моей тетрадью, чтобы проверить, как я решаю задачи. Всякий раз, как Алексей Сергеич это делал, я слышала, что сидящий позади меня Вовка начинал тяжело дышать и стучать под партой ботинками. В классном журнале по физике у Вовки «тройки» часто перемежались с «двойками», у меня практически в каждой клеточке стояли «пятерки». В конце октября идиллия закончилась.

Однажды во время урока Алексей Сергеич, объясняя новый материал, увидел в приоткрытую дверь класса, как из лаборантской удирают запертые там им в наказание шестиклассники (он был у них классным руководителем). Прервав объяснение, Алексей Сергеич приказал моим одноклассникам догнать беглецов, наподдавать им хорошенько и запереть их снова. Ну разве могла я, недавно прочитавшая «Педагогическую поэму» Макаренко, усидеть спокойно после всего этого?! Конечно нет. Я вскочила и, глядя физику прямо в его кукольные глаза, решительно заявила:

– Алексей Сергеич, это непедагогично!

Рванувшиеся было к дверям парни замерли на месте. Лицо учителя стало свекольным.

– Что-о? – полушепотом переспросил он.

Я повторила свои слова. Тогда Алексей Сергеич вытянул по направлению к двери длинный палец холеной руки и завизжал по-поросячьи:

– Во-он!

Я гордо удалилась, а со мной и мальчишки, отказавшиеся выполнять приказ. Парни гурьбой отправились в школьный сад курить, а я пошла на берег реки, села на скамью и бездумно стала смотреть, как плывут по темной осенней воде желтые листья. Вдруг кто-то подошел и сел рядом. Повернув голову, я увидела карие глаза с длинными, как у девчонки, ресницами и буйные смоляные кудри. Парень, белозубо улыбнувшись, предложил мне свой пиджак. Я его накинула на плечи – в одном свитере мне было холодновато. Так я влюбилась в Сережку из десятого «В».

Мы катались вечерами на его мотоцикле, а когда совсем похолодало, ходили каждый день в кино на последний сеанс, и Сережка, предлагая погреть мне руки, сжимал мои пальцы в своих больших сильных ладонях и целовал их горячими губами, щекоча шелковистыми усиками, едва пробивающимися над верхней губой. Я жила на квартире у колхозного парторга, прийти домой после одиннадцати часов вечера страшно было даже подумать, и мы каждый раз, взявшись за руки, неслись из клуба бегом, боясь опоздать.

Теперь на уроках физики, как бы я ни отвечала, в журнале неизменно появлялась «двойка». Меня это не трогало, так как мои мысли и чувства находились в другом измерении. И если бы не классная руководительница, я так и плыла бы по волнам своей первой любви, нимало не заботясь об успеваемости. Тамара Георгиевна, обнаружив в журнале среди «пятерок» и «четверок» по другим предметам кучу «двоек» по физике, быстро выяснила, в чем тут дело, и потребовала собрать педсовет, который постановил мне сдавать зачеты по физике другому учителю, а Алексей Сергеевич сделался со мной подчеркнуто вежлив и официален.

Мой друг Вовка вдруг стал молчалив и угрюм. Он наотрез отказался жить на квартире и каждый день ездил на попутках домой, а то и ходил пешком. Я присоединялась к нему по субботам и понедельникам. Однажды, в одну из ноябрьских суббот, рейсовый автобус сломался (с ним это часто случалось), и мы с Вовкой отправились домой пешком. Сережа проводил нас до парома и несколько минут махал мне рукой. Вовка, нахмурясь, отошел в другой угол, а я осталась у сходней, чтобы подольше видеть любимого. На середине реки перевозимые на пароме вместе с людьми телята, испугавшись голоса пьяного паромщика, которому приспичило спеть частушку, кинулись к моему краю. Паром накренился, я едва успела схватиться за поручень и тут же с ужасом почувствовала, как ледяная вода, обжигая мне ноги, хлынула в сапоги. Иссиня-бледный Вовка бросился ко мне, рванул за руку, увлекая на другой конец парома. Он вылил воду из моих сапог, снял с себя носки и велел мне переодеться. Нам повезло: в нашу сторону шла попутка. Через несколько минут у меня зуб на зуб не попадал. Вовка расстегнул куртку, обнял меня, укрывая ее полами. Прижимаясь к его груди, я слышала, как бешено стучит у него сердце. Через полчаса я перестала чувствовать свои ноги, думаю, и Вовка тоже: резиновые сапоги на босу ногу вряд ли грели.

К вечеру я слегла с высокой температурой. Как ни странно, друг мой после этого происшествия повеселел и сделался чрезвычайно общителен и разговорчив. Он продолжал учиться, а я болела. Вовка каждый день приносил мне домашнее задание, делал со мной уроки и трещал без умолку, забалтывая меня насмерть. Мне было грустно: я скучала по шелковым кудрям. И вот однажды, дней через пять после случившегося, вечером под моим окном вдруг раздался треск мотоцикла, и в дверном проеме появилась моя любовь в мотоциклетном шлеме и в грязи по самые уши. Стоя на пороге моей комнаты, он смущенно и радостно улыбался, глядя на меня своими шоколадными глазами; в одной руке он держал заляпанные грязью сапоги, в другой – кулек конфет, а из рваного носка на правой ноге выглядывал красный от холода палец. Я так обрадовалась, что потеряла дар речи и только протянула к нему обе руки. Сережка, почему-то на цыпочках, подошел к моей кровати, наклонился, отведя назад занятые руки, и поцеловал меня прохладными нежными губами. Это был наш первый поцелуй. Он был таким сладким, что потом мы уже не могли остановиться и целовались без конца и где попало. В школе, одновременно отпрашиваясь с уроков, мы встречались под лестницей на второй этаж и целовались как сумасшедшие. За этим занятием нас однажды и застукала моя классная руководительница. Все могло закончиться исключением из школы. Но спасибо ей, эта умная и добрая женщина нашла для нас такие слова, которыми, не обидев, убедила нас не давать волю своим чувствам хотя бы в школе.