Читать книгу "Школа жизни. Честная книга: любовь – друзья – учителя – жесть (сборник)"

Елена Литинская
На Большой Семеновской

В 1955 году мы переехали в Мажоров переулок у Большой Семеновской, и я пошла в первый класс. Время, надо сказать, было унылое, какое-то серое. Ученики носили школьную форму. Белые воротнички меняли раз в неделю, а коричневые платья и сизые гимнастерки не стирались месяцами. В классах тошнотворно пахло потом. Девочкам предписывалось заплетать волосы в косички с бантиками. Мальчиков, как арестантов или новобранцев, брили наголо. Даже чубчик а-ля Тарас Бульба оставить запрещалось. К третьему классу волосы милостиво разрешалось чуть-чуть отрастить.

Школа № 425, что на Большой Семеновской, была обычной средней школой, не самой хорошей и не самой плохой в Москве, но наш класс 1-й «Б» оказался прямо-таки ниже среднего. В классе было более сорока учеников, из них несколько второгодников, три отличника, человек пятнадцать хорошистов и троечников, а остальные, как на подбор, – сплошная серая масса, состоящая из тугообучаемых, проблемных детей, которых и на второй год оставлять бессмысленно.

Учительница начальных классов, А.В., была женщиной средних лет, отнюдь не привлекательной внешности и весьма сурового нрава. Она ухитрялась говорить, раскрывая рот, но почти не разжимала челюсти, демонстрируя вставные зубы. Ее оскал весьма отдаленно напоминал улыбку. За свирепый нрав и плотно сжатые челюсти ей было дано прозвище «горилла». А.В. носила почти всегда одно и то же платье зеленого цвета в крупную клетку, черные туфли-лодочки, которые были ей великоваты и, спадая с ног, звучно цокали, когда она медленно и гордо несла себя по школьной лестнице. Единственным украшением учительницы был белый газовый шарфик, кокетливо завязанный на увядшей шее. А.В. благоволила к отличникам и старательным ученикам. К двоечникам и тупоголовым была беспощадна. Могла оттаскать ученика за ухо и даже стукнуть по голове линейкой или костяшками пальцев. Никто и пикнуть не смел, а о том, чтобы пожаловаться родителям, и подумать не могли.

В нашем классе было скопище занятных фамилий. Любимец А.В. – отличник и староста класса – носил веселую огородную фамилию Морковкин. Один из двоечников выделялся ласковой фамилией Кошечкин, да и похож он был на черного худенького котенка. Другой двоечник, низкорослый, угрюмый, низколобый мальчик, не произнесший в классе ни одного слова, носил совсем неблагозвучную фамилию – Сбродов.

Я сидела за партой с круглолицым, как блин, мальчиком по имени Коля Валин, которого мы дразнили Валя Колин. Моей миссией было подтягивать Колю-Валю по арифметике и русскому языку. Несмотря на мои и Колины-Валины старания, его все же оставили на второй год.

А.В. относилась ко мне хорошо, пожаловаться не могу. Но предписание есть предписание. В классном журнале на последней странице указывались анкетные данные учеников: день и год рождения, адрес, телефон, имена-отчества родителей и т. д. В том числе была графа «национальность». Как-то раз во время классного часа А.В. стала вызывать нас, первоклассников, к учительскому столу и задавать личные вопросы для заполнения анкеты. Дошла очередь и до меня.

– Какая твоя национальность, Литинская? – спросила без всякого подвоха учительница.

Я призадумалась и ничего умнее не нашла, как прикинуться наивной дурочкой и промямлить:

– Не знаю! – хотя прекрасно знала, что я еврейка, что мои дедушка и бабушка – еврейские актеры в Варшаве, что моя другая бабушка разговаривала на нашей старой квартире с соседкой Ревеккой Абрамовной на идише. Я все это знала, но мне почему-то совсем не хотелось сообщать об этом учительнице для записи в классном журнале. Чувство интуиции подсказывало мне, что еврейкой быть нехорошо, даже стыдно, что меня будут дразнить за глаза или в глаза и что лучше пока этот вопрос оставить открытым.

– Не знаешь? – удивилась А.В. – Ну, спроси своих родителей. В следующий раз мне скажешь.

– Мам, А.В. спросила, какой я национальности, – сообщила я вечером маме.

– А ты разве не знаешь? – удивилась мама.

– Я-то знаю, но зачем это нужно писать в журнале, не понимаю.

– Я тоже не понимаю. Но раз надо, значит надо. Скажи ей, что ты еврейка, и дело с концом.

– Не скажу! – упрямилась я. – Пускай вызывает вас с папой. Сами с ней разбирайтесь. – Голос мой дрожал, и я вот-вот готова была зареветь.

– Ну, что ты, моя маленькая! Не расстраивайся! – запричитала мама. – Быть еврейкой совсем не стыдно. Надо гордиться этим, а не плакать.

– Ты не знаешь, не знаешь! Переведи меня в английскую спецшколу, ну пожалуйста! – умоляла я, предполагая, что обстановка там будет лучше и по крайней мере я не окажусь единственной еврейкой в классе.

А.В. больше не задавала мне вопроса о национальности, и в этой графе у меня какое-то время зияла пустота, которая в один не очень прекрасный день сама по себе заполнилась словом «еврейка». Впрочем, все ребята и так знали, кто есть кто, и мне доводилось неоднократно ощущать на собственной шкуре нелегкое бремя моей древней, но непопулярной национальности. Витя П., сидя за партой впереди меня, частенько оборачивался и в приступе гордого национализма высовывал язык и повторял, как заклинание: «А я – русский, русский!» На что я реагировала с вызовом: «И все равно – идиот!» В благородном порыве защитить меня и возвысить одна из моих подруг Наташа Б. шипела Вите в ответ: «Молчи, кретин! Ленка совсем не похожа на еврейку». Это был лучший аргумент, на который она была в такие минуты способна. Тут вклинивался в разговор Валера Г. и многозначительно заявлял:

– А моя бабушка сказала, что даже Лазарь Каганович – еврей. – После такого довода все умолкали.

Наташа была из очень бедной семьи. Жила вместе с матерью, женщиной свободных нравов, в двух проходных комнатках, в которых кроме дивана, шкафа, кровати и стола со стульями другой мебели не припомню. Наташа рано познала, что такое секс. В пятом классе она с отчаянной бравадой описывала мне подробности своих отношений с мальчиками старших классов.

Несмотря на браваду, Наташа сознавала, что растет в гадком омуте, и старалась из него выбраться, подружившись со мной. Во мне она вызывала противоречивые чувства. С одной стороны, чувство дружбы, сопереживания и стремление помочь, с другой – брезгливость и даже гадливость. Она частенько теряла ключ от квартиры (или ее мать просто выгоняла из дома) и, бывало, прибегала к нам в воскресенье с утра пораньше, когда мои родители еще лежали в постели. Воскресенье тогда был единственным выходным днем, и папе с мамой хотелось выспаться, а тут – звонок в дверь, и на пороге – Наташка, зареванная, голодная… Родители вставали, приводили себя в порядок, и мы все садились завтракать.

Что такое антисемитизм? Заразная болезнь или свойство души, вошедшее в плоть и кровь младенца с молоком матери? Не знаю. Несмотря на привязанность к нашей семье, Наташа также страдала этим недугом. Как-то мы повздорили. И она не удержалась и бросила мне в лицо резкое «Ну, ты, еврейка!» Я ничего ей не сказала в ответ, но перестала разговаривать и вообще замечать ее. Мы не общались несколько месяцев, а потом пионервожатая Валя сумела нас помирить. Для Вали, как и для многих, слово «еврейка» было ругательным. И она приняла абсолютно «гениальное» решение, приказав Наташе вообще никогда не произносить этого слова и попросить у меня прощения. Наташа раскаялась в содеянном, попросила у меня прощения, и я, конечно же, простила ее… Вот так решился еврейский вопрос в нашем классе. Слово «еврейка» стало запретным.

Как и все советские дети, мы с благоговением относились к вождям мирового пролетариата: Марксу, Энгельсу, Ленину и Сталину. Портреты вождей висели в каждом классе, в учительской и актовом зале. Однажды подходит ко мне другая моя подруга, Люся Г., показывает рукой на портрет Сталина и громко говорит:

– Мой папка сказал, что он плохой.

– Ты что, обалдела, что ты такое говоришь? – прошептала я в негодовании.

– Плохой, плохой! Не веришь – спроси у своего папки, – со знанием дела предложила политически подкованная Люська.

Я еле дотерпела до конца уроков, чтобы по дороге не расплескать эту потрясающую весть и донести до мамы. Дома мама подтвердила справедливость слов Люси и простыми и понятными словами, как умела, рассказала мне о прошедшем ХХ съезде партии и разоблачении культа личности Сталина.

– Что же ты мне раньше не сказала? – возмутилась я. – Я перед Люськой выглядела как серость необразованная.

– Пусть лучше об этом вам в школе учителя рассказывают, – ответила мама. – А то я скажу что-нибудь лишнее, ты расскажешь своим подругам, и потом бог знает, что будет… – Мама не могла забыть 37-й год, когда ее тетю арестовали и расстреляли.

* * *

В пятом классе стало как-то интереснее, живее, не так беспросветно. Все, кто мог остаться на второй год, уже остались. Все, кто нуждался в специальном обучении, уже отсеялись. Добавилось несколько способных, симпатичных ребят, из которых я выделяла одного. Звали его Володя Х. Меня привлекали его хорошая успеваемость, недрачливый нрав и большие выразительные ярко-голубые глаза, которыми он иногда бросал на меня смелые взгляды. Он что-то хотел мне сказать этими своими огромными голубыми глазами, но, увы, так ничего и не сказал – до конца пятого класса. А потом мы переехали на другую квартиру и меня перевели в другую школу.

В пятом классе мне повезло также и с учителями. Наиболее яркой личностью был учитель математики – Г.И. Он был инвалидом войны, после контузии, и это, бесспорно, сказалось на его эксцентричной манере преподавания. Но предмет свой он знал блестяще и удивлялся с, мягко выражаясь, грубоватой для учителя непосредственностью, если кто-то чего-то не понял.

Например, вызывает он к доске девочку Машу. Просит решить задачку по элементарной алгебре, а девочка ни в зуб ногой. Терпение Г.И. лопается, и он громко и с выражением восклицает на весь класс: «Ка-ка-я дура! Иди на место». Бедная Маша покрывается от стыда и позора красными пятнами и покорно садится за свою парту. А класс веселится, не проявляя к бедной Маше ни капли сострадания. О жестокосердная юность!

А бывало и так. Объясняет Г.И. новый материал, а потом спрашивает отдельных учеников, как, мол, поняли. Одного спрашивает – не понял, другого, третьего… Не поняли. Ну, и в сердцах бросает фразу, запомнившуюся мне на всю жизнь:

– Да откуда вы такие взялись? Сетями, что ли, вас по Москве ловили?

Еще запомнилась мне наша классная руководительница, учительница русского языка и литературы – Г.В., молодая женщина лет тридцати, красивая, почти как Марина Влади. Ее муж был лет на двадцать старше, представительный, удобный для жизни, но явно ею не любимый. Была она беременна, но глаза ее не светились радостью предстоящего материнства. Г.В. целиком сосредоточилась на своей не слишком удавшейся личной жизни и тащила воз преподавания как унылую обязанность. Ученики ее недолюбливали, и кто-то в отместку за «двойки» взял да и сжег «святая святых» – классный журнал. То-то шуму было в учительской!

Географию преподавала симпатичная, спокойная женщина – Е.А. Несмотря на простое русское имя-отчество, видно было, что она была еврейского происхождения, но моих одноклассников это не смущало. Возможно, к пятому классу они духовно выросли, да и время начиналось новое – шестидесятые годы, пик хрущевской оттепели. Антисемитизм не то чтобы испарился, но как-то ушел на задний двор сознания. Географичка и математик дружили… Об их «дружбе» шушукалась вся школа. Когда у Е.А. случалось «окно», она частенько приходила к нам в класс на урок Г.И. И наоборот. Вот такие настали времена, и наша свирепая директриса по кличке Джага смотрела на эти вольности сквозь пальцы.

Прожили мы в Мажорове переулке, худо-бедно, шесть лет. А может, вовсе даже не худо и не бедно. Побывав у меня в гостях, Люся Г., семья которой жила в бараке, пустила слух, что «Литинская живет богато». Таким образом, если согласиться с Люсей, мы прожили эти шесть лет «весьма богато». А потом папе дали от работы аж самую настоящую, отдельную однокомнатную квартиру. И переехали мы на Пресню. Но это уже следующая глава моих воспоминаний…

Владимир Неробеев
Загубленный талант, или О вреде курения

Благодатны наши края воронежские! Чер-но-зе-ем! У нас издавна говорят: весной оглоблю в землю воткнул, осенью – телега выросла. И с духовностью и талантами все в порядке! Вспомните того же Митрофана Пятницкого: свой знаменитый хор он собирал в нашей деревне. Да у нас в каждом дворе поют. Говорок певучий, поэтический к этому располагает. Вот примерно так звучит разговор мужа с женой ночью, спросонок:

– Манькя-яя, глянькя-яя, штой-та шуршить? Не сынок ли Федя на машине к нам едя-яя?

– Будя табе! Скажешь тожа-аа… Эт вить мышонок твой ботинок гложа-аа.

Очень ладный говорок. Оттого, наверное, у нас стишок какой или частушку сочинить проще простого: был бы повод, хотя бы махонькая зацепка.

Как-то мой дядя с приятелем (они тогда еще парнями были) под семиструнку репетировали частушки для концерта художественной самодеятельности. Репетируют, а по радио в известиях передают: “В Советском Союзе запущен спутник с собакой на борту”. Петька Поп, дядин приятель, тут же подхватил:

 
– До чего дошла наука:
В небесах летает сука!
 

В общем, вы поняли, в каких краях я родился: родина Кольцова, Никитина, Тургенева, Бунина. Куда ни кинь – сплошные таланты. Куда ни плюнь – попадешь в поэта либо в композитора. Как не крути, даже если и не хочешь, – ты обречен быть талантом. Лично мне жизнь сулила быть знаменитым поэтом, но одна закавыка помешала.

Уже в начальных классах (а было это в начале далеких пятидесятых) я стал сочинять стихи. Сочинил как-то, переписал их на чистый лист и решил послать в «Пионерскую правду». Послать-то можно, только сначала кто бы ошибки в них исправил: грамотей-то я никудышный (до сих пор). Вот на перемене шмыгнул в кабинет директора.

– Стихи!.. Это хорошо, – одобрил меня Аким Григорьевич, директор наш. – Стоящее дело! Это лучше, чем целыми днями бить баклуши.

Помолчав немного, читая стихи, добавил:

– Иди, я проверю ошибки и принесу.

На уроке математики он вошел в наш класс. Видать, судьба так распорядилась, что речь о моих стихах зашла именно на математике. Перед этим уроком на большой перемене со мной произошел конфуз, о котором узнаете чуть позже.

Как только Аким Григорьевич вошел в наш класс, у меня где-то под ложечкой сразу похолодело, словно я мороженного переел. Нутром почувствовал: эх, не ко времени я затеял дело со стихами! Нужно было денек-другой погодить. Говорить о моих стихах на математике при учителе Василь Петровиче?! У этого человека не язык, а бритва – не почувствуешь, как обреет под ноль (хвать, хвать, а ты уже лысый!). Нет, не ко времени я со своими стихами.

– Ребятки, – обратился к нам Аким Григорьевич, жестом руки велев нам садиться. – Я всегда считал, что вы замечательные люди… – Надо сказать, что директор наш был романтиком, в своих речах любил «подъезжать» издалека. – Не знаю, кто кем из вас станет, но уже сейчас некоторые сидящие среди вас… – И так далее, и тому подобное…

И прочитал стихи, не называя автора. Сказал по поводу газеты. В классе воцарилась тишина. Василь Петрович, глядя на директора немигающим взглядом, от удивления деревянный циркуль уронил на пол. Вскоре ребята оживились, кто-то даже захлопал в ладоши, стали оборачиваться друг на друга, искать глазами, кто бы мог написать эти стихи. Под одобряющие голоса класса Аким Григорьевич назвал-таки автора, то есть меня. Последние слова будто электрическим током выпрямили сутулую фигуру Василь Петровича. Он изменился в лице, подошел к директору и взял листок со стихами. Он не читал их, а медленно и основательно обнюхивал каждый уголок бумаги, вертел в руках так и эдак и снова обнюхивал. Поведение учителя математики заинтриговало ребят. Директор же застыл в немой позе.

– Нет! – отрицательно покачав головой, наконец произнес Василь Петрович. – Эти стихи… – нюххх-нюххх… – не напечатают… – нюххх-нюххх… – в газете…

– Почему? – удивился директор, забрал у Василь Петровича стихи и тоже стал принюхиваться к бумаге. А учитель математики – как всегда в таких случаях, чтобы скрыть эмоции на лице, – отвернулся к доске и стал чертить циркулем фигуры. Мол, моя хата с краю, ничего не знаю…

– Почему? – недоумевая, повторил Аким Григорьевич.

Ученики, как галчата, рты пооткрывали: ничегошеньки не понимают. Больше всех, конечно, переживал я… И не только по поводу стихов.

Василь Петрович, выдержав актерскую паузу столько, сколько этого требовали обстоятельства, быстро метнулся от доски к столу.

– Да потому что вот! – Он достал из своего портфеля пачку папирос «Север» и швырнул ее на журнал. Все, кроме директора, знали, что это моя пачка, только что на перемене конфискованная Василь Петровичем. Пачка новенькая, не мятая: всего-то одну папироску удалось мне выкурить из нее. Глядя на нее, я глотал слюнки, а учитель математики резал правду-матку:

– Да потому, что от его стихов за версту несет куревом.

При этих словах директор сразу принял сторону учителя, начал поддакивать ему, для убедительности приложился еще раз носом к листу бумаги. За партой кто-то ехидно хихикнул в кулачок, а Василь Петровичу того и нужно было. Он продолжал разносить в пух и прах юное дарование:

– Что ж там, в газете, дураки, что ли, сидят? Сразу догадаются, что автор этих стихов (кстати, недурственных) курит с пяти лет… Посмотрите на него! Он уже позеленел от табака! Его впору самого засушить под навесом и измельчить на махорку!

И пошло-поехало! То прямой дорогой, то пересеченной местностью. Укатал математик лирика вдрызг!

Аким Григорьевич был добрее. Старался притушить пожар страстей и сгладить резкость упреков. Даже все-таки посоветовал послать стихи в «Пионерскую правду».

– Может, и напечатают, – подмигнул он мне одобряюще.

Правда, однако, оказалась на стороне учителя математики: стихи мои не опубликовали, хотя ответ из газеты пришел. В нем ничего не говорилось по поводу курения, как, впрочем, и о качестве стихов. Витиеватым тоном литературный сотрудник газеты Моткова (инициалы, к сожалению, запамятовал) намекала мне показывать во всем пример другим ребятишкам, к чему, собственно говоря, призывал и Василь Петрович.

Светлана Муромцева
Он ведь с красным знаменем цвета одного!

Октябренком мне быть не довелось. В городке Острино в октябрята вступить я не успела, а в Минске процесс политизации первого «Д» класса, по-видимому, уже состоялся до моего приезда. Опоздала. Ко времени моего появления в Минске все одноклассники уже были украшены красной звездочкой с анодированным, ядовито-желтым кучерявым Володей в центре. У меня звездочки не было. Как принимают в октябрята, я потихоньку выяснила у соседа по парте. Оказывается, надо, чтобы был важный праздник 7 Ноября. В этот великий день, по словам Миши, требовалось прийти в школу нарядным, чисто вымытым и принести с собой эту самую звездочку. Потом на торжественной линейке такие же нарядные и чистые пионеры, то есть практически уже взрослые, состоявшиеся люди, прикалывают к твоему передничку красную звезду. И все: ты уже октябренок.

Несколько удивило то, что звездочку надо было принести с собой. Мне казалось, что это орден, которым должны торжественно награждать. То есть подарить, как дарят все нормальные ордена и медали. Второе. Где взять такую вещицу? Неужели столь важные ценности могут запросто продаваться в магазинах? Если да, то в каких? Не в гастрономах же. И главный вопрос: мне что, ждать опять 7 Ноября?! И целый год ходить неизвестно кем, быть каким-то изгоем?

Спросить у строгой Натальи Петровны, как мне быть, и в голову не приходило. Еще выяснится, что я вообще не имею права ходить в класс, где все, кроме меня, – октябрята.

Отсутствия на мне звездочки никто не замечал. Более того, я увидела, что некоторые одноклассники не всегда надевали этот знак отличия.

Мой старший брат первые пять классов учился в городе Дрогобыч, на западной Украине. Там у них вообще все было по-другому. И потом, он был уже настолько старым пионером, что даже красный галстук носил преимущественно в кармане. К нему со своими вопросами не подойдешь: обсмеет.

Так я и мучилась в одиночку, ощущая себя неполноценным человеком, да к тому же обманщицей.

Мучиться пришлось долго: аж до следующего великого праздника – Первое мая, с которым ко мне пришла настоящая беда. Наталья Петровна объявила, что состоится общешкольная торжественная линейка, на которой надо быть при полном параде. То есть опять-таки: чисто вымыть руки, уши и девочкам завязать исключительно белые банты на головах (даже тем, которые носили стрижку), надеть белые парадные передники и – обязательно! – приколоть октябрятскую звездочку. Вот ее, звездочку, не забыть ни в коем случае!

Вот так дела… Мало того, что у меня просто не было этой чертовой звездочки, так я еще и не имела права ее носить. Наверно, не имела. И не скажешь никому: тогда всё обнаружится и величайший позор обрушится на мою бедную голову. На линейку меня точно не допустят, даже если я вымою руки и уши не просто мылом, а со стиральным порошком.

Прибежав домой, я быстренько кинулась перебирать мамины брошки: вдруг да найдется что-то, напоминающее звезду. Одна ерунда всякая: какие-то цветочки, квадратики, бантики, да и те – синие, зеленые, фиолетовые. Ничего пятиугольного и красного не было. Попался на глаза большущий кусок янтаря, привезенный летом из Паланги! Вот оно! Он был темно-оранжевым, почти красным и размером как раз таким, как надо!

Вытащив папины тиски, не без труда я присобачила их к кухонному столу (семилетний ребенок, девочка!). Зажав с трудом в тисках кусок янтаря, принялась треугольным рашпилем выпиливать из него предмет нужной формы. Дело оказалось не таким уж простым: рашпиль царапал янтарь вкривь и вкось, отчего тот становился некрасивым, тусклым и никак не хотел напоминать звездочку. За этим занятием, всю грязную, лохматую, исцарапанную и мокрую от трудового пота, и застал меня брат. Пришлось сознаваться.

Хорошенько отсмеявшись и подняв с пола выроненный от смеха портфель, брат куда-то ушел. Вернулся быстро. На его раскрытой ладошке прямо перед моим носом сверкала настоящая октябрятская звездочка, которая и была мне немедленно вручена. В ответ на мой идиотский вопрос:

– А имею ли я ПРАВО ее надеть? – последовал очередной взрыв братского хохота:

– Цепляй на грудь, да и носи! Нужна ты им…

Мой мудрый брат был старше меня на целых пять лет, в том далеком 1965-м он многое понимал и уже знал настоящую цену разным вещам, про которые я по малолетству понятия не имела.

И вдруг наступила весна! Яркое майское солнце било толстыми лучами прямо на стол, где валялся испорченный янтарь. В открытую форточку, вместе с громким пением птиц, ворвался теплый свежий ветер, на мокнущей в стакане ветке раскрылись настоящие маленькие зеленые листья! Мир опять сделался большим и красивым.

На первомайской торжественной линейке я стояла в белом переднике, на голове красовался огромный белый бант, а на моей груди сверкала новенькая звездочка. И я поняла важную вещь: счастье в том, чтобы быть как ВСЕ.

Потом принимали в пионеры. В первый эшелон меня не записали, несмотря на то что я училась хорошо и ничего не нарушала.

Потом опять принимали в пионеры, а я простудилась и проболела это событие, отлеживаясь дома с перевязанным горлом.

И потом принимали в пионеры уже последних: второгодников, просто двоечников, нарушителей и прочий асоциальный элемент. По злой иронии судьбы я опять болела – на сей раз каким-то гастритом.

Так мне и не удалось стать пионеркой, несмотря даже на то, что «Клятву юного ленинца» я заранее добросовестно выучила: к тому самому, первому разу…

Когда же наступил очередной «великий праздник» и было велено прийти на праздничную линейку в парадной форме и – естественно – в отглаженном пионерском галстуке, я спокойно пошла в магазин, заплатила семьдесят копеек и купила себе галстук. Даже отглаживать утюгом его не стала. Так и алел он на мне, изгибаясь во все стороны девственными магазинными изломами. И мне было нисколечко не стыдно.

К десятому классу, уже будучи комсомолкой, я поняла, что в этой стране все можно делать понарошку. Не просто можно, но даже нужно. Кругом было вранье. Тот, кто врал наиболее красиво и убедительно, жил лучше, чем те, которые врать не умели или не хотели. Тот, кто не только не врал, но и пытался говорить правду, из страны изгонялся с позором. Как Солженицын, чье имя учительница Наталья Петровна произносила шепотом, говоря о «запрещенной литературе».

И вся страна годами наблюдала за тем, как взрослый и даже старый человек цеплял на себя звезды совсем не октябрятские. Был он в той стране главным. И потому над ним смеялись потихоньку, беззвучно.