Текст книги "Революция, или Как произошел переворот в России"
![](/books_files/covers/thumbs_240/revolyuciya-ili-kak-proizoshel-perevorot-v-rossii-131281.jpg)
Автор книги: Дмитрий Дубенский
Жанр: Документальная литература, Публицистика
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Могилев
Суббота, 25-го февраля{88}88
Император Николай II кратко записал 25 февраля в дневнике: «Встал поздно. Доклад продолжался полтора часа. В 2 ½ заехал в монастырь и приложился к иконе Божией матери. Сделал прогулку по шоссе на Оршу. В 6 ч. пошел к всенощной. Весь вечер занимался» (ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 265).
[Закрыть].
Уже с утра в Ставке стало известно, что волнения в Петрограде приняли широкие размеры. Толпы появились уже на Невском у Николаевского вокзала, а в рабочих районах, как и вчера, народ требовал хлеба и стремился производить насилия над полицией. Были вызваны войска, занявшие площади, некоторые улицы. Революционное настроение масс росло. Государственная Дума с Родзянко во главе предъявляла Правительству новые настойчивые требования о реорганизации власти. Все эти тревожные сведения достигли Могилева отрывочно и определенных сообщений о мероприятиях, принятых властями для подавления беспорядков в Столице, – не было.
Меня интересовал вопрос, как относятся в Ставке к Петроградским событиям. Здесь были лица, которые, в силу своего высокого служебного положения, должны были ясно определить картину начавшихся революционных выступлений. Таких людей в Ставке было двое – и оба они близко стояли к Государю и обязаны были отозваться на Петроградские события и понять весь их ужас. Это генерал-адъютант М. В. Алексеев и Дворцовый Комендант генерал Воейков. Генерал Алексеев пользовался в это время самой широкой популярностью в кругах Государственной Думы, с которой находился в полной связи. Он был надеждой России в наших предстоящих военных операциях на фронте. Ему глубоко верил Государь. Высшее Командование относилось к нему с большим вниманием. На таком высоком посту редко можно было увидать человека, как генерал Алексеев, к которому люди самых разнообразных партий и направлений относились бы с таким доверием. Уже одно то, что его называли по преимуществу Михаил Васильевич, когда о нем упоминали, говорит о всеобщем доброжелательном отношении к нему. При таком положении генерал Алексеев мог и должен был принять ряд необходимых мер, чтобы предотвратить революцию, начавшуюся в разгар войны, – да еще в серьезнейший момент, перед весенним наступлением нашим. У него была вся власть. Государь поддержал бы его распоряжения. Он бы действовал именем Его Величества. Фронт находился в его руках, а Государственная Дума и ее прогрессивный блок – не решились бы ослушаться директив Ставки. К величайшему удивлению, генерал Алексеев не только не рискнул начать борьбу с начавшимся движением, но с первых же часов революции выявилась его преступная бездеятельность и беспомощность. Как это случилось, – понять трудно.
Дворцовый Комендант генерал В. Н. Воейков благодаря своему положению должен был хорошо знать, что происходит в столице{89}89
Дворцовый комендант В. Н. Воейков позднее об этих днях писал в воспоминаниях. См. раздел: «Приложения».
[Закрыть]. От Министерства Внутренних Дел и от своих агентов он имел сведения о политическом движении. Ему открыты были все пути, и он обязан был неуклонно и настойчиво добиваться мероприятий для прекращения начавшихся волнений. А между тем Воейков, прибыв с Государем в Ставку накануне революции, не обращал внимания на надвигавшиеся события и занимался личными, пустыми делами, вроде устройства квартиры для своей жены, которую ожидал на днях в Могилеве и для которой был нанят дом. Я не могу понять – неужели он не верил, что положение так грозно, и надо безотлагательно принимать меры, тушить занимавшийся пожар. Должен, однако, сказать, что в этот день (25-II) Воейков, видимо, все-таки тревожился, ходил весь красный с широко раскрытыми глазами, меньше буфонил, но никто из нас не слыхал ни о каких серьезных с его стороны распоряжениях.
Генерал Алексеев и генерал Воейков получали известия из Петрограда, совещались, докладывали обо всем Государю, но они, единственные, которые могли сокрушить мятеж, – никаких мер не принимали.
Государь, вероятно, и не все знал, так как он был совершенно спокоен и никаких указаний не давал.
Генерал Воейков вообще не пользовался большим авторитетом в глазах Государя, в делах широкого государственного значения, но при начавшейся революционной смуте, угрожавшей Царскому Дому, он мог и был обязан настоять на решительных мероприятиях в том виде, в каком это требовалось обстоятельствами. Надо было спасать положение и, может быть, сделать необходимые уступки, весьма срочные и толковые, дабы сохранить порядок.
Весь мой вечер прошел в продолжительных беседах с С. П. Федоровым, К. Д. Ниловым и бароном Штакельбергом. Грустное сознание, что ничего не делается для восстановления порядка, что все как-то опустили руки и словно боятся проявить необходимую твердость власти, – это чувство слабости и беспомощности, – охватывало и нас.
Любопытно отметить, что безусловно вся Свита и состоящие при Государе признавали в это время неотложным согласие Государя на ответственное министерство и переход к парламентарному строю.
Генерал-адъютант Нилов, князь Долгорукий, граф Фредерикс и другие находили, что эта мера упрочила бы положение Царской фамилии в России и могла бы внести успокоение в страну.
Внешняя жизнь Могилева – прежняя. Спокойно и тихо на улицах. Государь выезжал на прогулку, были Высочайшие завтраки и обеды, а все остальное время Его Величество занимался в Своем кабинете, принимал графа Фредерикса, генерала Воейкова, генерал-адъютанта Алексеева; утром того же дня происходил обычный доклад по генерал-квартирмейстерской части.
Государь внимательно следил за сведениями, полученными с фронта за истекшие сутки, и удивлял всех Своей памятливостью и вниманием к делам.
В субботу легли все поздно и заснули неспокойно. Его Величество еще долго не ложился, занимаясь в Своем кабинете.
Могилев
Воскресенье, 26-го февраля{90}90
Император Николай II кратко записал 26 февраля в дневнике: «В 10 час. пошел к обедне. Доклад кончился вовремя. Завтракало много народа и все наличные иностранцы. Написал Аликс и поехал по Бобр [уйскому] шоссе к часовне, где погулял. Погода была ясная и морозная! После чая читал и принял сен. Трегубова до обеда. Вечером поиграл в домино» (ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 265).
[Закрыть].
Государь был у обедни. Церковь переполнена молящимися – генералами, офицерами, командами солдат и простыми прихожанами. Свита Его Величества, генерал-адъютант Алексеев, генерал Кондзеровский – находились в храме. Служил протопресвитер Георгий Шавельский{91}91
Протопресвитер Георгий Шавельский позднее писал в воспоминаниях: «25 февраля за завтраком я в последний раз видел своего Государя.
После приезда Государя в Ставке начали усиленно говорить о готовящихся каких-то серьезных мерах, в связи с работой Думы. Поговаривали о роспуске Думы, об усилении административных строгостей и пр. Предполагая, что подобные разговоры идут и на фронте, и что в Пскове меня начнут осаждать разными вопросами и расспросами, насколько можно придавать значение таким разговорам, я перед своим отъездом старался узнать у ген. Воейкова, проф. Федорова и других лиц Свиты: не готовится ли в государственном управлении что-либо серьезное и неожиданное. Они уверяли меня, что все разговоры не имеют решительно никакого основания. И я, успокоенный ими, вечером 25-го февраля выехал из Ставки в Псков через ст. Дно» (Шавельский Г. И. Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота. Т. 2. М., 1996. С. 286).
[Закрыть].
После обедни Государь прошел на доклад в генерал-квартирмейстерскую часть, который продолжался недолго. Никаких важных событий за субботу не произошло, и вести от союзных армий были также спокойного характера.
На завтраке по случаю воскресенья много приглашенных: все наличные иностранцы, т. е. не только военные агенты, но и их помощники. Государь обходил всех, здоровался и довольно долго беседовал с Английским генералом Вильямс{92}92
Генерал Вильямс позднее вспоминал об этом дне: «Я заговорил с Его Величеством о моем давно запланированном визите в Румынию. Мне предстояло посоветоваться с Алексеевым (который, поправив здоровье, уже вернулся к своим обязанностям) по ряду вопросов касательно тамошнего штаба российских войск. Прощаясь, Император пожелал мне доброй ночи и спросил меня с особым ударением: “Вы твердо решили ехать в Румынию?” Я ответил: “Да, сэр”, – удивляясь его вопросу» (Государь на фронте. Воспоминания. М., 2012. С. 151).
[Закрыть], которого ценил как высоко порядочного человека, толкового и дельного военного агента.
Среди присутствовавших на завтраке шли разнообразные разговоры о печальных событиях в Петрограде, но, по внешности, это был обычный Царский воскресный завтрак.
Около двух часов Государь с Воейковым, графом Граббе, герцогом Лейхтенбергским и профессором Федоровым поехал по Бобруйскому шоссе на прогулку и вышел около часовни в память 1812-го года и гулял там не более часа. Мне передавали, что Его Величество не поднимал никаких вопросов о происходящих событиях и вообще почти не разговаривал ни с кем и задумчиво гулял по лесной дорожке.
Однако уже с утра Государя глубоко заботили события в столице. Он не раз беседовал о них с графом Фредериксом, с Воейковым, Алексеевым, Ниловым и другими более близкими Ему людьми. Государь говорил, что Его тревожат отрывочные известия, получаемые из Царского, что Он волнуется за Петроград, за Императрицу и всю семью, тем более, что Наследник хворает корью.
Ближайшим попечителем и, так сказать, охранителем Государыни и детей в Царском в это время был обер-гофмаршал генерал-адъютант граф Павел Константинович Бенкендорф. Это разумный, спокойный, выдержанный и в высшей степени благородный человек, глубоко преданный Их Величествам и всей семье. На него и надеялся Государь, ибо никого других лиц опытных не находилось в Царском Селе в эти дни. Вновь назначенный помощником дворцового коменданта генерал Гротен{93}93
Гротен Павел Павлович (1870–1962) – генерал-майор Свиты императора, командир л. – гв. Конно-гренадерского полка. В 1916–1917 гг. при отъезде В. Н. Воейкова в Ставку временно замещал его в Царском Селе, выполняя обязанности дворцового коменданта.
[Закрыть] мало знаком был еще с дворцовой службой.
В Царском, конечно, имелся огромный штат дворцовых служащих, конвой Его Величества, сводный Его Величества полк, но всеми людьми надо было руководить в наступившие критические часы.
В самом Петрограде, где уже шли беспорядки, не было заметной авторитетной власти, не было имени, которое знали бы народные массы. Командующий Петроградскими войсками генерал Хабалов{94}94
Хабалов Сергей Семенович (1858–1924) – генерал-лейтенант (1910), военный губернатор Уральской области, наказной атаман Уральского казачьего войска. С 13 июня 1916 г. назначен главным начальником, а с 5 по 28 февраля 1917 г. – главнокомандующим Петроградским военным округом. Участвовал в подавлении мятежных выступлений в столице; 28 февраля арестован и заключен в Петропавловскую крепость; в сентябре Временным правительством освобожден из заключения, после чего эмигрировал.
[Закрыть] ничем не заметный генерал, а имя министра внутренних дел Протопопова стало ненавистно Петрограду и всей России. Государь все это вероятно понимал, но сам никаких указаний не давал и словно мирился со всем тем, что происходило. Чувствовалось, что от Него указаний и директив не будет и в эти тяжелые минуты надо было помогать Его Величеству, а не ждать инициативы от измученного Царя. Хотелось верить, что эту законную помощь, верное служение присяге своему Императору даст прежде всего Его начальник штаба. Его генерал-адъютант Алексеев, все знавший, со всеми сносившийся и пользовавшийся, как я уже говорил, полным доверием Верховного Главнокомандующего.
Но этого не случилось. Не попытался также придти на помощь Государю и его дворцовый комендант, не проявив никакой деятельности в это тяжелое время. Воейков не сумел задержать измену Государю и прекратить начавшуюся революцию в то время, когда можно было многое еще сделать.
После обеда Его Величество принял у себя в кабинете сенатора Трегубова{95}95
Трегубов Сергей Николаевич (1866 – позднее 1940) – юрист, профессор Военно-Юридической академии, прокурор Петербургского окружного суда, старший юрисконсульт Министерства юстиции. Сенатор, с 1915 г. – директор 1-го департамента Министерства юстиции. В сентябре 1916 г. – консультант по военно-судебным вопросам в Царской Ставке (Могилев), помощник генерал-адъютанта Алексеева по гражданской части. После революции эмигрант.
[Закрыть], помощника генерал-адъютанта Алексеева по гражданской части, с докладом, касающимся событий данной минуты. Государь долго беседовал с этим неглупым пожилым судебным деятелем, не возражал Трегубову, но твердых личных указаний не дал.
Государь, окруженный своей свитой, своим штабом, находившимся здесь в Царской Ставке великим князьями Борисом Владимировичем, Сергеем и Александром Михайловичами, был страшно все-таки одинок. У Него не было людей, которые понимали бы сложную, чистую Его душу. Не было людей, которые имели бы особый вес в глазах Государя. Ко всем «своим» Его Величество относился ласково, внимательно, ценил их преданность, но при большом уме Государя Он ясно понимал окружавших Его ближайших лиц и сознавал, что они не советчики Ему. Государь привязан к графу Фредериксу за его благородный характер, честность, за долгую преданность Своему Дому, но он понимал, что министр двора старец 78 лет, с которым трудно поделиться мыслью по государственным делам и задачам России. Государь хорошо относился к Нилову, верил ему, но Его Величество не мог устранить в себе некоторого шутливого отношения к характеру своего флаг-капитана за его горячность. Государь ценил Нилова просто как прямого честного служаку. К Воейкову Государь относился доверчиво как к распорядительному дворцовому коменданту, бодрому, веселому человеку, хорошему хозяину, но, конечно, Его Величество чувствовал, что Воейков не советчик в государственных делах, и особого значения ему не придавал. Та ирония, с которой относились к Воейкову все окружающие, это прозвище «Кувака» за его торговлю водой, понималась Государем. Что касается всех остальных: князя Долгорукого, Нарышкина и других, то это были просто для Царя хорошие, приличные люди и больше – ничего.
Для Государя было величайшее горе, что с Ним в эти страшные дни не было Его истинного и единственного друга – Императрицы Александры Федоровны. Продолжительная тяжелая политическая обстановка, волнение за семью произвели на Государя в эти дни положительно переворот в Его душевных силах. Он стал как бы придавлен событиями и словно не отдавал себе отчета в обстановке и как-то безразлично стал относиться к происходившему.
«Неужели уже ничего нельзя сделать, – говорил я С. П. Федорову, – неужели нельзя найти человека, которого мог бы послать Государь в Петроград для водворения порядка и обеспечения от случайностей Царской Семьи. Мне кажется, такой человек есть в Ставке, это генерал-адъютант Иванов, герой настоящей войны. Имя его известно всей России, и если Николай Иудович немедля отправится в Петроград и Царское, то, может быть, еще спасет положение». С.П. согласился, и мы на завтра, 27-го февраля, решили отправиться к Иванову, сообщить наши мысли и, если он их одобряет, то и просить его доложить Государю о его желании отправиться в Петроград и принять командование над войсками столицы для водворения порядка.
Ни вчера, ни сегодня не было уже возможности переговорить с Петроградом, так как телефон все время был соединен с кабинетом Его Величества в Ставке для переговоров с Царскосельским дворцом.
Я ждал с нетерпением завтрашнего дня, дабы скорей переговорить с генерал-адъютантом Ивановым.
Могилев
Понедельник, 27-го февраля{96}96
Император Николай II кратко записал 27 февраля в дневнике: «В Петрограде начались беспорядки несколько дней тому назад; к прискорбию, в них стали принимать участие и войска. Отвратительное чувство быть так далеко и получать отрывочные нехорошие известия! Был недолго у доклада. Днем сделал прогулку по шоссе на Оршу. Погода стояла солнечная. После обеда решил ехать в Ц [арском] С [еле] поскорее, и в час ночи перебрался в поезд» (ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 265).
[Закрыть].
Ночью в Ставке получены определенные известия, что в Петрограде начался солдатский бунт и правительство бессильно водворить порядок. Я видел М. В. Алексеева; он был очень встревожен и сказал: «Новые явления – войска переходят на сторону восставшего народа».
Как на причину быстрого перехода войск на сторону бунтовавших рабочих и черни указывали в Ставке на крайне неудачную мысль и распоряжение бывшего военного министра Поливанова{97}97
Поливанов Алексей Андреевич (1855–1920) – из дворян. Помощник военного министра с правами товарища министра (14.04.1906 – 24.04.1912). В 1907–1911 гг. поддерживал тесные отношения с лидером октябристов А. И. Гучковым. Генерал от инфантерии (1911), член Государственного совета (1912–1915), военный министр (1915–1916). После Октябрьского переворота большевиков – в РККА, был назначен в состав советской делегации для переговоров с поляками, но во время которых умер от тифа в Риге. По другой версии – застрелился, не выдержав позорных условий мира с Польшей. Автор воспоминаний и дневников.
[Закрыть] держать запасные гвардейские батальоны в самом Петрограде в тысячных составах. Были такие батальоны, которые имели по 12–15 тысяч. Все это помещалось в скученном виде в казармах, где люди располагались для спанья в два-три и четыре яруса. Наблюдать за такими частями становилось трудно, не хватало офицеров, и возможность пропаганды существовала полная. В сущности эти запасные батальоны вовсе не были преображенцы, семеновцы, егеря и т. д. Никто из молодых солдат не был еще в полках, а только обучался, чтобы потом попасть в ряды того или другого гвардейского полка и получить дух, физиономию части и впитать ее традиции. Многие из солдат запасных батальонов не были даже приведены к присяге. Вот почему этот молодой контингент так называемых гвардейских солдат не мог быть стоек и, выйдя 24, 25 и 26 февраля на усмирение беспорядков, зашатался, и затем начался бессмысленный и беспощадный солдатский бунт.
Вместе с тем, однако, получились известия, что некоторые роты, как например Павловского, Волынского, Кексгольмского запасных батальонов, держались в первые два дня стойко.
Удивлялись, что генерал Хабалов не воспользовался такими твердыми частями, как Петроградские юнкерские училища, в которых в это время сосредоточивалось несколько тысяч юнкеров.
Мне передавал генерал Клембовский, что Родзянко прислал телеграмму Государю{98}98
См. текст телеграммы в разделе: «Приложения». События в Петрограде развивались стремительно. 27 февраля 1917 г. в здании Таврического дворца, в кабинете М. В. Родзянко в 12 часов дня открывается частное заседание Совещания Государственной думы с представителями фракций. На нем оглашается Высочайший Указ Правительствующему Сенату о прерывании заседаний Думы до апреля месяца. В самой Думе трудовик В. И. Дзюбинский, литовский народный социалист Н. С. Янушкевич и прогрессист князь С. П. Мансырев предложили пренебречь этим указом и объявить Думу Учредительным собранием. Однако, как известно, члены Думы вроде бы подчинились повелению царя, но создали Временный комитет Государственной думы (ВКГД), который имел своей первоначальной задачей водворение порядка в Петрограде. Как можно представить себе из повествования событий П. Н. Милюкова, то в третьем часу дня Государственная дума составила Временный комитет, включив в него: М. В. Родзянко (октябриста), В. Н. Львова (центр), П. Н. Милюкова (к.-д.), Н. В. Некрасова (к.-д.), В. А. Ржевского (прогрессиста), А. Ф. Керенского (трудовика, с марта – эсера), В. В. Шульгина (националиста), И. И. Дмитрюкова (октябриста), С. И. Шидловского (октябриста), М. А. Караулова (независимого), А. И. Коновалова (прогрессиста) и Н. С. Чхеидзе (социал-демократа). Стоит отметить, что ряд членов ВКГД входили в состав масонских лож. Связующим звеном их стал А. Ф. Керенский, который был не только членом ВКГД и заместителем председателя Петросовета, но и генеральным секретарем масонского Верховного Совета Великого Востока народов России. Некоторые члены ВКГД при этом, очевидно, руководствовались мыслью, высказанной В. В. Шульгиным: «Может быть два выхода: все обойдется – Государь назначит новое правительство, мы ему и сдадим власть. А не обойдется, так если мы не подберем власть, то подберут другие…» (Шульгин В. В. Дни. Л., 1925. С. 111).
[Закрыть], где он настойчиво просит образовать новое правительство из лиц, пользующихся доверием общества. Клембовский не знал и потому не мог мне сообщить, какой ответ послан на эту телеграмму. Обо всем этом я узнал до завтрака, к которому Государь прибыл после обычного, но на этот раз короткого, доклада генерал-адъютанта Алексеева в генерал-квартирмейстерской части.
Государь сегодня заметно более сумрачен и очень мало разговорчив. Граф Фредерикс, Нилов и другие не скрывают своих опасений и боятся революционных переворотов. К. Д. Нилов все повторял свою обычную фразу: «Все будем висеть на фонарях, у нас будет такая революция, какой еще нигде не было».
Генерал Воейков держится бодро, но видимо все-таки волнуется, хотя все же очень занят устройством своей новой квартиры.
После двух часов Государь с дворцовым комендантом и другими лицами свиты ездили на прогулку по Оршанскому шоссе.
К вечеру мы узнали, что получена еще вторая телеграмма от Родзянки{99}99
См. раздел: «Приложения».
[Закрыть], в которой он вновь настойчиво просит Государя удовлетворить ходатайство об ответственном министерстве, при этом председатель Государственной Думы указывает, что ответственное министерство необходимо во имя спасения родины и династии.
Я лично этой телеграммы не видал, но слышал о ней от многих лиц. На эту телеграмму будто бы послан ответ через генерал-адъютанта Алексеева по прямому проводу в Петроград после совещания у Государя, на котором присутствовали граф Фредерикс, генерал Алексеев и генерал Воейков. Ответ выражал согласие Государя на образование ответственного министерства, при чем Его Величество, оставляя в своем непосредственном распоряжении министерства военное, морское, иностранных дел и Императорского Двора, поручал сформирование кабинета князю Львову{100}100
Львов Георгий Евгеньевич (1861–1925) – князь, крупный помещик, по образованию юрист, главный уполномоченный Всероссийского земского союза помощи больным и раненым воинам, член Верховного совета по призрению семей лиц, призванных на войну; гласный Московской городской думы. Примыкал к кадетам. После Февральской революции (до июля 1917 г.) глава двух первых кабинетов министров Временного правительства. После Октябрьской революции уехал в Сибирь, затем эмигрировал во Францию, где возглавлял «Русское политическое совещание» в Париже.
[Закрыть].
Безусловно все, и свита и чины штаба, выражали радость по поводу ответа и надеялись, что это согласие Царя на образование ответственного министерства внесет успокоение. Однако все эти сведения появлялись отрывочно и никто не знал, насколько были верны слухи[4]4
Автор воспоминаний впадает в этом случае, как и в последующем изложении, в ошибку. Окружающие Государя, действительно, настаивали на немедленном образовании ответственного перед палатами Министерства, полагая, что эта мера может внести успокоение, и мнение это являлось, общепризнанным в Ставке. Однако телеграмма, посланная Его Величеством кн. Голицыну{292}292
Голицын Николай Дмитриевич (1850–1925) – князь, архангельский, калужский, тверской губернатор, сенатор (1903). Во время мировой войны – председатель Комитета по оказанию помощи русским военнопленным, находившимся в неприятельских странах. Член Государственного совета (1915). С 27 декабря 1916 г. по 27 февраля 1917 г. – последний председатель Совета министров. Пытался проводить гибкую политику. 27 февраля 1917 г. вместе с другими членами царского правительства был арестован и заключен в Петропавловскую крепость. В апреле 1917 г. освобожден под обязательство не участвовать в политической деятельности. Жил в Петрограде, занимался сапожным ремеслом. Трижды арестовывался органами ВЧК – ОГПУ. В 1925 г. расстрелян.
[Закрыть] (см. отдел библиографии{293}293
См. телеграмму Государя князю Н. Д. Голицыну от 27 февраля 1917 г. в разделе «Приложения».
[Закрыть]), свидетельствует, что Государь стоял в этом деле на правильном пути, сознавая, что обстоятельства требовали не уступок мятежу, а твердого образа действия.
Согласие Государя на образование ответственного Министерства последовало лишь вечером 1 марта в Пскове, по настоянию генерала Рузского, после чего отменены были военные меры, предуказанные Государем в Ставке. (Ред.)
[Закрыть].
Около 6 часов вечера я вместе с проф. С. П. Федоровым отправился на станцию в вагон генерал-адъютанта Н. И. Иванова, который нас ожидал. В этом вагоне генерал Иванов жил все время войны, начиная с 1914 года, когда он из Киева выступил на войну главнокомандующим Южного фронта. Все победоносные операции в Галиции, блестящего периода начала великой войны, обсуждались в этом вагоне, небольшом, но уютном. В салоне стояло несколько столов, висели карты.
Я лично давно знал Н. И. Иванова, с тех еще пор, когда он был полковником и служил в главном артиллерийском управлении, затем встречал его на Японской войне, бывал у него в Киеве, а с 1914 года постоянно видал его, сначала на Южном фронте, а со времени назначения генерал-адъютанта Иванова состоять при Особе Его Величества мы находились вместе в Ставке.
Николай Иудович был чисто русский человек незнатного происхождения, пробивший себе дорогу упорным трудом. Неглупый, осторожный, настойчивый, глубоко религиозный и честный генерал Иванов и по внешнему своему виду являлся типичным великороссом, с большой, теперь уже поседевшей, бородой и характерной русской речью.
Мы сели, Николай Иудович стал угощать нас чаем.
«Что-то будет от такой разрухи. Чем все это кончится», – сказал он.
«Вам необходимо придти на помощь Государю. Он совершенно один и измучен. Вам надо отправиться в Петроград, принять командование всеми войсками и водворить порядок», – ответили мы Иванову.
«Поздно теперь, части зашатались и верных мало осталось. Мне, конечно, самому ничего не надо. Жизнь к концу. Я рад и счастлив помочь Его Величеству, но как это сделать. Необходимо иметь хоть небольшую, но твердую часть, чтобы до Царского к Императрице доехать и охранить семью, а там уже действовать как Бог укажет», – рассуждал Иванов.
«Вы сегодня за обедом переговорите с Государем, скажите ему свои соображения и доложите, что готовы принять на себя поручение Его Величества проехать в Петроград для водворения порядка. Государь так волнуется событиями и за Императрицу и детей. Он наверное будет благодарен, что Вы возьмете на себя умиротворение столицы и станете во главе этого тяжелого и серьезного дела. Бог поможет Вам. Вас знает вся Россия».
Мы оставались у Иванова больше часа, обсуждая то трудное и опасное дело, которое он соглашался взять на себя. Должен отметить, что старый генерал-адъютант не поколебался ни одной минуты пойти на помощь Царю и России в эти роковые дни. Он обсуждал только вопрос, как лучше сделать это, и ни разу даже не намекнул, что он не может и не хочет этого делать. Больше всего смущало старика то, что «поздно хватились, надо бы раньше направиться туда в Питер», и часто повторял «боюсь, поздно».
«Мы Вам устроим сегодня за обедом место рядом с Государем», – сказал С. П. Федоров, – «я скажу гофмаршалу князю Долгорукову об этом».
Мы распрощались и поехали во дворец. По пути на Днепровском проспекте у ярко освещенного изнутри дома мы заметили автомобиль дворцового коменданта, и Сергей Петрович сказал мне: «Смотрите, это Воейков все хлопочет и устраивает квартиру для своей жены. Он ждет ее на днях».
Я крайне удивился, услышав эти слова, и не мог себе представить, что в такие минуты, когда все страшились за судьбу всего нашего строя и Царской Семьи, такой близкий ко двору человек мог быть так спокоен. Верно он не сомневается, что все обойдется благополучно, иначе не стал бы он заниматься такими пустяками. Ведь ему более чем кому-либо известно положение дела.
Этот последний обед, 27 февраля, у Его Величества в Ставке до отречения Государя я ясно помню. Он врезался в память. Приглашены были генерал Кондзеровский и какой-то полковой командир, прибывший с фронта. Затем за столом находились только те, кто постоянно обедали с Государем, т. е. вся свита и иностранные военные представители.
Тяжелое настроение господствовало у всех. Молча ожидали мы выхода Государя из кабинета. Его Величество в защитной рубашке появился за несколько минут до 8 часов. Он был бледен, его большие, красивые глаза смотрели не так, как всегда. Были видны и грусть и тревога. Государь обошел всех молча и только приглашенному командиру полка сказал несколько слов.
За столом рядом с Государем сел генерал-адъютант Иванов, и они весь обед тихо разговаривали между собою.
Когда вышли из-за стола и направились в зал, Государь подошел к дежурному генералу Кондзеровскому и сказал: «Я Вас прошу непременно сделать распоряжение относительно того лица, о котором я говорил Вам. Это поручение моей матушки, и я хочу непременно его срочно исполнить».
Генерал Кондзеровский сказал: «Слушаюсь, Ваше Величество, я немедленно отдам приказание».
Государь сделал общий поклон и ушел в кабинет.
Все стали расходиться. Ко мне подошел генерал-адъютант Иванов и сообщил, что наше общее желание удовлетворено: Государь повелел ему отправиться с Георгиевским батальоном сегодня в ночь в Царское и затем в Петроград для водворения порядка. Николай Иудович добавил: «Его Величество приказал побывать у него еще раз для дополнительных директив. «Ведь Вы уезжаете сегодня ночью в Царское, где будете 1-го марта», – говорил мне Государь. Дается ответственное министерство, послана об этом телеграмма в Петроград. Государь надеется, что это внесет успокоение и восстание можно будет потушить. А я все-таки опасаюсь, не поздно ли. Да и сам Государь, как Вы видели, сумрачен и очень тревожится. Я с Георгиевцами поеду прямо через Дно на Царское и Петроград, а Императорские поезда пойдут через Смоленск – Лихославль – Тосно на Царское».
Мы простились с Николаем Иудовичем, я пожелал ему успеха и сказал: «Бог даст, скоро встретимся в Петрограде».
«Дай Бог», – ответил генерал Иванов и, наклонив голову, торопливо пошел в кабинет Государя.
Часов в 11 часов вечера, когда я сидел у себя в комнате, ко мне вошел барон Штакельберг и взволнованным голосом сказал:
«Скорее собирайтесь. Мы сейчас уезжаем. Государь едет в Царское. Происходят такие события, что нельзя сказать, чем все это кончится. Правда, ответственное министерство, на которое согласился Его Величество, может поправить дело. На него только надежда, но все-таки очень тяжело».
Через полчаса мы уже переезжали в автомобилях в свой свитский поезд.
Вместе со мною в этом поезде ехали: командир собственного Его Величества железнодорожного полка генерал-майор Цабель, церемониймейстер барон Штакельберг, комендант поезда подполковник Таль{101}101
Таль Георгий Александрович фон – ротмистр л. – гв. Гусарского полка, позднее подполковник, комендант царского поезда. Участник Белого движения. С 1920 г. в эмиграции.
[Закрыть], начальник дворцовой охраны полковник Невдаров{102}102
Невдаров – полковник, начальник дворцовой охраны.
[Закрыть], затем офицеры конвоя, сводного полка, собственного жел. – дорожн. полка, чины канцелярии министерства Двора. Наш поезд должен был уйти раньше «собственного Его Величества» на час.
Весь этот вечер и почти всю ночь мы все не расходились и беседовали о нашем срочном отъезде и хотя выражали надежду, что предуказанный парламентский строй внесет успокоение в общество, но отошли мы из Могилева, после 2 часов ночи 28 февраля, с большой тревогой.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?