Текст книги "Крест в круге"
![](/books_files/covers/thumbs_240/krest-v-kruge-64240.jpg)
Автор книги: Дмитрий Герасимов
Жанр: Детективная фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 8 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
– Мои родители живы.
Однажды Бориса с Таратутой отправили в наряд по кухне. Они сидели рядышком на шаткой и грязной низенькой скамейке, молча соскабливали кожуру с кургузых черных картофелин и швыряли скользкие шарики в огромную кастрюлю с водой. Картошка то и дело норовила скользнуть по краю кастрюли, отскочить под плиту или запрыгать по полу.
– Мазила! – простодушно улыбался Игорь. – Смотри, как надо!
И он швырял свою очищенную картофелину. Когда «снаряд» попадал точно в цель и поднимал в кастрюле фонтанчик грязных брызг, мальчишки веселились от души.
– А что ты все время пишешь? – неожиданно спросил Таратута, совершив очередной меткий бросок. – В этой… в тетрадке своей.
– Да так… – неопределенно ответил Борис и опустил глаза. – Истории разные.
– Истории? – переспросил Игорь. – Это интересно, должно быть…
– Очень, – оживился Боря. – Знаешь, некоторые мои рассказы уже опубликованы, но самые интересные и самые важные я пишу в стол.
– Куда? – не понял Таратута.
– Это значит – для себя. Мне иногда кажется, что если бы меня лишили возможности писать, я бы умер…
– Это смысл твоей жизни? – серьезно спросил Игорь.
Боря растерянно и даже застенчиво пожал плечами:
– Не знаю…
Он никогда не задумывался над смыслом жизни. Это было что-то очень большое, серьезное и совсем взрослое, что никак не могло сравниться с его писаниной в клеенчатой тетради.
– Не знаю, – повторил он и вздохнул.
– У меня тоже есть свой смысл жизни, – тихо произнес Таратута и зачем-то пнул ногой гору картофельных очистков. – И цель… И я тоже готов умереть, но достичь ее.
Боря посмотрел на него с любопытством.
– Да? А какая у тебя цель?
Игорь не ответил. Он не спеша потянулся за новой картофелиной, повертел ее, рассеянно отколупывая пальцем прилипшие комки грязи, а потом неожиданно спросил:
– Дашь почитать? Ну эту… твою тетрадку.
На секунду Борис замешкался с ответом. Он в растерянности подбросил на ладони картошку и промямлил, не глядя на друга:
– Понимаешь… Это моя тайна.
– Понимаю, – заверил его Таратута. – Уж кто-кто, а я очень хорошо знаю, что такое тайна.
Боря колебался.
– А ты никому не скажешь?
– Могила! – Игорь красноречиво чиркнул большим пальцем по горлу.
– Ну ладно… – Борис тщательно вытер руки грязным полотенцем, извлек из-за брючного ремня скрученную в трубку тетрадь и протянул ее другу. – Только никому ни слова. Это мой… смысл жизни.
Таратута с интересом взял Борину драгоценность, подержал ее на ладони, будто взвешивая тайну, сокрытую в ней, потом развернул клеенчатый переплет, полистал страницы и с удивлением вернул обратно:
– Это все, что ты написал?
– Для себя, – уточнил Борис.
– А разве этого достаточно, чтобы быть писателем?
Боря убрал тетрадь обратно и пожал плечами:
– Не знаю. Наверное, важно, не сколько написано, а что.
Таратута помолчал, в задумчивости разглядывая свои руки.
– Я тебе тоже, Борян, расскажу свою тайну, – промолвил он почти шепотом. – Побожись, что и ты – могила.
Борис послушно повторил жест, который минуту назад видел в исполнении друга.
– Мне ведьма жизнь сломала! – выпалил Таратута.
– Как? – вырвалось у Бориса. – И тебе тоже?
Он не скрывал своего удивления и страха. «Как мы с ним похожи!»
Игорь задрал голову, словно для того, чтобы вдруг выступившие слезы вкатились обратно, и пояснил, срываясь на фальцет:
– Она лишила меня моих самых близких, самых любимых людей!
«Просто невероятно!»
– Она решила за меня мою судьбу. Решила, что я должен быть несчастлив! Иначе будет несчастным мой близкий человек – мой отец…
Боря слушал, широко раскрыв глаза и не смея пошевелиться.
«Бабушка говорит, что ты будешь таким же несчастным, как она. Ты будешь губить близких и родных людей своими пророчествами».
– Ее звали… Назима? – еле слышно выдавил он из себя.
Таратута будто очнулся от далеких, тяжелых, мучительных воспоминаний. Он мрачно тряхнул головой и принялся скоблить картофелину.
– Нет. У нее… другое имя.
Дни, недели, месяцы, стреноженные угрюмой и жестокой интернатовской дисциплиной, топили Бориса в беспросветном и скорбном одиночестве. Он пугался настороженных или презрительных взглядов, поэтому доставал свою заветную тетрадь либо глубокой ночью, ловя страницами скудный отблеск дежурного освещения, либо в минуты редкого классного уединения после подготовки домашних заданий. Он не мог не писать. Картины, одна ярче другой, вставали перед его мысленным взором, голоса и реплики, не слышные никому, кроме него, теснили в его воображении реальные диалоги и разговоры. Случалось, он едва успевал записывать то, что видел и слышал в своем таинственном, спрятанном от всех мире.
Иногда его навещал Циклоп. Свидания обычно проходили в тесной и душной комнате без окон, расположенной в торцевой части учебного корпуса. Иногда воспитаннику разрешалось посидеть с визитером на скамейке во дворе. Циклопу удавалось получить такое разрешение, и они с Борисом подолгу беседовали, греясь в закатных лучах ташкентского солнца, устроившись на липкой от свежей краски скамье, вкопанной у самой стены высоченного кирпичного забора.
Николай Давыдович, казалось, постарел за последнее время. Движения его стали еще более неловкими и грузными, а на лице залегла печать глубокой усталости. Борису почудилось, что учитель выглядит виноватым. Циклоп беспрестанно кашлял в ладонь, снимал и надевал без надобности очки, нервно теребил пуговицу на пиджаке. Кроме того, изменился и его голос. Он стал тихим, неуверенным и каким-то… угодливым.
– Ну, как ты, мальчик?
– У меня все хорошо, Николай Давыдович.
– Тебя не обижают здесь?
– Нет.
– Боря… Ты продолжаешь писать?
– Когда удается, Николай Давыдович.
– Знаешь, – голос Циклопа дрожал, – я хотел тебя попросить… Ты не пиши пока. Хотя бы ближайшее время.
Уже спустя полгода в «толстых» молодежных журналах стали появляться рассказы юного автора Бориса Григорьева.
А еще через некоторое время на последних полосах популярных газет замелькали хвалебные рецензии.
«Борис Григорьев, – говорилось в одной из них, – пример творчески одаренного комсомольца, способного показать своему поколению, каким мудрым, справедливым и надежным должен расти будущий строитель коммунизма. Поначалу читатель может ошибочно решить, что автору не чужды элементы мелкобуржуазной рефлексии. Но на деле все оказывается иначе: герой Григорьева – по-настоящему положительный. Он находит в себе силы побороть внутренние болезненные позывы к самокопанию и понимает, что, только собрав волю в кулак, только подставив лицо и грудь воздуху пролетарской свободы, можно сообща строить светлое будущее…»
В другой статье делалось смелое предположение:
«Молодой автор Борис Григорьев (и это очевидно из его рассказов) – мальчик из крепкой советской семьи. Из такой семьи, про которую с гордостью говорят – ячейка общества. С юных лет родители своим примером воспитывали в Боре уважение к труду, гордость за свой народ, целеустремленность и неуспокоенность в решении сложных задач».
«Одаренный комсомолец» читал все это, сидя на железной кровати с провисшими пружинами, съежившись в бледном пятне дежурной лампы, запертый в четырех стенах сурового заведения, похожего на тюрьму.
– Откуда они это все берут? – недоумевал Боря в разговоре с Циклопом. – Неужели все, о чем говорится в статье, они увидели в моем маленьком рассказе про мальчика, который страдает от того, что у него нет друзей? Или в другом рассказе про то, как погибли его родители?
Николай Давыдович мрачно шуршал газетой. Наконец он сложил ее вчетверо и вежливо поинтересовался:
– Можно, я возьму себе на память эту статью?
– Конечно, берите, Николай Давыдович, – обрадовался Борис. – У меня таких еще полтумбочки.
– Скажи мне, Боря, – Циклоп стал строг, – ты ведь уже не боишься, что люди возненавидят тебя? Ты не веришь, что являешься причиной несчастий и катастроф?
Мальчик пожал плечами.
– Кстати, – спохватился Циклоп, – а ты действительно страдаешь?
Боря вопросительно уставился на учителя.
– Я – про твой рассказ, в котором у мальчика не было друзей, – пояснил тот.
– Ах, это… – улыбнулся Борис. – Сейчас уже не страдаю, Николай Давыдович. Потому что у меня здесь есть друг!
– Вот как, – обрадовался Циклоп. – Кто же он?
– Его зовут Игорь Таратута. Мы с ним очень похожи. Даже внешне. А еще – он мой Данко.
– Данко? – удивился Николай Давыдович. – Почему Данко?
Борис замялся. Казалось, он проговорился о том, о чем хотел промолчать.
– Ну, – протянул он неопределенно, – я его так вижу.
– Ты видишь его с сердцем в руке? – уточнил учитель.
– Не с сердцем… – нехотя поправил Борис. – С огнем.
Он опасался, что Циклоп встревожится от этих признаний. Но тот оставался невозмутим. Казалось, он был занят какой-то собственной недосказанной мыслью. Поэтому лишь рассеянно пробормотал:
– Надеюсь, твой Данко ничего не подожжет.
– Подожжет, – громко возразил Борис и сам испугался своих слов. – Он уничтожит своим огнем Африку, Америку, Австралию и даже Антарктиду.
Циклоп посмотрел на него как-то странно.
– Скажи, Боря, – произнес он вдруг, – а в интернате знают о том, что ты уже достаточно известный, набирающий популярность писатель?
Бориса этот вопрос заставил нахмуриться.
– Вообще-то, – сказал он расстроенно, – у меня прозвище Писатель… Но про мои публикации в журналах здесь не знают…
– Или не хотят знать, верно? – закончил его мысль Николай Давыдович.
Боря кивнул.
– Здесь презирают писателей.
– Вот что, – Циклоп поднялся со скамейки, – ты не показывай никому свои рассказы. И статьи в газетах не показывай.
Мальчик смотрел на него с непониманием.
– Видишь ли, – учитель поправил очки, – есть люди, которым претит чужой успех, которых раздражает чужой талант. Я полагаю, что ты можешь осложнить себе жизнь, окружая себя завистниками и насмешниками. Я очень волнуюсь за тебя, мальчик. Ты… дорог мне.
Глаза Бори заблестели. И у Циклопа предательски зачесался нос, а единственный глаз под стеклянной линзой заволокло соленой сыростью. Мальчик неуверенно подался вперед и ткнулся лицом в пиджак своего большого друга. Тот стоял, сопя носом, гладил Бориса по темным, мягким волосам и смотрел куда-то вдаль невидящим взглядом.
На прощание они пожали друг другу руки. Как мужчина мужчине. У самых ворот Циклоп обернулся, что-то вспомнив.
– Боря! – крикнул он весело. – Завтра я увижу Руслана Руслановича – твоего преподавателя из Дворца пионеров. Что-нибудь передать ему?
– Большой привет! – в тон учителю прокричал Борис. – Потом, словно что-то сообразив, добавил: – И благодарность! Огромное ему спасибо!
Уже оказавшись на улице, на полпути к автобусной остановке, Николай Давыдович остановился, покачал головой и вздохнул. Затем он вынул из кармана сложенный вчетверо газетный лист, бросил его в урну и зашагал дальше своей грузной неторопливой походкой.
На следующий день Борис узнал, что встреча Циклопа с Русланом Руслановичем так и не состоялась. В тот самый момент, когда вчерашняя беседа подходила к концу и Николай Давыдович уже поднялся с горячей от полуденного солнца скамьи, на другом конце Ташкента треснула подмытая стремительными потоками воды опора дамбы. Десятки людей, стоявших на ней и любовавшихся грандиозным гидросооружением, в один миг оказались в крошеве из скрежещущего, обваливающегося рваными ломтями бетона. Еще через мгновение их поглотил грязный бурлящий водоворот. Вода, спасительная и желанная в этом оазисе посреди жаркой пустыни, в одно мгновение стала губительной и безжалостной.
Среди экскурсантов на дамбе стоял и Руслан Русланович. Он привел с собой пионеров – участников «Литературных четвергов».
Боря был потрясен этим известием.
– Какое несчастье! – громким шепотом сказал он Таратуте. – Столько людей погибло!
Шел урок географии, и Борин друг мрачно сидел за партой, устремив невидящий, прищуренный взгляд в одну неподвижную точку. Пять минут назад Светлана Андреевна – миловидная, белокурая молодая учительница – вызвала Игоря к доске, но тот отказался отвечать урок. Он сидел молча, поджав губы и сцепив руки перед собой на столе.
– Значит, опять двойка, Таратута, – резюмировала Светлана Андреевна.
Этот непонятный никому номер Игорь выкидывал всякий раз, когда шел урок географии. И каждый раз молодая учительница, словно соревнуясь в упрямстве со своим учеником, начинала урок именно с него.
– Таратута нам сейчас ответит… Таратута продемонстрирует нам, как он усвоил тему предыдущего занятия… Таратута расскажет нам о том…
Игорь бледнел, зло щурил глаза и отворачивался к окну.
– Не выучил, Таратута? – расшифровывала его поведение учительница.
– Я не буду отвечать… – коротко, но твердо бросал мальчик и еще больше бледнел.
– Почему? – допытывалась Светлана Андреевна.
Но Игорь больше ничего не объяснял.
– Значит, опять двойка, Таратута, – растерянно разводила руками женщина. – Не знаю, как ты закончишь полугодие. Переэкзаменовка – это… это карцер, Таратута!
Светлане Андреевне и самой было жутко произносить такую угрозу. Учительница с недоумением и мольбой вглядывалась в глаза мальчика, но ничего в них не видела, кроме ненависти или холодной решимости.
«Зачем он так? – размышляла она. – Неглупый, начитанный парень… Сам не знает, что творит…»
– Несчастье? – прошипел Таратута и повернулся к Борису. – Жаль, что ее не было на той дамбе!
Боря бросил быстрый взгляд на учительницу, которая что-то объясняла, водя указкой по карте, и пробормотал в недоумении:
– За что ты ее так ненавидишь?
Таратута оскалился:
– Дурак. Ты так ничего и не понял. Это – она.
– Что – она? – прошептал Борис и почему-то похолодел.
– Ведьма!
После урока Игорь отозвал друга к окну и, опершись на подоконник, долго молчал. А потом неохотно признался:
– Я тебе не все рассказал в прошлый раз… Понимаешь, вот уже много лет она специально мучает меня. Сначала разрушила мою жизнь, убила мою семью, а потом принялась за меня…
– Что ты говоришь?! – испугался Борис. – Убила семью?
Таратута передернул плечами, как делал всегда, когда друг его не понимал.
– В переносном смысле, чудак. Хотя… Может быть, и в прямом.
Он провел ладонью по стеклу, шмыгнул носом и недвижимо уставился в окно, как будто это помогало воспоминаниям.
– Мой отец… Я всегда любил его. И гордился им. И мама всегда любила его. – Игорь сглотнул комок в горле и продолжил с горечью: – Отец вернулся с фронта… не один. Он привез с собой женщину. Моложе себя на десять лет. Она стала его женой. Там, на войне… А мама ждала его. Она все глаза выплакала, перечитывая его письма, она рассказывала мне, какой он герой – мой отец. И вот он вернулся. С медалями и… с новой женой. А мама… Мама больше не плакала. Она перестала выходить из дома. А потом… сошла с ума от горя. Ее увезли в больницу ранним утром. Навсегда. Отец узнал и хотел взять меня к себе жить. Но эта… ведьма… запретила ему. Она убедила отца, что в интернате, где она учительствует, мне будет хорошо. Она решила за меня мою судьбу. Решила, что я должен быть несчастлив!.. Иначе будет несчастным мой близкий человек – мой отец! Она лишила меня моих самых близких, самых любимых людей!
Борис слушал друга раскрыв рот. Выходит, не было никакой ведьмы! Не было фатальных и жутких пророчеств. Не было страшного дара, которым наделила старуха маленького мальчика. Все в жизни у Таратуты было совсем не так, как у него! Но тоже – печально…
Как-то спустя месяц после этого грустного разговора на уроке геометрии Игорь многозначительно пихнул Бориса локтем в бок:
– У меня появился шанс!
Боря испуганно покосился на учителя и переспросил одними губами:
– Шанс?
– Да, – кивнул Таратута, и его маленькие глазки сверкнули дьявольским огнем. – Сегодня я отомщу ведьме!
Борис вздохнул.
– Я догадываюсь, что ты хочешь сделать… Думаю, это глупо…
– Мне понадобится твоя помощь, – перебил Игорь. – После уроков, на построении отзовись на мою фамилию. Мне нужно задержаться.
– Это глупо, – настаивал Борис.
Вчера в каптерке он видел, как Таратута поймал мышь и посадил ее в стеклянную двухлитровую банку. А еще он обнаружил, что кто-то свинтил с радиатора отопления «барашек» – круглую ручку вентиля.
– Ты хочешь привязать «барашек» к мыши и подбросить Тамаре Андреевне? Глупо…
– Григорьев! – оборвал его шепот учитель математики – полный, вечно потеющий мужчина с глубокими, похожими на шрамы морщинами вдоль мясистого, тяжелого носа. – Не наговорился, писатель? Еще одно взыскание – и проведешь остаток дня в «мешке»!
Борис похолодел от ужаса. Не было ничего страшнее «мешка». Провинившегося воспитанника пеленали грязными простынями так, что он не мог шелохнуться, снимали с него штаны и прикрепляли к мошонке бельевую прищепку. Через два часа мучений и стенаний воспитанник уже ничего не соображал от боли, а мошонка багровела и распухала, как бычий пузырь.
После занятий, перед тем как отправляться в спальный корпус, воспитанники выстраивались вдоль стены в два ряда и нетерпеливо переминались с ноги на ногу, будто готовясь к длинному прыжку. Сухой, как отломанная ветка чинары, воспитатель слюнявил пальцы, листая журнал, водил треснутым ногтем по кривым рукописным столбцам и хрипло выкрикивал фамилии, делая ошибки почти в каждой из них. Время от времени он поднимал голову и близоруко щурился, вглядываясь в уставших мальчишек.
– Рахмонов!
– Я… – лениво отзывался голос из строя.
– Редькин!
– Родькин, – поправлял кто-то.
– Рот закрой! – поднимал голову воспитатель, ища глазами наглеца. – Надо отвечать: «Я»! Поняли, дебилы? Наплодили вас, козлов!
– Я!
Гогот в строю. Это Козлов откликнулся на свою фамилию.
– Рты позакрывали! Румянцев!
– Я… – Лопоухий сосед Бориса стоял, прикрыв по привычке ладонями пах.
Краем глаза Борис видел, как Игорь присел на корточки во втором ряду у самой стены и на четвереньках выполз из строя.
– Куда? – зашипели стоявшие с краю.
– Рты позакрывали! – Воспитатель опять поднял голову. – Доиграетесь! Стулов!
– Я!
Перед тем как скрыться за углом скрипучего коридора, Игорь поискал глазами Бориса и беззвучно, одними губами произнес:
– Цель жизни…
– Шельма! – деловито продолжал воспитатель, делая ногтем пометки в журнале.
– Стельмах… То есть – я!
– Тру-та-та!
– Я! – невнятно пискнул Борис, даже не помышляя поправить воспитателя.
«Ошибка в фамилии Таратута сейчас как нельзя кстати, – сообразил он. – В крайнем случае, скажу, что ослышался, если заметят подвох».
Свернув за угол, Игорь огляделся по сторонам, выпрямился и бросился во весь дух по длинному, пустынному коридору учебного корпуса. С шумом пронесся мимо дверей кабинетов и классных комнат. Шаткий дощатый пол стонал под ногами.
Он остановился у двери с потемневшей и почти не читаемой табличкой «География», на мгновение задержал сбивчивое дыхание и прислушался. Никого. Только где-то в другом конце здания, а может, в другой жизни, хриплый монотонный голос неправильно выкрикивал фамилии.
Вдруг на лестнице в торцевой части коридора послышались шаги. Кто-то быстро, уверенными шагами поднимался на второй этаж – прямо туда, где затаился под дверью географического класса злостный нарушитель дисциплины Игорь Таратута. Нужно было спешить. Казалось, еще мгновение, и кто-то, начальственный и злой, появится в коридоре, обнаружит сбежавшего мальчика, побледнеет от негодования и прошипит яростно:
– Таратута! Два часа «мешка»!
Игорь приоткрыл дверь класса и тут же закрыл ее. Секунды ему хватило, чтобы убедиться: Светлана Андреевна на месте. Учительница сидела за столом, углубившись в чтение, и даже не подняла головы на шорох открывающейся двери. Отскочив в сторону, прижимаясь к стене и не сводя глаз с лестничного марша, Таратута нащупал за своей спиной ручку другой двери, ведущей в душную и пыльную подсобку. Он нередко заглядывал в эту забытую всеми каморку, превращенную в кладовку, и научился быстро открывать нехитрый замок при помощи короткого карандаша. То, что домовитый завхоз поместил сюда вчера днем, и навело мальчика на мысль о безотлагательном мщении.
Игорь дернул дверь, и на пол вывалился сложенный вдвое кусок картона, которым мальчик накануне предусмотрительно зажал язычок замка.
«Это чтобы не возиться с карандашом, когда придет время действовать», – решил он.
Вчерашняя маленькая хитрость оказалась сейчас спасительной: едва Таратута скрылся в темной утробе подсобки, как в коридоре появился рыжий человечек – злой гений Бори Григорьева. Он остановился возле кабинета географии и подозрительно прислушался. Вдруг дверь с шумом распахнулась, и рыжий от неожиданности отпрянул назад. На пороге стояла Светлана Андреевна.
– Ах, это вы, Владимир Ильич, – улыбнулась она. – А я думаю: кто это шуршит за дверью?
– Здравствуйте, – промямлил тот. – Вот… знаете ли…
– Зайдете? – кокетливо пригласила учительница. – Или будете под дверью маяться?
«В конце концов, – решила она, – можно и пофлиртовать немножко с этим… рыженьким. Выгодно для карьеры…»
Неизвестно, что по этому поводу было написано в заветной тетради Бориса Григорьева. Неведомо, каким образом судьба сначала принесла маленького рыжего человека прямо к кабинету географии, а потом заставила согласиться с предложением «не маяться под дверью». Ведь он спокойно мог отказаться…
В кромешной тьме Таратута, кряхтя и постанывая от натуги, развернул и прислонил к стене здоровенный газовый баллон, пристроенный сюда на время домовитым завхозом. Мальчик долго возился в темноте, пытаясь нащупать вентиль и определить, куда направлен носик крана. Потом Игорь достал из кармана «барашек», насадил его на холодную шейку вентиля и попытался повернуть против часовой стрелки. Ладонь обожгло болью, но упрямый «барашек» не сдвинулся с места. Таратута менял руки, налегал всем телом, набрасывал край рубашки, чтобы удобнее было ухватиться, но кран не поддавался.
– Давай же… давай же, гад! – От досады мальчик кусал губы. Слезы сами собой брызнули из глаз, защекотали щеки. – Ну, миленький, ну прошу тебя…
В отчаянии он вцепился в ручку крана немеющими от боли пальцами и, упершись грудью в вентиль, наклонился всем корпусом влево. И кран сдался. Ядовитая и страшная струя, похожая на гигантскую змею, со свирепым шипением вырвалась на волю. Свистящий газ ударился в стену, за которой о чем-то мирно беседовали ведьма с карликом, и разлился удушливыми, ледяными волнами по всей кладовке. Таратута слушал эту змеиную музыку и скалился в страшной, совсем не детской улыбке. Непослушными пальцами он оттянул карман рубашки и извлек одну-единственную сломанную спичку. Потом стащил с себя ботинок и, зажав его под мышкой, принялся чиркать ею по кромке каблука. Обломок спички сломался еще раз пополам, и крохотный его кусочек с головкой еще не стершейся серы упал под ноги Игорю и сгинул в темноте. Таратута рухнул на колени и, ткнувшись лицом в пол, принялся шарить вокруг себя руками. Змеиное шипение стало невыносимым, оно заставляло дрожать каждый нерв, наполняло собой каждую клеточку, сворачивалось удушливыми кольцами в темноте и падало на пол рваными, тяжелыми хлопьями.
Пальцы Игоря нащупали крохотный кусочек чего-то, напоминавшего сломанную спичку. Не раздумывая и не примеряясь, вытянув перед собой руки на манер человека, боящегося запачкаться в собственной стряпне, он чиркнул этим невесомым кусочком по ботинку.
Стало очень светло и тихо. На один миг. Но этого мгновения хватило, чтобы обжигающе-ледяная змея стремительным броском юркнула через горло и мозг в самое сердце. Там она сжалась в комок, а потом выпрямилась и рванулась на свободу, разрывая плоть и выталкивая куда-то высоко-высоко маленькую испуганную душу.
От взрыва разлетелись на куски стекла во всех этажах спального корпуса. Борис вздрогнул и вскочил с табурета, стараясь не верить предчувствию.
В соседнем корпусе вовсю полыхал пожар. Свирепый вихрь закрутил в прожорливом чреве половину второго этажа школьного здания. Хвостатый огненный змей вывалился из окна географического кабинета, а потом замелькал ослепительно-красной чешуей в окнах соседних классов. Он пожирал двери, рамы и деревянные перекрытия, рушил фанерные перегородки и плавил внутренности этажа. Одной из первых в этом огненном вареве погибла огромная географическая карта, занимавшая полстены. В один миг превратились в пепел Африка, Америка, Австралия и даже Антарктида…
Слух о страшном происшествии, унесшем жизни ребенка и двух сотрудников интерната, распространился по городу с необычайной быстротой. Ташкентцы на все лады обсуждали эту трагедию, силясь домыслить, придумать настоящие причины, приведшие к ней. Горисполком назначил специальную комиссию по расследованию происшедшего. Очень скоро она сделала вывод, полностью совпадавший с мнением прокуратуры: «несчастный случай, обусловленный спецификой учреждения». За выводом последовало незамедлительное решение: «усилить режим интерната, всеми средствами укрепить и ужесточить дисциплину».
В условиях этой, еще более «ужесточенной дисциплины» Борису предстояло прожить долгих четыре года.
Его одним из первых допрашивали двое серьезных молодых людей с неподвижными, строгими лицами.
– Таратута был твоим другом?
– Да.
– Ты знал о готовящемся преступлении?
– Нет, не знал.
– Как же так? Вы были близкими друзьями, и он тебе ничего не рассказывал?
– Рассказывал.
– Что именно?
Борис молчал. Молодые люди не повышали голос, не раздражались и не угрожали. Они спокойно, методично, на протяжении нескольких часов повторяли одни и те же вопросы:
– Нас интересует, что именно тебе рассказывал Игорь Таратута. Вопрос понятен?
Борис помедлил в нерешительности.
– Понимаете… – сказал он очень тихо, – я не одобряю поступок моего товарища. Я считаю его неправильным. Но я знаю о причинах, толкнувших Таратуту на этот шаг…
«Прости меня, Игорек, я должен открыть им твою тайну. Иначе они никогда не поймут тебя!»
Молодые люди переглянулись и наклонились через стол к Борису.
– Что же это за причины?
– Отец Игоря, герой-фронтовик, привез с войны другую женщину. Светлану Андреевну, учительницу географии. Она стала его женой и – соответственно – причиной того, что разрушилась крепкая советская семья. Мать Игоря не выдержала измены и сошла с ума от горя. А Игоря… отдали в интернат. Таким образом, он потерял и отца и мать. У него были причины ненавидеть эту женщину – нашу учительницу…
Один из молодых людей встал из-за стола, медленно подошел к Борису и, наклонившись, громко, с расстановкой, проговорил ему в самое ухо, делая ударение на каждом слове:
– Отец Таратуты не возвращался ни с какой войны… И не привозил с собой никакой женщины… По той простой причине, что у Таратуты никогда не было отца. У него была лишь мать-алкоголичка, которая сдала его в детский дом, когда твоему другу был год от роду…
Он выпрямился и небрежно похлопал Бориса по щеке:
– Ступай обратно в корпус, дебил…
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?